Текст книги "Золото Ариеля"

Автор книги: Элизабет Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

– Я не знаю, – прошептал он. – Я не знаю, кто это.

– А что было в том письме?

Он рассказал им все, что сумел вспомнить. Он чувствовал слезы на глазах, он плакал о себе и о своей утраченой мечте о Мадими. Он рассказал им о знаке доктора Ди – знаке солнца и о чем говорилось в письме – «Ариелю я дам дар золота…». Он рассказал им все, что мог вспомнить об этом человеке; они хотели знать, как он выглядит, они хотели знать, была ли у него собака; они хотели даже знать, не висела ли у него за спиной лютня.

– Я рассказал вам все, все. Прошу вас, оставьте меня в покое.

Тогда один из них задул свечу, и они окружили его.

9

Алхимик должен быть достаточно богат, чтобы ему были по карману расходы на его искусство.

Альберт Великий (ок. 1193–1280). Libellus de alcliimia

После посещения Альбертуса Нед Варринер отправился к собору Святого Павла и бродил там среди множества палаток, заполонивших приделы полузаброшенного храма. Он остановился перед книжным лотком и поторговался насчет нескольких книг; потом пошел дальше с маленькой книжицей под названием «Эликсир Агриппы. Тайна Камня», спрятанной под курткой. Он также купил у аптекаря стеклянный тигель, но за тигель пришлось заплатить. После этого он еще несколько часов ходил по городу, и когда он направился к дому, уже стемнело.

Через некоторое время он почувствовал, что за ним следят. Впрочем, кто бы это ни был, он не делал никаких попыток поравняться с ним, так что Нед припустил мимо дворов красильщиков и по мосту через Флит к Аллее Роз.

Там он обернулся и заметил по-прежнему на некотором расстоянии от себя преследователя, метнувшегося в темноту. В то же время другая фигура появилась непонятно откуда и бросилась на убегающего человека.

Они схватились, покатились по грязи, но в конце концов этот второй человек одержал верх, подмяв под себя первого и прижав нож к его горлу.

Нед, который подошел ближе, крикнул:

– Не убивай его, Пэт!

Темноволосый человек с ножом поднял на него глаза, все еще задыхаясь, на его смуглом лице с кривым носом было явное недоумение.

– Почему же нет? Это ублюдок хотел убить тебя.

– Ты хотел? – спросил Нед у распростертого на земле человека, которого мертвой хваткой держал ирландец Пэт.

– Нет, – прошептал он. – Клянусь, не хотел.

Нед уже узнал в нем одного из тех, кто охранял Нортхэмптона у склада, и сказал Пэту:

– Отпусти его.

– Шутишь, Нед.

– Отпусти его. Он только следил за мной. А если ты его убьешь, их станет еще больше.

Пэт встал, разочарованно тряся своей лохматой головой. Он был высок, гораздо выше Неда, под свободной поношенной курткой скрывалось мощное телосложение. Человек, которого он повалил на землю, глянул на него со страхом и убежал в темноту.

– Ладно, Нед. Я слыхал, что тебе надоела ссылка. Мне не сказали, что тебе надоела жизнь.

– Я говорил тебе – он только следил за мной. Наверное, проверял, где я остановился.

– Сколько дней прошло, как ты вернулся? Три? Кто-то следит за тобой. И ты говоришь, что он не один. Ты уверен, что это была хорошая мысль – вернуться?

– Я дал себе пару недель, чтобы решить это.

– Это дает им пару недель, чтобы убить тебя.

Пэт был старым другом и Мэтью, и Неда. Он жил вместе с ирландскими приятелями-беженцами на Брайдз-филдз, где находился разрушенный лепрозорий, но часто ходил на дело с шайкой Мэтью, с особенным удовольствием грабя особняки богачей, когда их владельцы бежали из города, чтобы скрыться от чумы. Он играл на скрипке как одержимый, извлекая волшебство из незабываемых мелодий своей родины. Он немного научил и Неда, но Нед понимал, что никогда не сможет играть так хорошо, как Пэт.

– Музыка может разбить тебе сердце, если ты ей позволишь, – как-то раз сказал ему Пэт. – Как и жизнь.

