Текст книги "Телохранитель (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 34
Андрей, май
Пуля коротко пятится, настороженно глядя мне в глаза, её хитрые зрачки блестят огнём. Я медленно наступаю, как в ближнем бою, с ножом или в рукопашную, она выставляет за себя раскрытые ладони, чтобы ни на что не напороться спиной. Улыбаюсь, резко дёргаюсь вперед, ловлю её – и мы падаем на кровать, которая обязательно однажды проломится от таких игрушек. Пуля взвизгивает, но звук выходит очень глухим и бьётся об мои губы. Рука тянется под её футболку, я сжимаю её грудь, растираю пальцем сосок, целую в шею. Она очень красиво прогибается, запрокидывая голову, стон похож на сладкий, пьянящий шепот, ресницы медленно подрагивают, когда я перехожу к её щекам. Она очень красивая во время секса, он ей ужасно идёт. Мы ни разу не занимались любовью в темноте, поэтому от меня не скрыта ни одна эмоция. Больше всего люблю, когда она сверху, тогда я могу придерживать ладонью её скулу, касаясь большим пальцем её губ, а второй рукой на её бедре вжимать в себя, как можно глубже.
Верю, что однажды наступят такие времена, что мы сможем делать это долго и не сдерживаясь, но пока довольствуемся экспресс-версией, в то время, как Вера навещает своих подружек.
– Андрей… – шепчет Пуля сбивчиво, сжимая мой затылок.
Каждый раз сердце сводит судорогой от этого ведьминского: «Андрей», и от следующего: «Не останавливайся».
Раньше мы друг друга совсем не знали, а теперь выучили наизусть, хотя живем вместе всего девять месяцев. Только по ощущениям – лет десять.
Недавно я спросил Пулю: если бы она знала, что будет дальше, стала бы она ставить мне музыку, ловить момент, чтобы бегло поцеловаться в слепом повороте или не бегло – в кустах, стала бы бежать по Москве, чтобы украсть меня и спрятаться ото всех в кладовке? Если бы она заранее знала, какой её жизнь будет дальше? Пуля сказала: «Да». Поэтому я так её люблю.
За эти девять месяцев мы не пережили разве, что чуму: пожар и потоп у нас были, а иногда мы скрывались в таких местах, что некомфортно было даже мне, не то, что девочкам. Усталость, страх и безденежье следовали за нами хвостом, куда мы не отправлялись. Паранойя мешала оставить Веру и Пулю вдвоем, чтобы заработать нормальных денег. В крошечных поселениях – нет работы, в маленьких городах – нельзя осесть надолго, потому что фотографии Веры крутили по телевиденью, а не смотря на образ мальчика Никиты, она страшная болтушка, в больших – легче затеряться, но камеры дышат в затылок на любом углу.
Мы в федеральном розыске. Я – точно. Видел свою старую фотографию на ориентировке: разыскиваюсь по подозрению в похищении и убийстве женщины и ребёнка, могу находиться в любом регионе. Пуля думает, что если нас найдут, мы не доедем до полицейского участка, чтобы дать показания, уверена, что нас где-нибудь придержат, а потом сразу сдадут в руки Шереметьеву. У меня есть надежда, что для неё это кончится не так печально, но Пуля говорит, что чувствует, что её тоже убьют: из-за компромата, которым она владеет, и злости, что нам удаётся так долго скрываться от гнева великого и ужасного. Мы долго разговаривали на эту тему и пришли к выводу, что если так случится, мы придём к финалу с достоинством, Пуля обещала не плакать, не просить о пощаде и не унижаться. Говорит, что ей не страшно. Намного страшнее остаться одной и ежедневно принимать удары судьбы, которые на неё обрушит Шереметьев.
Пока держимся, но кто знает, насколько хватит нас обоих. Мы оба понимаем, что Веру нужно вернуть домой, а отпустить не можем. Если за что-то и страшно – так за то, во что мы превратили её жизнь. Первое время она была в восторге от такого приключения, а сейчас начала уставать. Зимние ботинки для неё я украл, а она жаловалась, почему такие некрасивые? Она редко капризничает, но у нас с Пулей разрываются сердца, когда мы укладываем её спать в очередном холодном, брошенном доме, накрывая своими куртками. Она плохо питается и носит одежду с чужого плеча. В ближайшее время она не пойдёт в школу. Что мы будем делать, если она серьезно заболеет?
