Текст книги "Телохранитель (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Пуля лежит на газоне, нескладно растянувшись в забавной позе. Гамак раскачивается над её головой, часть волос взмывает вверх, запутавшись в плетении каната. Я не двигаюсь. Я не её телохранитель. Да и нервировать её опасно.

– Мам! – вскрикивает Вера.

– Все нормально, – отвечает хрипло.

Краем глаза вижу, что поднимается и ложится обратно. Счет только на два, чтобы не засмеяться: девочка, террасная доска. Уверен, у Пули счет только на один: в томик Шекспира. Иначе бы она уже кричала, видя, как коротким припадком бьется мой подбородок и плечи, хоть я и держусь изо всех сил. Немного выжидаю, потом снова меняю счет на три. Стискиваю губы в плотную линию и снова на неё смотрю. Тело не желает слушаться и всё равно меня выдает, ведь грудь никак не хочет успокаиваться и едва уловимо трясётся. Она на меня не смотрит, как я и предполагал, делает вид, что читает. Только глаза направлены в одну точку. Издаю негромкий хрип, прочищающий горло, и зеленые глаза мгновенно отзываются. На этот раз наши взгляды сцепляются меньше, чем на секунду, но я всё равно заметил, как ярко горели её зрачки, а после – Пуля снова уставилась в книгу, сморщила нос и закусила нижнюю губу, в широкой, довольно искренней, совсем девчачьей улыбке.

Глава 7

Полина

– Что сказал врач? – Юра не поднимает глаз от тарелки, ковыряясь вилкой в ризотто.

– Пока ничего, – отвечаю холодно, – Сдала анализы. Тебе тоже придётся сдать.

– Нужно сразу узнать про ЭКО, возможно мы просто теряем время.

Я замираю с ножом в руке, но вспоминаю, что стараюсь не подавать вида, что эта тема слишком сильно меня триггерит, и отрезаю от отбивной ещё один кусок.

Вера жуёт с аппетитом. Сегодня у нас семейный ужин, ведь Юра подозрительно рано вернулся с работы и этим ужасно испортил мне настроение. Я собиралась выйти во двор вместе с Верой, а теперь меня ждёт вечер в узком семейном кругу.

Обычно это выглядит, как сцена из фильма про сумасшедший дом: гостиная, Юра сидит в дальнем кресле, пьет виски и тянет сигару, пролистывая газету, звучит что-то мелодичное, Вера кружится по середине комнаты на ковре, в ней слишком много энергии, она готова танцевать под любую музыку, а я сижу на диване, смотрю в телефон и о чем-нибудь думаю.

Вера сказала, его зовут Андрей. Он ей понравился. У него грустные глаза необычайного голубого цвета, тонкие шрамы на лице и вековой, въевшийся загар. Красивые кисти рук, совсем не военные. Представила, что мою грудь могли бы сжимать такие кисти. Упала с гамака. Но как влажную фантазию перед сном оставить можно.

В фантазиях вообще – всё, что угодно, в жизни – никогда. Не потому что я такая правильная и порядочная, просто знаю, что если я однажды изменю Юре – в ту же ночь буду упокоена где-нибудь под бетонным фундаментом одной из Московских новостроек. Уверенна, за предательство Юра способен убить. Я под колпаком. В клетке есть иллюзорная дверца, но из неё никак не выбраться. Конечно же, он не пасёт меня сам, на него работает целая куча людей, которых Юра называет «служба безопасности». Камера на камере, в каждой комнате, не считая спальни, и даже в коридорах. В каждой тачке стоит ГЛОНАСС, и однажды мне пришлось объясняться, почему я очень долго стояла около какого-то странного дома, где нет ни салона красоты, ни ресторана. Вообще-то, я просто остановилась и плакала, но тогда выдумала какую-то причину. Если я езжу по глупым, бабским заведениям или подругам – никаких вопросов, но стоит появиться новой локации, Юра тут же спрашивает как прошел мой день и чем я занималась. Наверное, служба безопасности докладывает о подозрительной активности. Почти уверена, что мой телефон слушают. Зачем? Просто так! Потому что такая натура: управлять, повелевать и контролировать, чтобы все были под присмотром и даже не замышляли ничего дурного против этого святого человека.