Жена Пэта умерла четыре года назад. Убитый горем, он поручил другим присматривать за тремя детьми и попытался упиться до смерти. Нед нашел его, когда он был почти без сознания, не дал ему больше пить и проговорил с ним всю ночь напролет. Он заставил его рассказать о доме в Ирландии, который тот покинул, будучи ребенком, о своей музыке, о детях. После этого Пэт всегда говорил, что обязан Неду жизнью.

И теперь, когда они стояли рядом в Аллее Роз, Пэт сказал:

– Если, по-твоему, притаиться и выжидать – значит позволить чертовым мерзавцам следить за тобой и оставаться в живых, пусть так. Позволь мне купить тебе пинту эля, чтобы мы могли обсудить твой ход мыслей. И позволь мне рассказать тебе о твоем брате. Я беспокоюсь о нем.

– Я заметил, что дела у него, кажется, идут не очень хорошо, – заметил Нед, идя за ним в направлении «Короны».

– Дела у Мэтью Варринера идут очень плохо, – сказал Пэт с ударением. – Люди уже не рискуют приносить ему вещи на продажу. Констеблям – хотя он по-прежнему платит им – явно кто-то платит гораздо больше. Я говорил ему, чтобы он смотрел в оба, но он упрямый англичанин, вроде тебя, и не хочет ничего слушать. Твоему брату нужна помощь, Нед.

– Тогда я рад, что вернулся.

– Даже пусть и ненадолго?

– Пожалуй.

– А если я опять увижу, что эти шпионы в черных плащах, с мордами, как прокисший творог, крадутся за тобой, я должен оставить их в живых?

Нед усмехнулся.

– Пока я не скажу иначе, да.

Они подошли к таверне. Прошло немного времени, и кто-то принес Пэту скрипку, чтобы он поиграл, а все могли потанцевать и попеть. Двое ирландцев – товарищей Пэта – присоединились к нему с бойраном и флейтой, а Нед откинулся назад и отдался во власть безыскусной кельтской музыки.

Для своего образа жизни – воровства – этот рослый ирландец всегда находил веские оправдания.

– Это способ сделать жизнь на этой земле немного справедливей, – сказал он как-то раз Неду. – С богатыми ублюдками ничего не случится, если они и потеряют что-то из своих богатств. А очень много нуждающихся людей станут гораздо счастливее, если смогут хотя бы накормить досыта свою семью. Так золото богачей превращается в пищу и одежду для голодных детей. Это вроде философского камня, только наоборот.

– Ты в него веришь? – спросил Нед.

– Во что? В философский камень? Господи, надеюсь, что его не существует. Если бы он на самом деле существовал, это был бы конец всем нам, – ответил Пэт.

Нед вспомнил слова Пэта, когда слушал его игру, но раздумья длились не долго, потому что вскоре Пэт положил скрипку и попросил Неда спеть. После того как все его отговорки были отвергнуты, Нед потешил переполненную таверну куплетами, которые поют в пивных Кракова, – о тамошних шлюхах и о неприятностях, которые у них были с польскими рыцарями, возвращающимися после битв с турками. Наконец он решил, что пора идти.

– Хорошо, что ты дома, – тихо сказал Пэт. – Следи за друзьями брата. Кое-кто из них куда умнее его.

Нед взглянул на ирландца. Но Пэта снова позвали играть, а Неда ждали другие дела.

За домом Мэтью в том же переулке стоял одноэтажный каменный дом с черепичной крышей и приземистой трубой. Когда-то здесь была пекарня, но она закрылась много лет назад, как и многие лавки в округе. Вместо сдобного хлебного духа теперь переулок наполнял запах конского навоза – поблизости находились конюшни Петри – и отвратительная вонь из сточной канавы.

