Текст книги "Телохранитель (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 27
Андрей
Чем дольше я размышляю над планом военных действий против Шереметьева, тем больше понимаю, что это тоже самое, что сражаться рогаткой против Калаша. Один звонок – и я очень надолго уезжаю на зону, за внезапно найденные у меня наркотики, или того хуже – за то, что обнимаю чужого ребенка. И никогда не отмыться, развратные действия могут привязать к любому случайному объятию. Вера по доброте душевной может рассказать, что на одной из тренировок она очень больно упала и отказывалась возвращаться на лёд, хотела покапризничать и чтобы её пожалели. Долго сидела на моем колене, плакала, прижимаясь ко мне и ища поддержки, а я гладил и похлопывал её по спине, упираясь в неё головой. Мне кажется, я даже пару раз чмокнул её в лоб или висок. Да нет, не кажется, я совершенно точно поцеловал чужого ребенка. Она же совсем маленькая, мне было её жалко. В добавок ко всему, у меня к ней очень нежные чувства, Верой просто невозможно не проникнуться. У меня нет родных детей, но она дочь моей женщины, значит и моя немного тоже. Если я её отец – сцена нормальная, для чужого дядьки, в условиях современных, суровых реалий – подозрительно, особенно при наличии заявления от одного из родителей. И свидетели сразу найдутся. Так что, смерть – не самая страшная участь: секунда – и тебя нет, а вот испортить всю оставшуюся жизнь – наказание намного суровее. Хотя, мне кажется, если мы попадёмся, такая судьба ждёт именно Пулю: тюрьма, психушка, какие-нибудь огромные долги. Я не думаю, что Шереметьев убьет мать своей дочери, есть ощущение, что нас разделят: меня шлёпнут, её оставят со всем этим мучаться. Вчера мы с Пулей поговорили об этом вскольз, её мысли меня пугают.
Так что в голове пока только одна более-менее безопасная стратегия – ждать, когда Пуля ему опостылит и он захочет поменять старую игрушку на новую. Новая родит ему нового ребенка, и Вера больше не будет самой маленькой и охраняемой. Я не знаю, хватит ли у меня терпения сидеть, спрятавшись, и ждать, когда противник наестся, выспится и сменит место дислокации. Не рыпаться, не стрелять, а просто ждать, ведь если я встану, зацепит ещё двоих.
Я знаю, что Шереметьев должен был вернуться домой после обеда. Еду в коттедж к пяти, чтобы не так сильно палиться, надеюсь, Пуля продержалась без меня эти несколько часов. На вопросительный взгляд мужиков у ворот отвечаю коротко: «Бабки кончились, негде пересидеть». Пропускают молча. Паркуюсь, беру свою небольшую сумку и иду к домику для персонала, бросая привычный взгляд на окно второго этажа. Шторы закрыты, Пули нет. Я не стал брать с собой её туфли, оставил их в машине, под ковриком багажника, в отсеке для запасного колеса. Гриша как всегда занят созданием идеального газона, я поднимаю ладонь в приветствии и вхожу в наш корпус. Очень тянет обернуться и ещё раз посмотреть в окно, но я держусь. Двигаюсь по коридору к своей маленькой комнате и вдруг слышу в спину, из одной из дверей:
– Молчанов.
Оборачиваюсь, в аппаратной с камерами приоткрыта дверь. Я не узнал по голосу, кто меня окликнул, сотрудники меняются, это либо тихий, немного замкнутый, вроде меня, очкарик Ярик, либо не очень приятный тип Платон. Разворачиваюсь и иду к кабинету. Открываю дверь. Очкарик. Я тяну ему руку, вопросительно киваю головой.
– Молчанов, – повторяет задумчиво, – Садись. Только дверь закрой.
Бля. Мне это очень сильно не нравится. Пока я плотно закрываю дверь и сажусь на стул, возле его стола, опустив свою спортивную сумку под ноги, внутри всё сжимается неприятной тревогой. Говорить он не торопится и это тоже нервирует. Я молчу и он молчит, барабанит пальцами возле компьютерной мышки и отрешенно смотрит в сторону. Я бросаю взгляд на монитор с десятками выведенных картинок и даже не могу сориентироваться, где сейчас Пуля – в глазах рябит от обилия кадров.
– Короче, наверное, я лучше тебе покажу, – вздыхает очкарик.