Сегодня я очень рисковала, переглядываясь с новым охранником. Знаю, что камеры не берут так крупно, чтобы поймать то, что видно вблизи. Но есть такие вещи, которые вообще не поймать, даже самому опытному наблюдателю. Единственное место, куда Юре не дано пробраться, со всеми своими шпионами и связями – моя голова, молчу про сердце. И с этим я рискую особенно.

* * *

Юра отправляет Веру спать. Опасно. Знаю, что ещё несколько часов мы проведем в гостиной, пока не разбредётся прислуга и наш маленький городок не погрузится в сон. Дальше всё зависит от того, захочет он или не захочет. Слава Богу, в нынешнем возрасте тестостерон медленно ползёт вниз, ежедневного секса ему не требуется. Да и я уже приелась. Но сегодня всем своим нутром чувствую подвох, плюс Юра прилично выпил. Веду себя как можно тише, почти не дышу. Не знаю, что со мной происходит в последнее время. Но каждая близость ощущается как насилие, хотя он не чужой мне человек и я не могу назвать его грубым. Но от его вида и запаха его кожи у меня круглосуточная изжога, которая застряла в горле и жжет весь позвоночник.

– Пойдем спать, – говорит, убирая свежие газеты в стопку и осушает последние капли в бокале.

По спине бежит холод, но я поднимаюсь. Шанс ещё есть. Он идёт по лестнице вслед за мной, медленно, вразвалку, раскачивая перила. Я сразу занимаю ванну. Моюсь так долго, что от горячей воды кожа становится красной, а подушечки пальцев сжимаются в кудрявую гармошку. Шанс всё ещё есть. Срабатывает через раз.

Выходить всё же приходится. Я облачаюсь в белую, короткую, шелковую пижаму и выбираюсь из ванной буквально на цыпочках. Юра лежит на боку, лицом к окну, в комнате абсолютно темно. Чувствую себя частью разведывательной группы, пока беззвучно передвигаюсь к своей половине кровати, бесшумно опускаюсь на край, и зажмурившись, аккуратно забираюсь под одеяло. Позвоночник уже немеет, а я вслушиваюсь в звуки ночной комнаты, ловя каждый случайный треск за окном и стук ветки по стеклу. На второй половине кровати тишина, но радоваться пока рано. Я буду в безопасности только когда услышу храп, а пока реагирую на каждый шорох, глядя в темное, беззвездное небо. По комнате рассеивается запах перегара, от этого тут же просыпается обещанная изжога.

Сегодня Чудовище слишком сильно мотает мне нервы, потому что заветный храп я слышу только через несколько часов. Звезд так и не видно, а изжога внутри из иллюзорной перешла в совершенно реальную. Скорее всего, в этом виноват стейк. Понимаю, что теперь можно расслабиться и уснуть, но противное жжение даже не дает выдохнуть. Придется спускаться в кухню за молоком.

Встаю с кровати и выхожу из спальни прямо в полупрозрачном пижаме. Я не боюсь ни с кем встретиться, по ночам этот дом вымирает. В нём ночует всего четыре человека: наше счастливое семейство и Клара, в соседней от Веры комнате. Все остальные приходят рано утром, через черный вход. Сегодня длинные, темные коридоры кажутся особенно холодными, либо я слишком быстро двигаюсь и подрагиваю от порывов воздуха, которые создаю сама. Два поворота – и я в столовой, еще один – и я в общей кухне. Мгновенно дёргаюсь, как ошпаренная, застав у холодильника ночного гостя. Я застукала его с поличным, он даже не успел закрыть дверцу. Комнату освещает полоска узкого света и едва заметный под потолком маленький, мигающий красный огонек камеры видеонаблюдения. Он тоже не ожидал здесь меня увидеть. В два часа ночи, в прозрачной пижаме. Впервые я вижу его не в строгом костюме. Я ненавижу строгие, деловые костюмы. На нём обычная черная футболка, открывающая мощные бицепсы и темное трико, ступни голые, на шее висит двойной, металлический, армейский жетон, в руке зажата бутылка молока. Впервые я сталкиваюсь с паранормальным – почти уверена, что в эту секунду расщепляется время: красная лампочка будто зависает в очередном моргании, сердце останавливает ход, дыхание обрывается на полу вдохе. А потом время снова срывается с места, и я сдаю назад, скрестив на груди руки. Но это точно произошло! Иначе, я бы не смогла так хорошо его рассмотреть, ведь эта секунда длилась ровно столько же, сколько и днём, когда мы переглядывались.