Именно в пекарню и направился Нед после того, как расстался с Пэтом. Это здание принадлежало Мэтью; Нед заранее запасся ключом. В помещении было очень холодно, и Нед, едва вошел, сразу же развел огонь в старом очаге, в котором еще оставалось немного угля; еще он зажег сальную свечку, и тени от нее заплясали на облезших стенах, покрытых известкой. Паутина свисала со старых дубовых стропил и с каменных полок на стенах. Когда очаг достаточно нагрелся, Нед положил немного кусков конского навоза из конюшни Черного Петри в тигель, купленный в этот день. Потом налил туда немного вина, позаимствованного в погребе Мэтью, запечатал это пробкой и поместил сверху на очаг. Чтобы вызревало, как говорилось в письме к Ариелю.

«Сначала исходный материал должен быть погружен в spiritus vini, затем выращен в запечатанном сосуде…»

Интересно, подумал он, что сказал бы Пэт. Он, конечно, усомнился бы в здравом уме Неда, почуяв, как запахи, острые и непривычные, наполнили комнату. Он сел на низкую каменную скамью у очага и начал читать «Эликсир Агриппы», почти ничего не понимая. Спустя некоторое время он слегка задремал, согревшись, Варнава спал у его ног, и вдруг резко проснулся от сильного треска – стекло разлетелось на куски.

Нед тихонько выругался, увидев, что тигель взорвался от жара, заляпав при этом подгоревшим навозом старую пекарскую печь и пол вокруг нее.

Он присел на корточки; в помещении стоял запах горелого навоза. Варнава, заинтересовавшись, подошел и лизнул ему руку.

Нед рассеянно потрепал его за ухо и встал. Он вынул из внутреннего кармана письмо к Ариелю и снова просмотрел его при свете единственной свечки. Потом открыл украденную книгу и начал читать.

«Размышляя над нашим Первым Делом, в котором содержится Семя, помни, что ключ к нему состоит в правильном растворении руды в воде, которую философы называют своим Меркурием, или ртутью, или водой жизни…»

Никаких упоминаний о принцах или скорпионах. Только конский навоз в вине.

Он допил остаток вина и захлопнул дверцу печки, сложив туда вонючие осколки. Потом сунул письмо к Ариелю в карман вместе с маленькой книжицей и покинул пекарню, заперев за собой дверь. Он понял, что выпил слишком много, когда вышел в ночь и увидел, что звезды над головой у него кружатся. Но они перестали кружиться, как только он вдохнул холодный воздух и вспомнил Кейт и своего сына, которого так и не видел до сих пор.

Когда Нед подошел к конюшне угольщика, где была его комната, на мгновение сердце у него сильно забилось, потому что кто-то, одетый в черное, стоял в тени у подножья лестницы. Он понимал, что спастись от наблюдателей Нортхэмптона невозможно, но все же слабая надежда у него оставалась.

Потом он увидел, что это Элис, в черном плаще с шерстяным капюшоном, скрывающим ее светлые волосы. Капюшон упал; не поправляя его, она посмотрела на Неда темными глазами.

– У тебя такой вид, будто ты ждал кого-то другого, – сказала она. – Кого-то, кого тебе не хотелось бы видеть. Но я надеюсь, что меня ты рад видеть.

– Элис, – сказал он, – я устал, и уже поздно.

– Ты пил с Пэтом.

Она посмотрела на него оценивающим взглядом.

– За Пэтом нужен глаз да глаз. Это грубый и бешеный человек.

– Только когда ему нужно быть таким, я думаю.

Она нахмурилась.

– Ну да? Как-то ночью, когда Мэта не было дома, Пэт попытался меня изнасиловать.

Нед отпрянул.

– Я в это не верю…

– Это правда. Я стала звать на помощь, и он отступил, прежде чем другие друзья Мэтью не увидели, что происходит. С тех пор Пэт имеет на меня зуб, черт бы его побрал.

– Как странно, – сказал он. – Он хороший человек.

Она рассмеялась.

– Ладно. Он очень, очень хороший друг, с которым хорошо пить, хорошо заниматься музыкой, когда перебрал…

– Элис…

Она взяла его за руку.

– Я думаю, что есть вещи, о которых ты хочешь забыть, – мягко сказала она. – Позволь мне помочь тебе.

И она повела его вверх по лестнице в его комнату.