Клацает кнопками клавиатуры, открывает какие-то папки, пролистывает сотни ярлыков видеозаписей, а потом нажимает на один из них и выводит изображение не на общий монитор, а на стоящий рядом ноутбук, и разворачивает ко мне экран.
На съемке застыл кусок белой стены и такой же белый угол, сложно понять, где именно стоит эта камера, все углы одинаково похожи друг на друга. Секунд двадцать картинка не двигается, а потом в кадре мелькает одно короткое движение, от которого тело дергается так, будто моё тело изрешетила автоматная очередь. Секунда. Из-за угла появляется голова Пули, а следом за ней – моя, я держу ладонью её лицо, целую в губы, и мы снова пропадаем из поля зрения. Мы стояли в слепой зоне, но она просто слегка отклонилась назад. Скорее всего это произошло тогда, когда Пуля разбила чашки. Вот так и случаются подрывы, тебе кажется, что ты очень осторожен, а потом ты оступаешься всего на сантиметр и подрываешься на растяжке.
Пульс в висках чеканит так, будто на школьном дворе кто-то набивает ногой футбольный мяч. Я не двигаюсь и не дышу, смотрю в одну точку, пытаясь подавить в себе волну абсолютной, дикой паники. Молчу. И он молчит. Затем чувствую – шевелится.
– Ты знаешь, тут раньше работал Кирюха?
– Угу, – опустошено смотрю в пустоту.
– Веселый был чувак.
Слово «был» подсказывает, что история плохо кончится.
– Он случайно шоркнул Шереметьеву две машины и сбежал, не объяснившись. Знаешь, где он сейчас? – очкарик не ждёт, когда я отвечу, конечно же я не знаю, – Дома в Оренбурге, мать забрала, случайно увидел в интернете, что она собирает ему на реабилитацию. Погуглил, оказалось, что он нарвался на каких-то отморозков и ему голову проломили. Никого не нашли, место такое удачное – без камер. Месяц в коме с открытой черепно-мозговой травмой, ещё месяц очухивали, и домой…
М-да… Жаль парня…
– Он въебал шефу крыло и бампер. Как думаешь, что будет с тем, кто с женой его спит?
Сглатываю. Мне не страшно. Просто чувствую, что наступила точка невозврата, и мой длинный, но крайне миролюбивый план, можно выбрасывать в мусорку.
– Я не буду брать грех на душу, – холодно говорит очкарик, – Совершенно случайно заметил. Этот кусок я удалю. Но это – я… А если Платон заметит? А если вас спалит Клара?
На душе наступает секундное облегчение, но его накрывает новая депрессивная волна безысходности.
– Молчанов, вы попадётесь, это дело времени. Мужики уже обсудили, что сигнализацию скорее всего врубил ты, чтобы подержать на руках Паулину. Ты ещё и в комнату к ней пошёл… Ты же крутишься около неё постоянно…
От каждого его слова, груз на душе становится всё тяжелей, и придавливает меня к стулу, будто плечи сдавлены стальным прессом.
– Шеф вчера звонил главному, просил пробить, где стоит машина Паулины, потому что она несколько часов не берет трубку. А ты сегодня какого-то хера вернулся на территорию раньше времени … В общем, думай, Молчанов… Я сомневался: говорить тебе, не говорить, лезть не хочется… Но…
– Ладно, спасибо, – хриплю я, вновь протягиваю ему руку, крепко жму и поднимаюсь на совершенно ватные ноги.
Наверное, я должен ей сказать, предупредить, отправив очередной прогноз погоды, написать, чтобы в ближайшее время полностью меня игнорировала. Но Пуля заряжена, слишком заведена и очень устала, я боюсь, что в панике, она может начать палить на опережение.
Глава 28
Полина
Юра вернулся домой два часа назад, а я уже готова повеситься. Я не успела дать ему никакие таблетки, уже с порога он облапал мою задницу. Я собиралась укрыться в кухне, с персоналом, но перед тем, как свернуть в кабинет, он умудрился прижать меня к стене, прошептать на ухо, чтобы вечером я даже не думала отнекиваться, он сегодня злой. Еще он потерся об меня своим вонючим, вялым членом. Как же ему шла болезненная бледность! А теперь он снова выглядит полным сил, но как никогда агрессивным.