Отчаиваться рано. Возможно, всё ещё изменится. Последний месяц у нас вышел довольно спокойным. Впервые мы осели на такой длительный срок, в небольшой, вымершей деревне на севере. Жилые только четыре дома, не считая нашего: три бабушки и один дед. Дед совсем плохой, и мы с Пулей ходим к нему, чтобы помочь набрать воды из колодца и приготовить что-то простое. А Вера гоняет к бабушкам и называет их своими подружками, показывает им акробатические номера и развлекает стихами.
Если всё будет хорошо – засадим огород и будем заниматься сельским хозяйством. Иногда я выезжаю в соседний поселок, пытаюсь подрабатывать на спонтанной разгрузке, несколько раз помогал вручную перекапывать землю одиноким женщинам. В целом, всё не так плохо, если бы мы окончательно тут обосновались, жизнь стала бы куда спокойнее и проще. А пока, так и живём одним днём, смотрим друг на друга и понимаем, что будем вместе, не смотря на то, что творится вокруг.
– Теперь я понимаю маргиналов, – с улыбкой шепчет Пуля, – Ничего нет, а плодятся, как кошки. Они просто отказались от всего лишнего и все в любви.
– Ага, – киваю с иронией и чмокаю её в губы, – Только их дети так совсем не думают…
Пуля вздыхает, проводит пальцами по моему лицу, очерчивая линию от скулы к скуле через подбородок, потом перехватывает мою руку.
– Вчера я предложила Вере вернуться…
– Ты не говорила, – произношу напряженно.
– Сказала, что мы можем договориться заранее, как будем связываться. Что мы можем переехать поближе к Москве и иногда встречаться… Я бы надевала хиджаб…
– И что она? – спрашиваю, замерев.
– Не хочет. Говорит, её всё устраивает. Кошка скоро окотится, яблони цветут, к бабе Свете на лето привезут внуков и домик принцессы почти готов.
Я сколотил из досок небольшую беседку, высотой чуть больше метра, Пуля покрасила её белой краской, осталось выпилить какие-нибудь вензеля, отшлифовать, прибить под окном и крышей и смастерить для него маленький стол и стул. Думаю, послезавтра закончу. Всё это ужасно не правильно, но информация о том, что Вера не хочет возвращаться к отцу меня радует.
Пуля поднимается с кровати, натягивает на попу своё бельё и мои трико. Хотя, можно сказать, что у нас почти вся одежда общая, правда у Пули есть пара платьев из чужих забытых сундуков. Трико низко свисает на ее бедрах, подчёркивая тонкую талию и красивую спину. Оборачивается, кокетливо стреляет бровями и забирается в мою футболку. Это самая сексуальная колхозница на планете, и единственный человек, добровольно поменявший титул Мисс Москва на титул Мисс Малая Нарышка. Я тяну её за руку, пытаясь снова уложить в кровать.
– Пошли за ребёнком, – улыбается Пуля.
– Она ещё не нагостилась, – тяну сильней, Пуля упирается свободной рукой в матрас и смеётся.
– Сейчас увлечется, наболтает лишнего и нам придется переезжать, а мне тут нравится! Я бы хотела остаться здесь и больше ничего не искать.
– Мой сын не сможет так со мной поступить, – тоже смеюсь, укладываю её на себя.
– Зато моя дочь сможет, – хихикает Пуля.
– Не говори глупости, это один и тот же человек, – я целую её в нос. Пуля отводит голову назад и смотрит на меня как-то загадочно. Ведёт пальцем по щетине, проходится им моим по губам.
– И мне нравится, когда вы разговариваете как папа и Никита… – мягко говорит Пуля.
– Мне тоже, – тихо говорю я, – Только хотелось бы разговаривать, как папа и Вера.
– Дай ей время, – шепчет Пуля, касаясь меня губами, – Она же сама придумала эту игру. Я думаю, она подсознательно примеряется.
* * *
– Андрюша, я устала, – грустно говорит Вера, выпячивает губу и жалобно хлопает ресницами.
– Нет, – говорю собрано, – Ты хитришь. Тебе нужно прописать всего две строчки и решить четыре примера по сложению и вычитанию.