Когда они вошли, она нашла трут и кремень и зажгла свечу. Потом встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, раздвинув ему зубы языком. Он сделал последнюю попытку отстраниться, но она была настойчива, а он очень устал. Он и забыл, как она хороша, когда улыбается. Она отошла на миг, чтобы распустить шнуровку своего платья, и Нед увидел, что под ним надета сорочка из белого батиста, вышитая цветочками кремового цвета. Он восхищенно коснулся рукой тонкой вышивки. Она положила руку ему на руку.

– Это работа моей матери, – пояснила она. – Мать гнула спину за гроши. Один пенни за цветок. Такие у нее были заработки. Один пенни за цветок… Мать надеялась, что у меня будет жизнь получше. Она научила меня читать и писать. Она надеялась сделать из меня леди, но я быстренько поняла, что можно прожить и по-другому. Что мужчин не интересует вышивка и умеешь ли ты читать.

– Элис. Мой брат любит тебя…

– Твой брат, – тихо сказала она, – страшный дурак. Он бросает свое дело. Нед, моя мать умерла в бедности и болезнях. Я все это видела. Я не хочу кончить таким же образом. И не кончу, ей-богу.

Она потянула вниз лиф платья. Цветочки на батисте смялись под тяжестью ее пышных грудей, которые она обхватила руками, чтобы высвободить их из одежды. Соски в неровном свете свечи казались темными и твердыми.

– Элис, – сказал он нетерпеливо, – это нехорошо, уходи, вернись к Мэтью.

Но она протянула руку и коснулась его паха своей прохладной маленькой ладошкой.

– Мэтью ушел до утра.

Она поцеловала его, ее язык снова был у него во рту; она немного отстранилась и продолжала:

– Ты должен забыть о своей Кейт. Она не оставит мужа. Ты знаешь, что не оставит. Хотя она и не счастлива. Он отец ее ребенка. Он кормит и одевает их обоих, он обеспечивает для нее достойную жизнь, чего ты никогда не сможешь сделать, никогда…

Нед принялся трясти ее.

– Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что она его не оставит?

– Я же сказала – сплетни слуг.

Она пожала плечами.

– В доме, где есть слуги, ничего не удержишь в тайне. Кейт Пелхэм примирится с чем угодно, лишь бы сохранить своего ребенка, лишь бы можно было оплачивать счета врачей…

– Замолчи, – сказал Нед. – Хватит.

– И вправду, – тихо сказала она, и ее губы прижались к его губам, ее руки ласкали его. – Хватит разговоров.

И он сдался.

«Прокаливание – первая стадия алхимии, – вспомнил он вдруг. – До полной темноты».

Она была похотлива, все время придумывала новые способы вызвать у него возбуждение. А после наслаждения, которое было очень пылким, чего она и добивалась, все превратилось в черноту. Особенно когда он вспомнил в темные предрассветные часы, что ему приказано убить человека.

10

У меня в садочке

Расцвели цветочки,

Такой пышный цвет —

Краше в мире нет.

Народная песня (ок. 1440)

Весь следующий день над парком и садами Сент-Джеймского дворца висела ноябрьская дымка, и очертания красного кирпичного дворца Тюдоров мрачно вырисовывались в сумраке. В саду мужского монастыря, к югу от окруженного аркадами двора, на землю падали последние листья платанов. Грачи кричали на голых ветках, и сырой воздух был наполнен запахом гниющих листьев. Дым от костра, разведенного садовниками, поднимался вверх медленной струйкой.

Было четыре часа, и быстро смеркалось, но рабочие все еще сгребали осенний мусор и кидали его на угли. Другие вскапывали и рыхлили землю. Надзирал за работой этих усердных тружеников, расхаживая среди них в своем светлом плаще, некто Стивен Хэмфриз, выглядевший старше своих тридцати лет из-за сутулых плеч и изможденного вида. На нем была старая фетровая шляпа, низко надвинутая на выпуклый лоб. Подойдя к нему ближе, можно было обнаружить над воротником его батистовой рубашки багровый шрам вокруг шеи.