Мне кажется, я не выдержу ни одной ночи, проведенной с ним вместе, даже если мне удастся напоить его снотворным и он будет громко храпеть, как толстый боров. После Андрея – точно не выдержу. Меня очень пугает, что в ближайшее время мне придётся жить по принципу: нам бы день простоять да ночь продержаться. А сколько придётся держаться – никто не знает. Зато я знаю кое-что другое, как и любая женщина, живущая в одном доме со своим мужем. Волей-неволей до тебя долетают обрывки разговоров, попадаются на глаза брошенные документы, при тебе назначаются встречи, обсуждаются деликатные вопросы и нелегальные схемы. Я и сама часть таких схем.
Не уверена, что Андрей бы это одобрил, но мерзкий шепот, всё ещё насилующий моё ухо, и жжение на бедре от властного касания до рвоты противного мне члена – не дают мне мыслить рационально.
Я хочу создать Юре проблем. Больших, страшных, чтобы на меня у него не оставалось времени, чтобы он снова куда-нибудь уехал или слег с сердцем, чтобы носился, как угорелый, думал, как это разгребать, чтобы трясся от испуга, гадая возьмутся ли за него ФСБшники. Возможно, он всё ещё кому-то угоден и всплывшая информация останется очередной витающей в воздухе сплетней, а возможно, его возьмут за задницу и раскрутят все его махинации. Юра поедет в тюрьму, Вера останется со мной. Конец.
Я долго смотрю в свой телефон. Не решаюсь, прямо как в тот день, когда я привела в свою спальню Андрея. Надо просто глубоко вдохнуть и сделать это. И будь, что будет! Я иду на кухню, выпиваю стакан молока, выхожу через черный вход и огибаю наш огромный сад. Плетусь медленно, но Андрея не встречаю, знаю что он рядом, его старенькая, недорогая иномарка стоит на парковке. Ложусь на гамак, крепко зажимаю телефон двумя руками и выхожу в интернет, всего за минуту покупаю виртуальный номер телефона, создаю новую страницу в телеграм. В списке пабликов ищу популярное сплетническое сообщество, в котором ежедневно публикуется компромат на звезд шоу-бизнеса и других известных личностей. Это не просто сплетни, где «одна баба сказала», это слитая, закрытая информация из первых уст, которая, как правило, со временем подтверждается. Страница очень популярна и обсуждаема, самые горячие сплетни цитируются в прессе. Люди такое любят, не выходя из дома можно узнать кто с кем спал, кто от кого родил, кто разводится – как бабки на лавке, только в современном исполнении. Знаю, что некоторые мои подружки – жены, тоже здесь сидят, значит информация точно дойдет до их мужей, а там и до Юры.
Больше не даю себе времени думать, быстро печатаю.
«Привет, дорогие сплетники! Есть интересная информация на известного чиновника Юрия Шереметьева. Первое рукопожатие.
Давно прикармливается Р.А., чтобы не терять связь с Родиной и узнавать актуальную информацию. Любитель «беленького», но по праздникам. Лучший представитель своей обоймы – фонд «Радость детства» в черную выводит бабки зарубеж, под видом закупки лекарств, курируемый детский лагерь «Кукушкино гнездо» существует только на бумагах, куча недвижки оформлено на подставных лиц. В связке с К.Ю. и М.А. списали целое поле в Подмосковье, помяните мое слово – через год там начнется стройка. Страшный любитель малолеток и грязи под кокосом, а в свободное время – думает о России».
Задерживаю дыхание. Отправить.
Всё.
С губ слетает нервный выдох. Я бы никогда этого не сделала, если бы он вёл себя со мной по-человечески. Ведь когда-то между нами всё было хорошо, хоть и без ярких, сумасшедших чувств, но какое-то время я была счастлива. У нас родилась прекрасная дочь. Мы были семьей, а в семье нет мест унижениям и насилию.
Я поднимаюсь с гамака, ещё раз медленно обхожу участок, через домик персонала. Снова его не встречаю. Вхожу в коттедж с чёрного входа, осторожно ползу по лестнице на третий этаж, в спальню Веры. Забираюсь в её кровать, накрываюсь одеялом и набираю номер Клары. Обычно в это время они возвращаются с моря. Трубку сразу берет Вера, на фоне слышен радостный писк и брызги, значит ещё не вернулись.