– Ночью сюда нельзя, – говорю отчего-то злобно.

– Извините, не знал, – Андрей опускает голову и пятится к выходу.

– Молоко оставь, – делаю два шага назад, к столовой.

Бутылка опускается прямо на пол, кухонная дверь хлопает. Пять-шесть секунд общего времени, не больше… И ни одна камера не поймает мою слегка приподнимавшуюся в волнении грудь.

Глава 8

Андрей

Я работаю у Шереметьевых десять дней, и официально нарекаю этот день самым чокнутым из всех предыдущих. Сижу в своем деловом костюме и галстуке на идеально выстриженной, сочной, зеленой траве, широко разведя полусогнутые ноги в стороны, и катаю футбольный мяч Вере, которая сидит в похожей позе, но с прямыми ногами, буквально в двух с половиной метрах от меня, напротив. Клара стоит у стены особняка, одной рукой навалившись на фактурное здание, второй – держится за сердце. Вера совсем её загоняла, но не хочет заходить домой, потому что по времени у неё прогулка. Пуля гулять не вышла, но её присутствие слишком хорошо ощущается.

Перед тем, как снова прокатить мяч по траве, смотрю на наручные часы. Один час, сорок минут. Ровно столько мы гуляем. Ровно столько из окна спальни Мисс Воронеж на всю огромную территорию звучат «Желтые Тюльпаны». Раз за разом, без передышки. В целом, музыка из советских кинофильмов была не так плоха. Мне кажется, скоро у меня начнется нервный тик. Вера тоже танцевала буквально первые три-четыре подхода, и судя по лицу, тоже устала это слушать.

– Мама любит Наташу Королёву? – спрашиваю нахмурившись.

– Нет, мама не любит Клару. А вот Клара не любит Наташу Королёву, – Вера жмет плечами.

Так и знал, что у данного перфоманса есть свой смысл.

– Почему?

– Они сегодня поссорились, – безэмоционально отвечает малышка и даёт мне новый пас, – И с папой поссорилась. И вообще, мама сегодня со всеми поссорилась.

Сразу чувствуется, что у ребёнка выходной и она успела наслушаться.

– Почему? – говорю я.

– Её гулять не пустили, – вздыхает Вера, а у меня вырывается короткий, ироничный хмык, заглушаемый «Желтыми Тюльпанами», – У неё насморк. Клара сказала, что мне нельзя заражаться, потому что грипп ходит, свинячий. А мама сказала, что сами они свинячии, и она никуда не ходит, чтобы им заразиться. Просто уснула с открытым окном и замерзла, и вообще может не подходить ко мне близко и не целоваться. А её все равно не пустили.

– А что будет, если не слушаться и спуститься? – запускаю мяч ещё медленнее.

– Не знаю… – вздыхает Вера, – Папа будет ругаться и вредничать, мама будет плакать.

– М…

Видимо, настроение у Пули сегодня особенно зловредное, потому что досталось и мне. Она ни разу не выглянула, хотя в последние несколько дней я всегда видел её в окне: утром, по дороге к крыльцу, за Верой, и вечером: в том же направлении. Плюс, они всегда выходили в сад, хотя бы на полчаса. Работала схема со счетом на восемь, когда Мисс Воронеж достается времени в четыре раза больше, чем Вере. Но я ощущаю себя в полной безопасности, ведь мне выдали черную кепку с козырьком и пафосной надписью «security».

О том, что у нас закрутился роман никто не знает. Вообще никто, даже сама Пуля. Возможно, догадывается, но я не уверен. Наши взаимоотношения настолько платонические, что мы даже не здороваемся, просто продолжаем играть в гляделки. Впервые за долгое время у меня хорошее настроение. Всё настолько забавно, что очень сложно не улыбнуться. Я видел господина Шереметьева всего несколько раз, и у меня нет никаких сомнений: даже если… когда-нибудь… и как-нибудь… мне тут же открутят голову. Возможности остаться наедине, чтобы хотя бы перекинуться парой слов – вообще нет, во дворе всегда есть люди и, как минимум, Вера, входить ночью в дом, чтобы ещё раз случайно столкнуться, – нельзя. А настроение всё равно хорошее.