Хэмфриз воевал в Нидерландах, задолго до пребывания там Неда, на стороне голландских мятежников, против их испанских угнетателей. Пять лет назад, при осаде Остенде, испанцы схватили его и подвергли пыткам. Он выжил, но поскольку у него не было возможности вернуться на родину, он несколько лет странствовал по континенту – тихий, одинокий странник, чья непривлекательная внешность не располагала к нему людей. В это-то время он и вернулся к старому увлечению – изучению трав и садовых растений; путешествуя, он встретил много известных знатоков растений и видел редкие виды цветов и фруктовых деревьев. Возвратившись наконец, Хэмфриз нашел работу помощника садовника у графа Шрусбери в его прекрасном доме в Лондоне, на Колман-стрит; а потом летом 1609 года его рекомендовали принцу Генриху.

Каждый день в четыре часа, когда Генрих находился в своей резиденции, принц приходил поговорить с садовником. Сейчас как раз было время его посещения; и Хэмфриз, увидев в быстро сгущающихся сумерках, что молодой престолонаследник приближается в сопровождении свиты, ждал его.

Принц окинул взглядом работающих людей, костры из листьев и только что вскопанные цветочные клумбы. Он некоторое время беседовал с Хэмфризом о погоде, о том, как идет высадка растений; потом отвел садовника немного в сторону и сказал тихо, чтобы никто больше не услышал:

– Говорят, что травы, как и все живое, связаны со звездами. Вы думаете, это правда?

В светлых глазах Хэмфриза под низким лбом светился острый ум.

– Ваше королевское высочество, – ответил он, – вы согласитесь со мной, что некоторые растения и травы можно найти только в определенных местах.

Он говорил странным свистящим голосом, который людям казался таким же необычным, как и его непривлекательная внешность, потому что когда он был в плену, испанцы чуть не удавили его, и его голосовые связки были непоправимо изуродованы.

– Ну конечно, – ответил принц, оглядываясь на мхи, устроившиеся в тени, и на жимолость, карабкающуюся к свету. – Они растут в тех местах, которые им подходят. Все зависит от света и тени, от тепла и влаги…

– Совершенно верно, милорд. И как только эти растения пересаживают в почву, противную их природе, они увядают. Они утрачивают – как вам скажет любой знаток растений – все или большую часть своих целебных свойств.

Генрих слушал, а свита ждала в отдалении; главными в ней были старый отставной воин Спенсер, ловкий стряпчий Ловетт и молодой духовник принца Генриха Мепперли, который, в свою очередь, не мог бы пожелать более достойного господина, потому что принц посещал церковь дважды по воскресеньям, устраивал ежедневные службы в личной часовне и запрещал сквернословие среди своих домочадцев под страхом тяжких наказаний. Часто говорилось, что восхождение этого принца на трон не будет одобрено никем из папистов – врагов Англии, – таких было много как внутри, так и за пределами королевства.

Хэмфриз продолжал:

– Милорд, что вызывает рост, изменение и увядание растений? Минералы, которые они поглощают из почвы, влага, которую они получают из земли и атмосферы. Ночью их листья впитывают лучи планет, вращающихся на своих орбитах, днем – лучи солнца. Некоторые любят свет, некоторые – тень; все это мы знаем. Но есть вещи, которые мы не понимаем.

– Откуда знает растение, – говорил Хэмфриз, – что нужно закрывать свои крошечные цветочки задолго до приближения ночи? Почему клевер складывает листья, когда ожидается гром? Все растения получают питание из почвы и воздуха, но также из света управляющих ими планет. Например, чистотелом и бархатцами управляет солнце; мокричником и вербейником – луна. Венера правит первоцветом и пиретрумом, в то время как Меркурий – планета, которая управляет вами, благородный лорд, – правит майораном и валерианой, среди прочих.

Принц Генрих кивнул.

– А с людьми тоже так? Ими тоже управляют звезды?

– Полагаю, что так, милорд.

– Значит, вы можете, мастер Хэмфриз, предвидеть судьбы людей, как читать судьбы растений по звездам! Скажите мне вот что. Можете вы избавить человека от его жребия?

– Я могу иногда предвидеть опасность, милорд. Возможно, это своего рода защита.

– Но это не ответ… – принц осекся, рассеянно оглядевшись. – Довольно. Полагаю, здесь не время и не место… Расскажите, мастер Хэмфриз, что вы придумали сделать в этой части сада.