– Алло, мам! – счастливо визжит дочь, – Я такая негритица, ты не представляешь!
Смеюсь, поджимая губы.
– Как дела? – говорю я, – Что делаете сегодня?
– Купаемся, гуляем, – отвечает беззаботно, – Лена с нами сегодня не пошла. Наелась персиков и дрищет!
Я громко выстёгиваюсь в её подушку, катаясь по кровати.
– У меня тут охранник такой чудной, Парвиз зовут, представляешь? Вообще со мной не разговаривает, хуже Андрея!
– Угу, – тяну, успокаиваясь.
– А ты его видела? Как у него дела? Не нашёл себе новую девочку? – спрашивает подозрительно Вера.
– Не нашёл, где-то здесь ходит…
– Ладно тогда. Я вам подарки купила, браслеты с именами, только «Полина» кончилась, я купила тебе «Галина», но я потом палочку подрисую и будет как надо!
– Класс, – улыбаюсь я, – Я по тебе соскучилась.
– Я по тебе тоже! Приеду и расскажу тебе такое – ты не поверишь! Здесь есть один слизняк – внук повара, Парамон. Парамон, представь? Семилетка, а строит из себя такого взрослого и крутого! – внезапно в трубке воцаряется странная тишина и Вера переходит на шепот, – Он мне подарил Трицератопса, что делать, мам?
О Господи, это первый совет, который она у меня просит, и я чувствую необычайное волнение.
– Ты тоже что-нибудь ему подари…
– Слизняку!? – громко взвизгивает Вера, – Он каждый день показывает мне язык из-за дерева! И постоянно дразнит!
В трубке новая тишина и новый шепот.
– А что подарить?
– Подари ему браслет с именем, – я никак не могу скрыть умиления.
– Где я найду браслет с именем Парамон? Звучит, как будто что-то упало в лужу!
– А ты подари ему браслет «Вера».
– Точно, мам! Ты – гений! – дочь восхищена моей идеей, – Ну всё, я побегу! Звони! Грише – привет, Андрюше – привет! Айгуль скажи, что всех своих страшилок из пластилина я пересчитала!
– Целую, – говорю с теплотой.
Вот мне и лучше. Яд поглощает противоядие. Я обнимаю подушку Веры и удобнее устраиваюсь на её кровати. Жду прогноза погоды с песней. А её всё нет и нет. Может что-то случилось и Андрея отправили в город? Я бы сходила посмотреть, стоит ли его машина на парковке, но я не хочу столкнуться с Юрой, в спальне Веры я чувствую себя в безопасности. Напишу ему сама, для проверки связи, только придумаю новую песню.
Чувствую, что меня слишком сильно расслабляет и очень хочется закрыть глаза. Повинуюсь порыву и медленно погружаюсь в состояние между сном и явью. Думаю, я сплю, только сновидение реалистичное и яркое, такое близкое, словно оно смешивается с запахами и звуками этой комнаты. Я заплетаю волосы Вере, но тонкая темная коса распадается, зажимаю зубами резинку, пытаюсь переделать, а она снова сыпется. Пока я стараюсь обуздать волосы, Вера сидит удивительно сдержано и спокойно, на ней бежевое платье в цветочек, в её гардеробе такого нет. Удивляюсь неумелости своих движений, будто справиться с тремя прядями – совершенно непостижимая для меня задача. Тяну туже, плету не глядя, взгляд прикован к чёрной нитке на моей руке: два узла и семь белых бусин с буквами, вместе складывается – Андрей, и на последней – красное сердце. Как странно, зачем же я его надела при дочери…
– Всё? – Вера оборачивается через плечо.
– Всё, – тихо отвечаю я.
Сон рвётся хлёстко, со звуком, словно кто-то ударил ножом по плотному листу бумаги. Только это не бумага, а треск моего испуганного сердца. Юра сдергивает с меня одеяло, с совершенно бешеными глазами, возвышаясь горой над детской кроватью.
– Ах ты сука! – рычит, как дьявол, вцепляется в мою руку и стягивает меня вниз.
Я валюсь на пол, но тут же вскакиваю на ноги, сжимаюсь в комок, смотрю на него, как загнанный кролик и трусливо шепчу:
– Что? Что?