Не выдержав, Клара идёт к крыльцу, скрываясь в дверном проёме. Как по заказу, «Желтые Тюльпаны» звучат намного тише, значит Пуля всё-таки за нами шпионила и точно видела, что я всё время поднимал голову к её окну. Вера совсем потеряла интерес к игре, вяло катает мяч и зевает, а потом поднимается с травы и отряхивает розовые лосины. Я встаю вслед за ней, чтобы проводить до двери, бросив в окно последний взгляд. В обозрительной видимости комната пуста.

Медленно плетемся к дому, шаг в шаг, Верин локоть задевает мою ногу, а бесячая музыка девяностых до сих пор играет где-то на подкорке.

– Желтые тюльпаны… – тихо, под нос пропевает Вера.

– Оу-о, – так же тихо добавляю я.

* * *

Говорят, американцы используют специальные секретные методики для создания элитных военных ботальонов, отличающихся особой выдержкой и подготовкой. Ставят эксперименты над психикой бойцов и манипулируют сознанием: дают психотропы, бьют током, вводят в коматозное состояние, а потом программируют на какую-нибудь кодовую фразу или песню, зацикленную многократно. При необходимости, эта песня или фраза будет звучать из динамиков, убирая неврозы и страх. Говорят, что такие бойцы настолько зомбированы, что в них полностью стирается инстинкт самосохранения, и на поле боя им нет равных, потому что они совсем не боятся за свою жизнь и готовы сражаться даже с четырьмя простреленными конечностями, до тех пор пока пуля не войдет прямо в лоб. Всегда считал, что это просто армейская байка и полная чушь. Теперь думаю, что в теории – возможно.

«Желтые тюльпаны» звучат в голове уже сутки. За это время не поймал ни одного военного флеш бека, сплошь: зеленые глаза, капли прохладной воды, струящиеся по горячей шее, острые колени под тканью юбки и плохо спрятанная улыбка. Даже сейчас, сидя в Центре детского развития, в ожидании Веры, я думаю не о том, как комично выгляжу, примостившись на маленьком детском стуле, со своим ростом и комплекцией, а о Пуле. Диваны заняты, пришлось расположиться здесь, за столиком с карандашами, раскрасками и цветной бумагой. Руки двигаются сами собой. Что это, если не зомбирование? Через плечо наблюдаю за тем, как на меня смотрят ожидающие детей мамаши. Согласен. Взрослый дядька в деловом костюме и непослушным, желтым листом в руках, выглядит очень странно. Но «Тюльпаны» звучат, а пальцы – делают. А кому? Зачем? Не так уж и важно.

Выходит совсем непохоже, я не умею складывать оригами, но заняться здесь всё равно нечем, и я раз за разом разбираю бумажный цветок и пробую пересобрать что-то более внятное.

В какой-то момент даже выходит, но я все равно ломаю конструкцию, чтобы взять дополнительный отступ и лучше согнуть лепестки.

Вера выходит из кабинета предшкольной подготовки в тот момент, когда я смотрю Фиксиков, вместе со всеми остальными скучающими. Бумага уже собрана в аккуратную стопку, улика лежит в кармане пиджака. Оставлю на память. На сегодня – всё, можно ехать домой. Есть ощущение, что Мисс Воронеж снова не выглянет в окно, как и утром, и я не имею понятия, как её оттуда выманивать. А я не видел её двое суток. Почему-то снова вспоминаются Бременские музыканты и Песенка Трубадура, что звучала из её спальни. Ну нет… Я никогда не был романтиком. Даже, если бы двор был абсолютно пуст и Пуля не была бы замужем… Хотя… Да нет, точно нет.

Всё оказывается куда проще, чем я думал, даже слишком хорошо, и особенно непривычно, потому что совершенно не свойственно.