Он уже заметил, что сопровождающие приближаются к ним. Хэмрфиз тоже посмотрел на них, потом потер вздувшийся шрам на шее и ответил:

– С удовольствием, ваше высочество. Здесь, вдоль вот этой дорожки, будут расти кандык и лебеда, чтобы оттягивать вредоносные лучи луны; вон там растут плющ и лопух, чтобы предохранять от ревнивой Венеры. Но чтобы усилить влияние вашего главного правителя, Меркурия, весной я устрою вот здесь, лицом к западу, сад из грядок сладкого базилика и майорана, огражденных майским…

Услышав слова Хэмфриза, Эдвард Спенсер, пятидесятилетний советник принца в военных делах, нетерпеливо фыркнул и отвернулся, поглаживая рукоять шпаги, висевшей у него на поясе. Принц Генрих обратил к нему свой внимательный взгляд.

– Сэр Эдвард, вы, кажется, недовольны.

И Спенсер протянул натруженную в боях руку, указывая на грядки, покачал седой головой и произнес:

– О милорд! Если этот разговор о звездах и лунном свете делает вас счастливым, тогда я согласен. Но травы, планеты, гороскопы – нет, действие и надежный меч – вот моя стихия.

Джон Ловетт, пятнадцатью годами моложе его, вежливый и обходительный, в костюме придворного, а не солдата, предостерегающим жестом положил руку на плечо Спенсеру.

– Оставьте его, – тихо сказал Ловетт, когда принц отошел с Хэмфризом. – Мне нужно поговорить с нашим другом-садовником.

Вокруг тихо падали на землю пожелтевшие листья, пошел дождь. Принц еще некоторое время беседовал с Хэмфризом. Потом Генрих повернулся и медленно пошел к недавно выстроенной с западной стороны дворца школе верховой езды, чтобы присоединиться к своим друзьям, объезжавшим прекрасных лошадей, присланных этим летом в подарок королем Франции. Принца сопровождала дюжина людей в полном вооружении – его постоянная стража – и Мепперли, который всячески старался помешать разговорам о растениях и астрологах, вытеснить из головы принца ригоризм протестантской церкви. Эдвард Спенсер вернулся к дому, а Хэмфриз и его садовники продолжали работу. Ловетт ждал поблизости, пока принц со своими людьми не исчез из виду.

Джон Ловетт был главным секретарем принца, и во дворце ему были отведены апартаменты в соответствии с его высоким положением. По профессии он был стряпчим и работал на Королевской верфи до того, как поступил на службу к принцу два года назад. Это был красивый, стройный придворный тридцати пяти лет, чисто выбритый и хорошо воспитанный; он разделял любовь принца к итальянскому искусству, сопровождал товары, которые часто привозили для него с континента, и надзирал за штатом Сент-Джеймского дворца ненавязчиво, но умело и эффективно.

Теперь Ловетт подошел к Хэмфризу и сказал:

– Нам нужно поговорить.

– Вот как?

Тон у Хэмфриза был слишком неопределенным, чтобы в нем можно было услышать презрение; но он довольно долго отдавал последние указания садовникам и только потом вернулся к Ловетту и произнес почти приветливо:

– Я вижу, что уже до моего появления здесь принцу очень хотелось, чтобы у него в саду и за его пределами посадили побольше тутовых деревьев.

Он указал на несколько рядов саженцев, которые находились поблизости; они едва достигали четырех футов в высоту и стояли наклонно в канавах с комьями земли на корнях, ожидая, пока не придет время для их высадки на постоянное место.

– Я понимаю, – продолжал Хэмфриз, – что некоторые из этих молодых деревьев должны быть высажены в аллее, которая ведет к дому, – воистину мудрое решение, милорд.

Ловетт с нетерпением посмотрел туда, куда он указывал. Было холодно, и ему хотелось вернуться во дворец.

– Мудрое решение? Почему?

– Потому что тутовым деревом управляет планета принца, то есть Меркурий, – снисходительно пояснил Хэмфриз. – И мне хотелось бы знать: не потому ли принц хочет, чтобы остальные деревья были рассажены повсюду?