В лицо бьет мощная пощечина, такая сильная, что меня отбрасывает назад, но я даже не успеваю упасть – Юра хватает меня за шею, пригибает голову вниз.
– Неблагодарная шавка! – яростно цедит сквозь зубы.
Я пытаюсь вырваться, кручусь, паникую, рискую поймать сердечный приступ от паники и сумасшедшей тахикардии, а ведь даже не знаю на чём именно он меня поймал: письмо, Андрей, таблетки?
– Что ты делаешь? Ты совсем больной? Что случилось? – рыдаю я.
– Я тебе сейчас покажу, что случилось! – рывком он дёргает меня вперёд, и, не отпуская шеи, вытаскивает меня из комнаты.
Ноги заплетаются об ноги, особенно на лестнице, сердце рвётся из груди, Юра очень больно меня давит, стаскивая по ступенькам на первый этаж. Больше всего я боюсь увидеть там Андрея, и на всякий случай не пищу, чтобы не наводить шума. Юра вталкивает меня в кабинет и швыряет вперед, как тряпичную куклу, я пролетаю до самого стола, больно ударяюсь животом и косточками бедра. Грозные шаги обходят меня справа, пока я цепляюсь пальцами за столешницу, чтобы подняться. Юра разворачивает ко мне ноутбук, на экране пересланное от его помощницы сообщение со скриншотом – моё сегодняшнее письмо и приписка: «будете выкупать такую новость или публикуем?» Чтобы прочитать текст у меня уходит всего секунда, но я смотрю в экран дольше, чтобы перевести дыхание и сделать вид, что я вижу это сообщение впервые. Сердце сейчас остановится.
– И что? – я поднимаю глаза, губы трясутся, – А я-то тут причём?
Я удалила станицу, да и телеграм не предоставляет данные абонента, их невозможно вычислить, поэтому его и пытаются запретить, по соображениям безопасности.
Новая пощечина прилетает мне вместе с громким, яростным выкриком, Юра лупит меня так, будто я равный ему соперник. Я тут же падаю на пол и на мгновение теряю сознание, включаюсь только от того, что он снова склонился надо мной и трясёт за плечи, но не пытается привести меня в чувства, а снова швыряет из стороны в сторону.
– Мразь! – Юра плюют огнем, – Ты у меня будешь с помойки жрать! Уничтожу!
Я поднимаюсь на локтях и отползаю спиной в сторону двери.
– Это не я! Не я! – пищу напуганно.
– Ты! Ты! – прошивает взглядом и голосом, – Про «Ласточкино гнездо» знали всего четыре человека, и троим из них не выгодно это сливать. А про недвижку на подставных лиц – только ты!
– А мне зачем? – натыкаюсь затылком в стену, пытаюсь подняться, нащупывая пальцами дверь, – Юра, это не я!
Удар проходит вскользь, от скулы к подбородку – спружинила рука. Удивительно, но это даёт мне ощущение небольшой форы. Я резко дёргаю дверь и выбираюсь из кабинета на четвереньках, вспрыгивая на ноги в тёмном коридоре.
– Куда пошла, сука? – он хватает меня за волосы, я пытаюсь бороться.
В гостиной много вещей: сгребаю подсвечники и массивные статуэтки, чтобы дать ему отпор, но во мне нет такой силы, чтобы удар вышел крепким, а до его головы я не достаю, потому что он держит кулаком мои короткие волосы. Сейчас у меня нет сил контролировать громкость моих всхлипов, я получила совсем не женский удар кулаком в живот и кулаком в челюсть. Пощечины уже не считаю, отлетаю из стороны в сторону, как целлофановый пакет, управляемый ветром, и скулю, параллельно стараясь хоть чем-то отбиться. В кухне точно есть гувернантки, гостиная напичкана камерами, но Юре никто не смеет перечить. Ладони и коленки разбиты в кровь, нос и губы тоже, а я не решаюсь закричать: «Помогите!», потому что всё станет только хуже. В лицо сыплется: «Тварь! Мразь! Дешевка!» и новые удары.
А потом где-то сбоку яростно хлопает входная дверь.
Глава 29
Андрей
Когда меня спрашивают, почему я не продлил контракт и вернулся к гражданской жизни, обычно я говорю, что решил, что пора обзаводиться семьёй, пока я не совсем старый. На самом деле – я просто не выдержал последний бой: тридцать восемь человек личного состава, а осталось в живых всего четыре. Физически – я был одним из них, морально – остался под завалами. Думал, что больше не хочу никакой войны, а она никуда не делась и просто изменила форму.