– Устала, голова не работает, ручки не слушаются, – стонет Вера.
– Нет! – говорю я.
– Ну, мам! – начинает показушно дуться.
Пуля вздыхает, перестает шинковать морковь и разводит руки в разные стороны, не расставаясь с ножом.
– Договаривайся с ним сама. Я веду музыку, рисование и историю.
– Не жалеете вы ребенка! – говорит обижено.
Вера ходила на развивающие занятия с пеленок, умеет и читать, и писать, но так как она пока не пойдет в школу, мы занимаемся с ней сами. Наверное, сильно опережая программу первого класса, но если перестанем – она многое забудет. Слава Богу, мы помним таблицу умножения, падежи и части речи, надеюсь, существуют какие-то экзамены, которые можно сдать и попасть в класс по возрасту. Что делать дальше – неизвестно.
– Ладно, – говорю я, – Если устала, ложись и отдыхай.
– А смотреть бобров? – удивляется Вера.
– В другой раз, – отвечаю невозмутимо, – Я тоже устал, я тебя не понесу, а сама ты не дойдешь. Голова не работает, ручки не слушаются, ножки не ходят…
– Ножки-то ходят! – цокает Вера.
– Лучше не будем рисковать, мало ли…
– Ох и хитрый же ты, Андрюша, – недовольно бурчит Вера и возвращается к тетради.
Она потратила ровно десять минут, дольше спорила. На бобров ушло полтора часа. К реке мы ходим не часто, слишком неудобный и узкий берег, приходится постоянно держать Веру, а она так и норовит ускакать вперед. Но каждый раз одна и та же картина, стоит ей увидеть бобров: оборачивается, глаза – огромные, сияющие, как будто внутри зажгли фонарик. Дальше – визг восторга и испуганные звери.
Развлечений здесь немного. Пара бабушек, коты, бобры, телевизор и музыка. Здесь отдельная история. Мы не только беглые, мы ещё и мародеры. Мы оставались в разных заброшенных домах, в которых много лет нет жизни, чаще они почти пустые, но были и те, где можно было найти ценности, типа кассетного магнитофона или древнего видеопроигрывателя. Пуля насобирала себе целую коробку кассет, вроде «Союз-25» – как раз её репертуар, а я охочусь на видео в старой одноголосой озвучке, но они попадаются намного реже. Зато Вера насмотрелась фильмов, которые бы никогда в жизни не видела, а еще пару деревенских юбилеев и свадеб, записанных теми, кого скорее всего уже нет в живых. Сама Вера собирает советские, детские книжки и уродливых пластиковых зверей, выцветших от времени. Хотя на день рождения мы купили ей нормальную Барби. В общем, мы обрастаем вещами.
Я планирую переехать в другой дом в этой же деревне, наш на вид довольно крепкий, но в нем опять нет спальни. Вот как они жили через занавеску? Пуля так и спит с Верой, мы до сих пор стараемся не показывать при ней своих полных чувств. Конечно, мы держимся за руки и можем друг друга обнять и поцеловать, но пока не решились съезжать в отдельную комнату. Мне кажется уже пора, причём давно. Просто не понятно, как она отреагирует.
– Вер, – окликиваю её, – Пойдем. Мама ждёт.
Она бросает палку и прекращает сражение с кустом крапивы. Я не могу назвать это ничем, кроме как генной памятью. Вера догоняет меня, подстраивается под мой шаг.
– Я хочу посмотреть Терминатора, – говорит запыхавшись.
– Посмотрим, – отвечаю, сжимая её ладонь.
– Тогда поддержи меня в голосовании за фильм, мама опять захочет смотреть «Куда приводят мечты», а он грустный!
– Может лучше поддержим маму? Ей будет приятно. А Терминатора посмотрим, когда я поеду в поселок и привезу чипсы.
– Давай, – жмет плечами, мы проходим мимо дома, что я приглядел в качестве запасного варианта.
– Может сюда переедем? – спрашиваю, повернув голову.
– Зачем? – зевает Вера.
– Здесь комнаты больше…
– Можно, – лениво зевает ещё раз.
– Ты же не против, чтобы мама спала со мной? Мы всё-таки пара и должны спать вместе. Ты же уже большая и привыкла к деревне? – произношу аккуратно.
– М-м-м, – грустно вздыхает Вера, – Ну она же такая теплая, приятная. Я же её люблю.