Я замечаю её на крыльце, как только выхожу из машины, чтобы открыть Вере заднюю дверь. Пуля стоит рядом с Кларой, нижняя часть лица скрыта медицинской маской. Меня посещает мощное дежавю, как на войне, когда ты сталкиваешься с противником в ближнем бою, там, где совсем этого не ожидал, и у тебя есть всего доля секунды, чтобы сориентироваться первым. За моей спиной стоят люди, ответственные за входную группу и ворота, Вера прыгает с ноги на ногу, ожидая, когда я достану из багажника её спортивную сумку, а я истерично ковыряюсь пальцами в автомобильной аптечке, пытаясь оторвать от гофрированного блистера пару таблеток импортного аспирина. Больше – жуткое палево. Да и так палево… Прячу руку в карман, во вторую беру сумку, закрываю багажник, и с невозмутимым видом иду вслед за Верой. Догоняю её, осторожно поправляю капюшон тонкой ветровки. Сегодня немного прохладно. Дальше счет на два: брусчатка, крыльцо, брусчатка, крыльцо. Когда останавливаемся, тоже на два: крыльцо, Клара. На войне Пуля могла бы быть перехватчиком, знаю, что стоить увеличить счет и взглянуть на нее всего раз – затянет, и я тут же спалюсь, поэтому рисковать не стану. Не обращаю на неё никакого внимания, пока монотонно отвечаю на вопросы Клары о том, как прошёл Верин день. Но перед тем, как вся троица собирается разворачиваться к двери, всё же смотрю. Всего один раз. Но довольно пронзительно. Счет снова на два: зеленые, недовольные глаза – капюшон. Под ногами всего две ступени, попрощавшись, спускаюсь с них не спеша, боковым зрением наблюдаю, как они выстроились друг за другом, чтобы войти в дом. Сначала – Клара, за ней – маленькая Вера, и Пуля, опустившая ладони на её плечи. Будь умницей, выбери правильный момент.

В корпус для персонала я вхожу не сразу, останавливаюсь у урны, чтобы перекурить и перевести дыхание. Вид по обыкновению спокойный, внутри – трещит огонь, поднимая в воздух искры пламени. Особенно, когда открывается хорошо знакомое окно и элитная территория вновь заполняется безвкусными звуками, случайно впечатанной в мой мозг ретро-попсы. Посылка получена. Вера стала контрабандистской, совершенно об этом не подозревая. Думаю, у Пули и так были таблетки, гораздо лучше и эффективней этих, а желтый цветок оригами, вообще моя первая в жизни поделка. Но пусть будет так…

 
Высохли фонтаны, лето кончилось нежданно.
Жёлтые тюльпаны ты мне даpишь, как ни стpанно.
Знаешь ты сам, как жесток этот пpозpачный намёк.
Жёлтые тюльпаны о-у-о жёлтые тюльпаны.
 

Глава 9

Полина

Не могу никуда спрятать улыбку, она совершенно никак не выключается. Я настолько смешно выгляжу, что смеюсь уже от этого. Я сижу на узком подоконнике, в трусах и майке и прижимаюсь лбом к оконному стеклу. Это окно моей ванной, тонированное плёнкой с двух сторон, я могу чётко видеть улицу только под определенным углом. Мне никогда оно не нравилось, но Юра говорил, что этого требует пожарная безопасность. А теперь я понимаю, для чего оно действительно было нужно.

Рапунцель ёбнулась. В руке телефон, колонка выставлена поближе к открытой балконной двери, за окном – дискотека восьмидесятых. Клара уже зеленая, Вера очень счастливо скачет. Она не может об этом знать, но её бабушка очень любила группу Мираж, наверное, эта любовь передалась Вере генетически. Раньше я такого не ставила, а она выплясывает так, что душа разворачивается, как деревенская гармошка. Еле поспевает за бешеным ритмом, но этот трек я включила не для неё.

Для него. И я вижу, что он это понимает. Предыдущие песни стоял довольно ровно, по выправке, а сейчас танцует головой, закусывая губы. Выглядит, как крутой телохранитель, в своем костюме и солнечных очках, с собранными в сцепку руками, но дёргает шеей вперед-назад, попадая в такт, как веселый мальчишка. Но это ничего, двое у ворот тоже дурачатся, изображая какие-то движения, Айгуль тащит к воротам какое-то ведро, и пляшет в воздухе одной ладонью, и Гриша у бассейна, водит граблями, как по мелодии, ритмично раскачиваясь. Мой бедный ребенок всё так же еле успевает за синтезатором, но не желает останавливаться. А я смотрю и смотрю. Сегодня дом будто ожил, и в моей душе творится что-то невероятное.