Лежу в кровати, смотрю в стену, пытаюсь договориться со своей тревогой. Интересно, что будет, если я сейчас напишу ей, чтобы спустилась к охранной будке и просто скажу: «поехали». Хочется сделать именно так, если люди шепчутся, значит наша тайна – вопрос времени. Зачем тянуть и мучаться? Утром было бы лучше, мы смогли бы уехать по отдельности и протянуть время, но я не хочу, чтобы она спала с Шереметьевым в одном доме.
Я не знаю где Пуля. Я много раз выходил во двор, в окне – темно и пусто, Шереметьев в гостиной, я постоянно натыкался на его силуэт в кресле. Надо писать. Чувствую, что что-то будет…
Внезапно опускается ручка двери: быстро, нервно и звонко, я поднимаю голову, встречаюсь глазами с очкариком.
– Молчанов … – говорит с каким-то подозрительным ужасом.
– Что? – тут же вскакиваю на ноги, смотрю на него испуганно, будто жду страшной новости.
– Шеф бьёт Паулину… Сильно…
На секунду мир гаснет. Слова вонзаются в сознание, как острый осколок в черепушку. Сначала – белый шум, а потом, мгновенно, от неконтролируемой ярости до хруста сжимаются кулаки, в груди нарастает рёв, из глубины поднимается злость, и в глазах темнеет. Я дёргаюсь с такой скоростью, что подо мной горит земля.
Со мной хорошо знакомые ощущения: бежишь, но смотришь не только перед собой, а на триста шестьдесят градусов, мигом считывая происходящее вокруг. В голове бьется: «Шеф бьет Паулину. Сильно». Глаза ловят боковым зрением мужиков, стоящих недалеко от дома, намного ближе, чем обычно. Они взволновано вытянулись и растеряно косятся на входную дверь. Суки, блядь! Я не слышу криков, значит их предупредил очкарик, причём первыми. Они не вмешались и он пришёл ко мне.
– Молчанов, блядь! Стоять, не лезь, придурок! – несется мне в спину, и я уже чувствую, что они срываются с места, за мной.
Дыхание мечется, сердце разрывается от боли и ненависти. Я врываюсь в дом Шереметьевых с какой-то необычайной, нечеловеческой скоростью. Мне не надо ничего считать, чтобы думать куда смотреть – я на пределе, итак вижу, лежащую на полу Пулю, пытающуюся прикрыться руками. Но я не теряю времени на рассматривание подробностей, ведь у меня снова только секунда, чтобы вырвать сердце этого гандона голыми руками.
Я сбиваю его с ног молниеносно. Раз. Два. Три. Его голова бьется между полом и моим кулаком. Сегодня у меня нерабочий день и мне не выдали табельного оружия, я забью его голыми руками. Только меня уже оттаскивают в сторону, скручивая сразу все конечности. Пытаюсь вырваться, на бешеном адреналине всерьез рассчитываю справиться сразу с тремя профессионально-подготовленными людьми.
– Пусти! – рычу, извергая испепеляющую, лютую агонию, – Не держите меня! Я тебя убью, тварь! Я клянусь тебе, ты сдохнешь в ужасных муках!
Шереметьева повело, но он поднимается на ноги, сплевывает, вытирает окровавленный нос и смотрит, как я беспомощно дёргаюсь и хриплю, зверея от бешенства.
– Да отпустите меня, суки! Кому вы служите!? – кричу, теряя голос.
Он наблюдает за мной с каким-то ядовитым удовольствием, а потом оборачивается на Пулю, уткнувшуюся спиной в угол. Всё это время я старался на неё не смотреть, а сейчас посмотрел и в меня будто вселились потусторонние силы – я рвусь в два раза напористее, но удаётся вырвать только одну руку, которую мне тут же скручивают за спиной, и этот хват так просто уже не разогнуть.
– Ах ты шлюха… – тянет Шереметьев, с удивительным спокойствием, даже – с язвительным наслаждением, – Так вот в чём дело…
Он неспешно двигается в её сторону, сжимая кулак до красноты, доводя до безумия и её и меня.