Вот именно, я полностью согласен и тоже вздыхаю.
– Ладно, Андрюша, только ради тебя… Оставляете ребёнка в одиночестве…
– Она всё равно будет тебя укладывать и лежать с тобой, пока ты не заснёшь, а потом уйдёт ко мне, – произношу мягко.
– Тогда, давайте лежать втроём, чтобы тебе не было обидно, а я засну – и вы уходите… Помнишь, как мы все вместе зимой спали, когда было холодно?
– Угу, – тяну мрачно.
Пережить зиму в бегах с ребенком не пожелаешь даже врагу. Когда есть деньги, можно снимать квартиру или хотя бы комнату, когда их нет – это настоящий пиздец. Мертвые дома протапливаются целую вечность, найти дрова – меньшая из проблем, если они сырые, то не будут гореть даже с бензином. В январе у нас сломалась машина и мы буквально застряли в одной из деревень, в которой даже не собирались останавливаться, посчитав её не пригодной для ночлега. Ночью температура переваливала за минус тридцать семь, дом совсем не топился, мы спали в куртках, обложившись бутылками с кипятком, плотно зажав Веру между собой.
– Так прикольно было! Там ещё у деда беззубого была смешная коза Манька, а вы с мамой ещё абрикосовое варенье где-то нашли и все гадали, отравимся или не отравимся! – хохочет Вера.
– Угу, – киваю я, и думаю насколько сильно отличаются наши впечатления об этих воспоминаниях.
Глава 35
Андрей
Вечер сегодня очень тёплый, мы с Верой идём по узкой тропинке, заросшей по краям молодой травой. Небо розово-золотое, вокруг – тишина, и пахнет черемухой. Мы останавливаемся у бесхозного дерева, я отпускаю её маленькую ладонь и тянусь к веткам. Срываю несколько пышных, но коротких, заточенных под детские руки, и передаю их Вере, она кокетливо кланяется, пиная ногой пыль. Следующие рву длинней, Пуля очень любит босяцкую романтику, даже в бегах мы умудрились устроить себе несколько классных свиданий. Очередная ветка хрустит под моей рукой.
– Андрей, а откуда берутся дети? – слышу в спину.
Замираю. Нервно сглатываю, поворачиваю голову на Веру.
– Эм-м-м… лучше спросить у мамы… – хрипло говорю я.
– Мама сказала, что она сама не знает и лучше спросить у Андрея, – недовольно цокает Вера.
– Ну… в общем… в мамин живот попадает семечка… Которая потом начинает расти… – блею я, молясь, чтобы она не спросила, как она туда попадает.
– Ясно, короче! – вздыхает Вера, – Какого братика я вообще жду, если вы даже не знаете откуда его взять!
– Вер… – я тут же забываю про её неловкий вопрос, – Какие нам сейчас братики? Ты же видишь, как мы живём…
– Нормально мы живём, очень даже весело, – хмыкает Вера, – Постоянно какие-нибудь приключения.
– Тебе совсем не хочется домой? Ты не скучаешь по папе? – гляжу напряженно.
– Скучаю… – Вера жмет плечами, – Зато мама счастливая стала и больше не плачет. Никто не ссорится и меня не ругает. Ещё вы со мной играете и мы всегда вместе. Да и ты, Андрюша, тоже ничего…
– Ну спасибо, – улыбаюсь я, и снова подаю ей руку, перехватывая второй ладонью увесистый букет черемухи.
Пуля отправила нас на прогулку, чтобы помыть полы и приготовить ужин, мы шарахаемся по деревне уже минут сорок и, наверное, пора возвращаться.
– Давай играть в папу и Никиту, – говорит хитро.
– Давай, – киваю.
– Пап, почему коты так любят коробки?
– Не знаю… Они охотники, скорее всего им нравится прятаться и наблюдать…
– Если бы ты был супергероем, то каким?
– Робокопом, – отвечаю однозначно, – А ты?
– А я – Харли Квин! – гордо произносит мальчик Никита.
– Пап, если бы ты мог загадать всего одно желание и знал, что оно точно сбудется, что бы это было?
– Хотел бы оказаться со своей семьей на необитаемом острове, куда никто и никогда не сможет приехать.
– А замуж мне за кого выходить? – ворчит Вера.