 
Где ты, мой новый герой?
Ты рядом здесь, я верю!
И лишь привычный узкий круг
Мешает быть со мной.
Тебя устала я ждать,
Сломай замки и двери,
Сорви букет колючих роз
За каменной стеной.
 

Блин, Верка! Почему ты такая смешная? Можно было взять темп в два раза медленнее, но ей очень хочется жечь землю танцем. Андрей все ещё дергает подбородком, улыбается – широко, никого не стесняясь, отчего выглядит совершенно беззаботно и очень привлекательно, я бы даже сказала счастливо. Затем он слегка оборачивается направо, это для отвлечения внимания, ведь на самом деле нужно повернуться налево, что он и делает, потому что наверняка понял, где находится моя диджейская рубка. Я встречаюсь с ним взглядом через окно, он со мной – нет, но сияет так, будто встречается. Сегодня очень жарко и мне интересно, придумает ли он что-нибудь, чтобы что-то мне передать.

Ветрено было три дня, и я получила три посылки: аспирин и бумажный цветок, капли для носа, и конфету. Я же ничего ему не могу передать. Мне категорически нельзя собирать Веру, потому что она начинает пищать, что не хочет никуда ехать. Её собирает Клара, и так рисковать я не буду.

Дискотека заканчивается внезапно, когда я вижу, что двое у ворот засуетились, а затем на территорию въехал черный, тонированный автомобиль моего мужа. С ощущением жуткой тоски и безнадёги, убавляю звук, хоть и не выключаю его полностью, но больше никому не весело. Разве что Вере. Она счастливо несётся навстречу, запрыгивая ему на руки. Я ещё раз натыкаюсь на взгляд Андрея через глухое стекло. Вот и сказочке конец. Моя любимая фраза.

Андрей всегда должен держаться рядом с Верой, поэтому ему приходится двигаться вдоль дома в их сторону. Сердце суетливо дёргается, когда Юра останавливается возле него и довольно долго о чём-то с ним говорит, потом муж скрывается из моего поля зрения, а Андрей и Вера остаются на улице. Я сползаю с подоконника и быстро прыгаю в кровать, под одеяло. Логика подсказывает, что сразу Юра сюда не придёт. Ночевать в нашу спальню он не придёт точно, выберет любую другую, ведь ему совершенно нельзя болеть, иначе он подведет слишком много людей. Обычно, из любых соплей я выжимаю свой психологический максимум, валяясь в постели по две недели. Но сейчас имитирую не так активно, чтобы была возможность встречать Веру в маске. Еле отвоевала это право.

Ну что за жизнь? Только что было очень хорошо и весело, а теперь я снова в своей суровой реальности.

Остаток вечера проходит совершенно отвратительно. Снова трясусь от каждого шороха, жду неприятной встречи, боюсь быть трахнутой, боюсь, что в моих анализах могли найти следы противозачаточных и одна из помощниц Юры уже доложила ему об этом, боюсь разговоров про ЭКО и предстоящий званный вечер в нашем особняке. Мы даём «приёмы» раз в квартал, чтобы продемонстрировать знакомым, какое количество денег можем выбросить в никуда. Сейчас мне совершенно не до этого. Мысли совсем не здесь. А перила уже скрипят, и это совсем не «ужин». Мне уже его приносили, я отказалась. Дверь отворяется без скрипа, я замираю, прижавшись к подушке, в полумраке неяркого ночника. Юра обходит кровать, садится рядом.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает муж.

– Лучше, – от испуга выходит действительно хрипло.

– Хорошо, – он опускает голову, замечаю, что он держит что-то в руке. С перепугу, я смотрела только в его глаза.

Передо мной оказывается ветка нашей садовой розы, довольно крупная, неаккуратно сорванная впопыхах.

– Вера просила тебе передать, – говорит Юра, – Желает тебе скорейшего выздоровления.

– Спасибо, – шепчу я, сжимая ладонью острые шипы.

Он наклоняется и чмокает меня в лоб, как покойницу, потом поправляет прядь моих волос и лацкан своего костюма, поднимается и выходит из спальни. А я так и лежу, с широко открытыми глазами и веткой в руке.

Это не Вера. Вернее, она, но я точно знаю, с чьей подачи. Он сумасшедший. В висках и сердце снова бьется пульсация моей вечерней дискотеки.

 
Сорви букет колючих роз
За каменной стеной.