– На молодой хуй, значит, потянуло? – злобно цедит сквозь зубы.
– Отойди от неё, гандон! Слышишь! Не подходи! Что ты прячешься за людьми?! Сыкло! Кто ты без своих бабок? Я тебя всё равно сломаю! Я обещаю, что за это – ты точно сдохнешь! Кем бы ты не был, считай, что ты – труп!
Он специально приближается к ней слишком медленно, чтобы задавить нас психологически и поиздеваться, кулак уже сиреневый, Пуля испуганно зажимается.
– Что загрустила, шалава? – произносит ядовито, – Страшно?
Кулак трясётся мелкой дрожью, пальцы побелели.
– Ну хули ты на это смотришь, офицер? – кричу, плюясь слюной в напряженную морду начальника охраны.
Вижу, как дергается его лицо. Вижу, что ему жаль её, даже возможно – меня, но своя жопа дороже.
– Юрий Иванович… – произносит скомкано и сухо, делает несколько шагов вперед, прихватывает сзади локоть Шереметьева, тянет его назад, – Вам нужно успокоиться…
Тот оборачивается, смотрит на него, мягко намекая, что ему тоже с минуты на минуты придёт пизда.
– Думаете? – иронично хмыкает, слегка сдаёт в сторону, – Ну давайте… успокоимся… Этого – сейчас же… за ворота, Полину – в комнату. И расходитесь. Будем успокаиваться.
– Какие, нахуй, ворота? – остервенело ору я, хрипну, – Снимай пиджак, мразь, и иди сюда! Ты сейчас выхватишь за каждую её слезинку! Ты даже не представляешь, что я с тобой за это сделаю!
Он бросает на меня ещё один испепеляющий, брезгливый взгляд, тут же разворачивается и идёт к лестнице, а меня безропотно волочат к входной двери. Рвусь, извергаю из себя что-то раненное и животное, хриплю, пытаюсь буксовать, последнее, что вижу – как начальник охраны подходит к Пуле, а я уже на крыльце.
– Да пустите вы, твари! Только попробуйте! Я вернусь и всех вас перестреляю! – кручусь из последних сил, изнывая от беспомощности.
– Заткнись, Молчун, – скорбно произносит грустный голос у уха, – И так наговорился…
Ладно, блядь! Висну на их руках, отталкиваюсь ногами и луплю правым ботинком в одну из голеней, даже не могу разобрать в чью. От неожиданной боли хватка слабеет, я пользуюсь случаем и резко дёргаюсь в сторону. У меня была секунда свободы, за которую я успел развернуться к дому, но снова был скручен. Почти врезаюсь в начальника охраны, спускающегося с крыльца. Получаю очень хороший, профессиональный удар под дых, и из легких мгновенно вылетает весь воздух. Мой затылок зажимает стальная ладонь, начальник наклоняется к моему лицу, злобно стискивая челюсти.
– Угомонись, Молчанов, – сипло шипит он, – Сейчас из задних ворот выведут. Пиздуй встречать. И бегите быстрее…
Смотрю ему в глаза и не могу поверить – он может блефовать, чтобы выпихнуть меня с территории без дополнительного сопротивления.
– Быстрее давай, – подгоняет он, и меня опять дергают в сторону.
Дыхание всё такое же бешеное, в горле застрял гигантский ком ненависти, страха, желания убить и разбросать по округе фрагменты тела Шереметьева.
– Номера скрути… – бурчит в спину начальник охраны, – И в объезд езжай, через соседнюю деревню…
Часто и рвано дышу, последний раз перебирая ногами по белой каменной дорожке. Даже не верится.
– Ну что же ты член в штанах удержать не смог… Последняя что ли баба? Сейчас весь штат уволят…
Ворота открываются, охранник хлопает меня по карманам, достает ключи от машины, прыгает в мою тачку и выезжает с территории, остановившись в двух метрах от входа. Дверь хлопает, он быстро идёт навстречу, меня грубо выпихивают в ночную темноту и ворота начинают спускаться вниз. Я протираю лицо ладонью и чувствую, как что-то бьется об ноги, кто-то бросил мне пачку сигарет. Поднимаю, сажусь в машину, пытаясь хотя бы немного унять внутреннюю дрожь, чтобы с размаха не врезаться в ворота.