Собираюсь рассмеяться, но внезапно глаза ловят черное пятно в конце улицы. Вытягиваюсь в струну, тревожно сводя брови, задираю нос и щурю глаза, словно собака-ищейка. Два шага назад вместе с Верой, чтобы выйти из обзора кривой улицы, а затем вперед – три шага, внимательно вглядываясь. В голове звучит противный писк, будто меня опять контузило, горло перехватывает спазмом, грудь бьёт тяжелым молотом. Черемуха падает на землю.
– Вер… – говорю тихо, не поворачивая на неё головы, – Сходи-ка к бабе Свете.
– Зачем? – удивляется.
– Сходи. Она одна заскучала… – глаза смотрят только вперед, сердце загнано колотится.
– А ужин? – тянет Вера.
– Не готов ещё… Баба Света тебя покормит… Ты только одна домой не иди, темнеет, меня подожди…
– Ну ладно, – неуверенно произносит Вера, отпуская мою руку.
Слышу за спиной шарканье ее кроссовок о сухую землю. Земля пересохла, мы очень ждали дождя. Шорох такой, будто кто-то чистит обувь металлической щеткой. Я оборачиваюсь.
– Стой… Иди ко мне, – я приседаю на корточки, жду когда она подойдет, вместе со своим букетом.
Опускаю руки на её детские плечи, смотрю в её доверчивые и черные, как угольки, глаза, до боли закусывая щеки.
– Вера, если я за тобой не приду… или приду не я, ты не бойся… Это снова такое задание… шпионское. Возможно, нам с мамой и правда лучше будет съездить в больницу, за братиком. Или я съезжу один и всё узнаю…
– Ладно… – кивает Вера, – А ты чего так расстроился?
– Я не расстроился, – нервно отвечаю я.
– А зачем плачешь?
– Я не плачу, – говорю взвинченно.
– Не плачешь, но хочешь… – настаивает Вера.
– Вечно ты говоришь какую-то ерунду!
Я подаюсь вперед, крепко прижимаю к себе ее голову, задерживая дыхание. То, что я хочу, ещё не значит, что буду. Мы с Пулей договаривались принять финал с достоинством. Мы пытались его избежать, но видимо где-то попались, сойдя с маршрута всего на сантиметр. Есть такое понятие, как последний бой, когда ты заранее знаешь, чем он закончится, и уже не ждешь ни помощи, ни спасения, даже не надеешься на удачу. Рыцари снимали доспехи, офицеры – мундиры, солдаты – каски. Видимо и мне пора.
– Иди, – говорю шепотом.
Не могу отпускать её сам, но тянуть нельзя. Пуля одна, а около дома стоят два больших внедорожника. Вера, как будто что-то чувствует и не разжимает руки, обхватывающие мою шею. А время идёт, возможно Пулю сейчас мучают. Втягиваю запах детских волос, которые уже успели пропитаться черемухой, сглатываю ещё раз. Хороший запах, родной.
– Давай, Никитка, иди, – говорю собрано, как будто мы до сих пор играем, – Пока…
– Пока, пап, – тихо отвечает Вера и отпускает меня.
Поднимаюсь, глядя под ноги, разворачиваюсь и иду. Оборачиваться не буду, счет только на один, глаза ловят первую, упавшую на землю каплю. Я не заметил, что тучится. Мысленно, я готов увидеть в доме всё, что угодно. После всего, что мы натворили – логичен любой исход. Можно обойти дом со стороны соседей и взять в сарае топор, возможно я успею вырубить одного. Но сколько человек приехало на двух машинах? И я больше не хочу никого убивать, я слишком привык жить мирно.
Страшно? Да. Но мы друг другу пообещали.
У дома стоят двое мордоворотов, совсем не похожих на официальных охранников, слишком бандитские морды. Они обращают на меня внимание ещё издалека, напрягаются, но видят, что я иду сам и с пустыми руками. Собираюсь пройти мимо них к крыльцу, но тот, что здоровей тормозит меня, ощупывает карманы и поясницу, потом молча пропускает. Сначала мне ничего не видно из-за чужих, широких спин, затем, почувствовав меня, расступаются. Периферийное зрение уже всё посчитало: помимо Шереметьева, в комнате ещё трое, у двоих – кобура, у того, что ближе к окну – ствол уже в руке. Но счет снова на один – только на Пулю.