– Да, таков замысел принца. Его высочество желает развивать у нас производство шелка.

Ловетт с тоской смотрел на дворец.

– Шелка? Деловое намерение. И честолюбивое. Интересно, чья это мысль?

– Конечно, принца. Он знает, что если тутового шелкопряда можно разводить на юге королевства – что, конечно, требует посадки тутовых деревьев, чтобы кормить червей, – тогда страна сможет избежать огромных сумм, которые тратятся на импорт, создать местный источник богатства и дать людям работу.

– Принц всегда принимает близко к сердцу благосостояние своего народа, – с восхищением заметил Хэмфриз.

На что Ловетт сказал:

– Воистину так. Как я сказал, нам нужно поговорить. Вы еще долго здесь пробудете?

– Вероятно, час или около того.

– Доложите мне, когда вы закончите ваши дела. Приближенные принца скажут вам, где меня найти.

Ровно через час, когда стемнело и садовники закончили свою работу и разошлись, стража проводила Хэмфриза к Ловетту. Охранники держались с ним настороженно. Ходили слухи, что принц полагается на своего садовника и уверен, что он сможет уберечь его от отравления, хотя Хэмфриз состоял на службе у принца всего два месяца. Но дело было не только в слухах. Никто из дворцовых солдат не доверял Хэмфризу с его странной внешностью и противоестественно бледным лицом, да еще с этим отвратительным шрамом на шее. Им не нравились его светлые глаза, его странные разговоры о звездах, планетах, о пагубных лучах. Им казалось, что от всего его существа веет колдовством. Те из них, кто был воспитан в старой вере, тайком крестились, если он оказывался рядом.

Равно не нравились им и четыре садовника, которых Хэмфриз привел с места прежней службы и которые сторонились тех, что жили в помещениях для прислуги и уже сдружились. Поначалу доходило до драк, пока не стало очевидным, что садовники Хэмфриза могут защитить себя. Стража принца, сопровождавшая Хэмфриза в тот вечер во дворец, надеялась, что его скоро выгонят.

Как им было приказано, они ввели садовника в длинную, освещенную свечами галерею на первом этаже, где помещалась все увеличивающаяся коллекция европейского искусства, которую собирал принц. Там был Спенсер, все еще в кожаной солдатской куртке, пахнущей конюшней. Рядом со Спенсером под тяжелой картиной, писанной маслом, стоял Джон Ловетт, глядя, как Хэмфриз идет к ним своей шаркающей походкой. Ловетт, в черном бархатном костюме, выглядел таким же томным, как и придворные, изображенные на картине, но Спенсеру, с пятнами пота под мышками, грязными сапогами и большой шпагой у пояса, здесь было явно не по себе, потому что он не был придворным, он был человек дела. Оба они с выжидающим видом смотрели, как приближается Хэмфриз, держа шляпу в руке.

Страже приказали ждать за дверью. Ловетт и Спенсер сели за большой стол в оконной нише и жестом предложили сесть и Хэмфризу. На столе лежали истрепанные от частого употребления карты Нидерландов и Священной Римской империи.

Спенсер отодвинул карты и сказал садовнику:

– Мы думаем, что есть вещи, о которых вы нам не рассказали.

– Милорды, – отозвался Хэмфриз, усаживаясь и подбирая полы плаща, – я сказал вам обо всем, о чем вы спрашивали. Что еще вам хотелось бы знать?

Ловетт наклонился вперед. Свет от ветвистого канделябра замерцал на его кольце с рубином и на крошечных эмблемах в виде геральдических лилий, вышитых на зеленом шелковом дублете.

– Не расскажете ли вы нам правду о своем прошлом?

– Правда всегда неуловима, милорды, – осторожно ответил Хэмфриз. – Но если вы могли бы несколько уточнить ваш вопрос, я постарался бы ответить на него. Возможно, вы объясните, какой аспект вас интересует, ибо всем памятны слова Понтия Пилата: «Что есть истина?»

Спенсер не выдержал:

– Да замолчите вы, глупец, перестаньте нести чепуху и скажите только – почему вы не сообщили нам с самого начала, что родились и выросли в католической вере?