Кого я жалел? Разве можно по-человечески с такими людьми? Нужно было просто накормить его свинцом и ничего этого бы не случилось. Как же я перед ней виноват!
Дрожащие пальцы сжимают руль, сиденье подо мной вибрирует, а я объезжаю особняк, надеясь, что начальник не такая крыса, чтобы меня обмануть.
Я вижу её в свете фар. Пуля плетется шатаясь, босиком, обнимая себя руками. Сердце изнывает от боли и обиды. Я догоняю её, останавливаюсь, собираюсь выйти, но Пуля уже дёргает ручку. Задержав дыхание смотрю, как она садится на соседнее сиденье, а её разбитое, покрывающееся сиренево-красными синяками лицо, не отражает никаких эмоций. Из нижней губы и носа струится кровь, верхняя – ужасно распухла, тело заляпано грязными разводами, волосы всклокочены. Я всё ещё не дышу, я не могу принять, что всё это случилось из-за меня. Чувствую, что отсюда срочно надо ехать, и это нужно сделать прямо сейчас, а я не могу пошевелиться, потому что не знаю, как мне себя вести. Жалеть, целовать, умолять о прощении? Я обещал ей, что с ней всё будет в порядке, я просил её мне довериться. И к чему я её привел?
– Мы поедем? – спрашивает, глядя в одну точку.
– Прости… прости меня, прости… – шепчу, едва шевеля губами, нервно вздрагивая.
– Он не знал. Это из-за меня, я слила на него компромат…
– Всё равно… – я тянусь к ней, перехватываю ладонь с переломанными ногтями, в груди плавится ртуть.
– Пожалуйста, не смотри так на меня, Андрей… Я не хочу сейчас ничего: ни обсуждать, ни слышать… Давай просто куда-нибудь поедем…
Я ещё раз растираю лицо ладонью и с пробуксовкой срываюсь с места.
Куда поедем? У нас обоих с собой ни денег, ни документов, ни телефонов, ни вещей. Возвращаться нельзя обоим. Естественно, Шереметьев не стал бы убивать нас на глазах у людей. Да и домашняя охрана, в отличии от его рабочих головорезов – частная ОООшка, никто из них не согласится стрелять нам в головы и закапывать в лесу. Это делается не так.
Машина с выключенными фарами еле тащится по просёлочной дороге, к водохранилищу, чтобы спрятаться где-нибудь поглубже в лесном массиве. Это хорошее место, дающее наблюдать за подъездами с двух сторон со склона, но скрытое от посторонних глаз. Мы молчим. Пуля даже не плачет, и это выглядит намного страшнее, чем её лицо. Я останавливаюсь между деревьев, глушу мотор, пусто смотрю в чёрную глубь леса, потом поворачиваю голову на Пулю, тяну к ней руку. У меня флеш бек Серенады Трубадура, когда мы с Верой сидели на газоне и я пытался выманить Пулю из окна, мне казалось, что от того, выглянет она или нет, очень многое зависит. Вот и сейчас так кажется. Она не хотела продолжать наш флирт, если бы я не настаивал – ничего бы не произошло.
– Иди ко мне, – говорю тихо и тревожно.
Она сглатывает, медлит секунду и плавно двигается к моему сиденью, моё сердце срывается со склона, на котором мы сейчас стоим. Прижимаю её к себе несдержанно, ей наверняка больно, но в моей груди сошла бурлящая лавина, а такие эмоции не так просто контролировать. Я целую её щеки и шею, плечи, распухшие от ударов губы, лоб, глаза, брови, Пуля плачет, и почему-то тоже меня целует. Обхватываю её руками, она вцепляется в мои лопатки, утыкается носом и громко, и горько всхлипывает. Груз в моей душе сравним с тридцати четырьмя ящиками «Груза200», отправленными на родину. Они тоже были близкими мне людьми, но Пуля ближе.
– Я клянусь тебе, что я его убью! – цежу, распираемым неконтролируемым гневом, – Я тебе обещаю! Он будет очень страшно мучиться!
– Не надо, – шепчет Пуля, – Я не хочу, чтобы тебя посадили…
– Ничего, посижу! – произношу, совершенно не сомневаясь.
– Андрей, нет! – вскрикивает, – Ради чего тогда всё это, если мы будем не вместе? Ты обещал, что мы поженимся! Ты обещал, что у нас будут дети!