Она сидит на табуретке у накрытого на троих кухонного стола, на нём жареная картошка и графин молока. Спина прямая, руки опущены на колени. Сегодня её не били. Я горжусь ей, потому что она все ещё держится и не плачет. Настоящая стойкая, стальная пуля. Видит меня, поджимает губу и старается не моргать, хотя глаза уже влажные.
Пуля резко, коротко всхлипывает, но улыбается. Я смотрю на неё не отрываясь, думаю, это наш самый длинный взгляд, собравший в себя все, которые когда-то были.
– Где Вера? – слышу злобное, слева.
Не знаю, как именно он нашел нас, по камерам или Веру узнал кто-то по фотографии, не уверен, знал ли он наверняка, что она не утонула, а поехала с нами. Но теперь знает, в доме полно детских вещей, да и ужин на троих говорит очень красноречиво.
– У соседей. Сам найдешь, – бросаю с ненавистью.
– Поискать? – отзывается один из бойцов.
– Позже, – холодно отвечает Шереметьев.
Я делаю несколько шагов вперед, встаю рядом с Пулей, спиной к открытому окну. Забавная иллюзия, бежать некуда, но у нас и так были неплохие шансы – примерно пятьдесят на пятьдесят: никогда не найдут или найдут однажды.
Я перехватываю её руку, Пуля крепко сжимает мои пальцы, мы оба смотрим не друг на друга, а перед собой, на Шереметьева. В его глазах немая ярость, в комнате удивительная тишина, которую он нарушает первым.
– Очень хорошо устроились, – говорит язвительно, оглядывая наш дом.
Расхаживает из стороны в сторону, подходит к советскому серванту и замирает у стекла. Там стоит наша единственная фотография. Однажды мы бродили по набережной в Астрахани, и меня попросили сделать снимок семьи туристов на фотоаппарат мгновенной печати, я тоже попросил их пожертвовать одним кадром. Фотка получилась хорошей: Вера обнимает меня за шею, Пуля прильнула ко мне всем телом, обе целуют меня в щеки, с двух сторон. Шереметьев долго рассматривает снимок, затем опускает взгляд ниже, к деревянной полке с Вериными игрушками, тетрадками, прописями, карандашами и пластилином, который давно смешан в грязно-фиолетовый, тем не менее до сих пор прекрасно лепится.
– Вот скажи мне, Полина, это того стоило? Нищета помойная, бега и карандаши, заточенные ножом, – говорит брезгливо, отходя от серванта.
Я сжимаю её руку крепче, чтобы не отвечала, но Пуля – есть пуля…
– Стоило, – произносит гордо.
Шереметьев кривится.
– Всё ещё рассчитываешь на какое-то чудо?
– Нет, – коротко отвечает она.
– Ты изменяла мне в моём же доме, Полина, – он расхаживает из стороны в сторону, будто зачитывает приговор перед исполнением наказания, – Ты предала меня... Ты слила на меня компромат…
Слова звучат совершенно бездушно, словно их произносит не человек, а холодная, пустая машина.
– А ты… – Шереметьев поднимает на меня взгляд, полный огня и гнева, – Должен был охранять моего ребёнка, а в итоге его украл и инсценировал его смерть… Мотал мне нервы…Трахал мою жену… А ещё обещал, что я сдохну в страшных муках… У меня есть для тебя плохие новости…
Успеваю только злорадно хмыкнуть.
– Пап? – раздаётся тоненько за спиной, и моё сердце просто обрывается.
Чувствую, что Пуля тоже дергается. Видимо, без психологической травмы теперь не обойтись.
– Вера! – оборачивается Шереметьев, подхватывает её на руки, прижимая к груди, несколько раз крепко целует и от этого вида меня выворачивает, – Доченька моя! Любимая! Родная!
Из её рук сыпется черёмуха из большого букета Пули, похоже подобрала на дороге. Она так испуганно на меня глядит через его плечо, что Пуля сжимается ещё сильнее, и снова нервно подпрыгивает. Я глажу большим пальцем её кисть, пытаясь успокоить.