– Потому что, милорд, – терпеливо ответил Хэмфриз, – вы меня не спрашивали.

Он проворно отодвинулся в сторону, поскольку Эдвард Спенсер тяжело встал со стула и наступал на него.

– Потому что, милорд, я больше не исповедую эту веру.

Спенсер снова опустился на стул, но лицо его оставалось мрачным от гнева.

– С какой стати мы должны вам верить? Вы явились сюда, забили голову принца колдовством и сверхъестественными фантазиями…

– Тише, – сказал Ловетт и предостерегающе тронул Спенсера за руку. – Выслушаем его.

Хэмфриз склонил голову в знак благодарности Ловетту, потом снова поднял ее; его светлые глаза под выпуклым лбом ярко блестели.

– Милорды, я родился в католической семье. Это было моим несчастьем. Соответственно я был воспитан в этой вере, но как только оказалось возможным, я отверг ее.

– Когда именно? – тихо вставил Ловетт.

– Как только, милорды, я стал достаточно взрослым, чтобы быть в состоянии осуществить выбор. Вы знаете, без сомнения, что, когда я был моложе, я вступил в протестантскую армию в Нидерландах под началом сэра Френсиса Вере.

– Мы знаем, – ворчливо сказал Спенсер. – Это было в 1602 году. И Вере был хорошим человеком. Значит, к тому времени вы покончили со своими католическими убеждениями? Поймите нас – мы все время должны опасаться папистских шпионов.

– Я попал в плен к испанцам в 1604 году, милорд. – Глаза Хэмфриза ничего не выражали. – Я был в отряде, посланном за припасами из осажденного города Остенде. Меня допрашивали люди Пармы.

– Это тогда вы заработали отметину на шее? – поинтересовался Ловетт.

– Именно. Я не всегда говорил так, как сейчас. Испанцы подвергают пленных пытке удушением, чтобы заставить их выдать своих товарищей.

– И вы выдали? – гаркнул Спенсер.

– Мне больно слышать от вас такие вопросы, милорд.

Спенсер, постукивая пальцами по столу, резко сказал:

– Я недавно разговаривал с несколькими людьми, уцелевшими при осаде Остенде. Они утверждают, что из попавших в плен к испанцам были отпущены только те, кто говорили. Предатели.

– Люди Пармы решили, что я мертв, – возразил Хэмфриз. – Меня выбросили и оставили на мусорной куче, где роются собаки. Какие-то добросердечные местные жители нашли меня там и выходили. Вскоре после этого был подписан мирный договор между Англией и Испанией. Лишенный помощи англичан, Остенде, как вы знаете, перешел к испанцам.

– То было главное предательство по отношению к нашим храбрым голландским союзникам, – рявкнул Спенсер.

Ловетт снова наклонился вперед.

– Вы должны простить нам наши вопросы, Хэмфриз. Мы знаем, что при назначении на эту должность вас расспрашивал сам принц Генрих. Вас рекомендовал граф Шрусбери. Но вы должны понять, что нам нужно знать все обо всех, кто имеет доступ к принцу.

– Вы считаете, что есть какая-то опасность? – спросил Хэмфриз, встретившись с ним взглядом.

Ловетт колебался, потом кивнул.

– Вам придется понять, – сказал он, – что наш благородный принц, хотя и храбр во всех отношениях, но боится тайных врагов. Он полностью доверяет тем, кто ему служит. Однако он верит в звезды и их влияние. Все это вы, несомненно, вскоре узнаете, притом что он уже потребовал, чтобы вы создали для него такой дворцовый сад, который способствовал бы его благополучию и безопасности.

– Тутовые деревья. Конечно. Я здесь, чтобы служить его королевскому высочеству всеми способами, какие есть в моем распоряжении.

– Вы здесь, чтобы ухаживать за растениями, это так, – отозвался Ловетт. – И еще вы здесь, чтобы утешать принца, отгонять мрачные мысли, потому что его сны предсказывают ему смерть. Но вы никому больше не должны рассказывать об этих страхах, мастер садовник, и не распространяйтесь о его разговорах с вами относительно трав и звезд. Вы поняли?