– Как дела, моя девочка? – спрашивает Шереметьев, – Почему ты так выглядишь? Что же с тобой наделали? Ничего, ничего скоро мы поедем домой... Погоди ещё немножко… Всё будет хорошо…
Вера какое-то время терпит, а потом крутится, выпутываясь из объятий, слезает с его рук, пятится спиной, натыкается на мордоворотов, испуганно вздрагивает и пятится в другую сторону, через сервант, к столу, пока не оказывается рядом с нами.
– Иди сюда, – недовольно говорит Шереметьев.
– Я хочу с мамой, – насторожено произносит Вера, и впивается пальцами в подол Пулиного платья.
Мы переглядываемся. Детям на войне не место, а обстановка сейчас такая, что даже шестилетний ребенок понимает, что дела идут плохо. Пуля разворачивает её лицом к себе, гладит волосы, лицо, проводит пальцами по плечам и сжимает её маленькие ладони. Горжусь тем, как она держится, не смотря на свою привычную эмоциальность. Мы не хотим напугать Веру.
– Милая, – Пуля пытается улыбнуться, – Мы хотели сделать тебе сюрприз. Погостишь немного у папы, он соскучился. А потом мы договоримся, как будем жить дальше. Может быть ты будешь жить у нас по очереди…
– Нет! – взвинчено встревает Вера, – Я хочу жить с тобой и Андреем. И в гости я не поеду! Меня опять закроют, а я хочу здесь, с вами!
– Солнышко…
Вера начинает плакать. Так неожиданно и резко, что внутри в очередной раз всё обрывается. Она виснет на шее Пули и ревет, совсем как маленькая, громко и звонко, заходясь нарастающим плачем. Держится за неё так крепко, что мне очень тяжело на это смотреть.
– Вера, это ненадолго, – продолжает Пуля, гладя её по спине, только чувствую, что голос уже сдаёт, – Нам всё равно нужно завершить дела… мы обязательно…
– Мама, я никуда не поеду! Я тебя не оставлю! – Вера не унимается и трясётся мелким ознобом, – Андрей, не отдавай меня! Пусть останется только папа, чтобы вы все втроём помирились! Слышишь, Андрюша!?
Из легких вырывается тонкая струйка воздуха, я смотрю только под ноги, потому что не могу на это смотреть. Я видел многое: смерти, травмы, взрывы, вспоротые кишки, но то, что я испытываю сейчас, не может ни с чем этим сравниться.
– Мама! Ну мама! – истерично кричит Вера.
Не выдерживаю, хватаю её на руки, поднимая в воздух, перехватываю одной рукой её голову, стираю ладонью слёзы, изо всех сил стараюсь собраться и источать спокойствие, но не уверен, что выходит.
– Тише! Ну чего ты так завелась? Папа тебя любит! И мы ещё увидимся… Мы обязательно приедем…
– Я никуда не поеду, Андрей! – визжит она, цепляясь в меня мертвой хваткой, одновременно впиваясь ногтями, руками и ногами, – Ну Андрюша! Я же знаю, что ты самый сильный, скажи им чтобы ушли!
– Заберите ребёнка, – холодно звучит впереди меня.
Это жуткое наказание: чувствовать, как Вера изо всех сил пытается за меня держаться, а ее отрывают с корнями и утягивают в сторону. К сожалению, у меня нет супер способности стрелять из пальца и в одиночку справиться с пятью вооруженными людьми. Если просто начать дёргаться, боюсь пристрелят прямо при Вере, и ей будет о чем рассказать психологу. У Пули тоже сдают нервы, на мгновение она успевает поймать в воздухе ее руку, но ее кисть сразу пустеет.
– Мама! Ма-ма!!! – надрывается Вера из маленькой деревянной веранды.
– Ребенка против меня настроили… Какие же вы конченные твари… – злобно говорит Шереметьев.
Слышу едва различимый скулеж, крепко сжимаю холодные, бьющиеся в треморе пальцы. Держись, Пуля… Держись, моя любимая…
– Папа, не убивай их! – истеричный визг доносится из открытого окна, по отливу барабанят капли, – Папа! Не надо! Пожалуйста! Я сама с ними побежала! Я сама подстриглась!
Обреченный крик режет по живому, Вера, судя по звукам, пытается бороться, взвизгивает, воет. Вопли разносятся по дому, рвут душу в клочья, по морде Шереметьева можно сказать, что хоть что-то человеческое ему не чуждо. Стоит белый, как мел.
– Андрюша! – детский голос звучит совсем далеко, но никакого облегчения это не приносит.
Сглатываю, закусив губу до крови, глажу Пулю по коротким волосам и по шее, вдоль позвонков, наклоняюсь, замерев и подрагивая целую в макушку, отправляя вниз густой воздух из легких.
– Я даже рад, что ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь … – мрачно говорю я, – Всё можешь купить, кроме любви и преданности…
– Ноги ему прострелите, – цедит Шереметьев железно.
Секунда.
Два коротких, глухих звука выстрела пистолета с глушителем похожи на треск сломанной ветки черемухи. Я валюсь на колени, Пуля ахает, но хватается за меня, пытаясь удержать. Из горла вырывается сдавленный скрежет, вытекая вместе с болью и кровью. На мгновение откидываю голову назад, дышу через рот, подхрипывая, и вновь возвращаю голову к Пуле. Она смотрит мне в глаза, удерживая моё тело, губы трясутся. Всё-таки не выдержала – плачет, но не так, как Вера, а тихо. Хотелось бы выглядеть мужественно, но боюсь, что выходит плохо, но я пытаюсь нервно улыбнуться.
– Ещё! – чеканит Шереметьев и новый выстрел приходится на правое бедро, Пуля уже не может меня удержать.
Падаю, откашливаюсь, переношу весь свой вес в ладони, переворачиваюсь, упираюсь спиной в стену, хриплю. Пуля падает вслед за мной, хватает моё лицо руками, поддерживая голову. Я стараюсь на неё не смотреть, забывая про то, о чём мы договаривались, но через прикрытые ресницы вижу гигантские слёзы, срывающиеся по её щекам и огромные, полные боли глаза.
– Я тебя люблю, – вздрагивая, шепчет Пуля.
– И я… – выгибаюсь, корчусь, – тебя люблю…
Боль становится просто неимоверной, заполняя моё тело ледяным, могильным холодом, чувствую, что вот-вот отключусь, а значит буду позорно добит. Как жалко.
Цепляюсь в её колено, она накрывает мои холодные пальцы своими, такими же холодными. Подозрительно быстро хуёвит. Либо и правда старею, либо попали в какую-то артерию, но есть ощущение, что пару минут и я встречусь с братьями по оружию.
– Э… Слышь? – говорю в пустоту, – Дай мне пистолет, я хочу сам.
В ответ – тишина и частые вдохи Пули. Это нормальная практика, так принято, можно сказать воинский долг, чтобы не достаться врагу. Дело чести.
– Оставь мне одну пулю, – бормочу трясущимся голосом, – Выйди, если ссышь. Вряд ли я смогу уложить всех одной пулей…
Мокрые губы прижимаются к моему уху, горестный всхлип проходит током сквозь всё тело. Моё дыхание тяжелое, сиплое, её – дрожащее. Она гладит меня: нежно и бережно, как и обещала. А я только сейчас понимаю, что когда это случится с ней – она будет одна. Но мы не знали, кто будет первым.
– Две… – коротко говорит Пуля.
Фокус уже плывёт, но в вижу, как она тянет свою руку в сторону мордоворотов, но навстречу к ней никто не двигается. Цепляюсь в её пальцы, я не чувствую их, но понимаю, что держу. Опускаю вниз её протянутую руку. Возможно, если бы я изо всех сил продрал горло, извергая из себя боль, а не зажимался, сдерживаясь, чувствительность была бы лучше. Стискиваю в кулаке её ладонь. Теперь ощущаю.
– Не надо, – бурчу, почти не шевеля губами, – Он не станет… Вера никогда его не простит…
– Не хочу без тебя… – шепчет тихо.
– Пуля… я сказал: нет, – хриплю я.
Чувствую, как тяжелеет моё плечо, Пуля укладывает на него свою голову, сжимает руку крепче, будто знает, что я выпадаю из реальности, я упираюсь в неё подбородком, медленно моргая.
– Мне не страшно… – еле слышно произносит она, поразительно спокойно, – Я хочу быть с тобой…
В нашей истории любви очень часто что-то решала всего одна секунда. На очередную секунду я прикрыл глаза, но открыть так и не успел.
Воздух разрезал фатальный звук четвертой сломанной ветки черёмухи.
