Текст книги "Музыка сфер"

Автор книги: Элизабет Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

IX

Нынче ночью я видел, как падучая звезда слетела в блеске с небес, падение, на которое обречены все люди.

Гордая Гидара, одинокая, сияет, как всегда, ярко в небесном куполе, похваляясь с дерзким вызовом сотней своих голов, но вскоре она канет глубоко под Летейские болота и станет вновь видна, лишь когда осеннее равноденствие опечалит небо.

На закате ненадолго показался Краб. Позднее боль стала тяжкой, такой тяжкой, какую мне только доводилось испытывать. Такое растление плоти, такая обездоленность. Сколь жестоко существо, которое мы называем Богом: придать Вселенной такой блеск красоты и при том дозволить такое смрадное разложение здесь, внизу.

Нынче ночью невозможно созерцать звезды, искать ту, что потеряна. Луна слишком полна, слишком ярка.

Луна была полной, когда Селена безмолвно пришла к моей двери. В ту ночь она сияла так ярко, что согнала звезды с неба.

Гай де Монпелье ударил пером по бумаге, на которой писал, и брызги испещрили ее, будто черная вышивка. Он откинул голову и прислушался. В его освещенной свечами комнате не слышалось ни звука, но в соседней спальне его сестры, его красавицы-сестры с короткими напудренными волосами, что-то слышится?

Гай встал из-за стола и снова прислушался. И все еще ни единого звука, если не считать легкого шелеста, быть может, шуршание шелковых одежд, соскальзывающих по нежной коже. Или же всего лишь покачивание тяжелых оконных занавесей, колышимых ночным бризом. Ни единого звука, кроме тихого долгого вздоха, который опять-таки мог быть ветерком или же (как знать!) вздохом почти непереносимых наслаждения или боли.

Гай протянул руку и смахнул со своего стола все – бумагу, перья, чернила. Все полетело на пол.

И тут – тишина. Тишина во всем доме. Никто не двигался. Никто, кроме Гая и еще кого-то, кто расхаживал по коридору внизу, сжимая в кулаке смятое предупреждение.

«За Товариществом Тициуса следят. Будьте готовы. Снова».

Наконец Гай нетвердой походкой направился к открытой двери и покинул свою комнату. Минуту спустя в дальней комнате раздались божественные звуки клавесина, заворожив воздух.

X

Но первого, кого пошлем мы

Искать сей новый мир, кого найдем мы

Достойного?

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай» Книга II (1667)

– Скажите мне, друг мой, – нерешительно спросил Александр Уилмот, подергивая потрепанную петлицу своего сюртука, чтобы скрыть внутреннее напряжение, – вы последнее время слышали что-нибудь о тех французских астрономах, о которых как-то упомянули?

Вопрос этот он задал Персивалю Оутсу, мастеру-оптику по изготовлению очков, чья маленькая мастерская ютилась бок о бок с мастерскими многочисленных часовщиков Кларкенуэлла. Персиваль зажег свечи, так как солнце снаружи уже начало заходить за крыши домов, погружая в сумрак узкие улочки. Внутри мастерскую загромождали инструменты его ремесла, и пахла она, как всегда, нюхательным табаком, которому прилежал Персиваль, и еще чуть затхлым бельем.

Персиваль был тощим аскетом, еще сохранившимся напоминанием об оседании гугенотов в этом северном приходе Лондона. Он не был женат и, насколько знал Александр, не испытывал ни малейшей обычной для мужчин тяги к наслаждениям плоти. Уютно угнездившись здесь в Тайнсенд-лейне, последнем бастионе пригородной респектабельности, где чопорные лавочки и коттеджи пока еще не уступили место буйным кабакам и ямам для медвежьей травли, Персиваль всегда был одет в простые костюмы из коричневой саржи, пыльные, но надежные, совсем как обстановка его мастерской; и еще он носил старомодный парик, густо напудренный, будто вызов более новым и свободным фасонам.

Александр принес зеркало своего телескопа, чтобы Персиваль его подполировал. Обычно он живо предвкушал прогулку сюда через Кларкенуэллский выгон мимо пустырей, где играли дети. Но в этот вечер Александр не испытывал простого удовольствия, как в прошлые посещения мастерской, потому что два дня назад его брат Джонатан категорично потребовал от него сведений. И Александр пришел сюда с крайней неохотой, чтобы тем или иным способом навести у своего ничего не подозревающего друга справки о наблюдателях звезд в изгнании.

В довершение всего Персиваль, занятый осмотром зеркала, тщательно проверял, все ли потемнения удалены из амальгамы его покрытия, медлил с ответом на его робкий вопрос. Александр, опасаясь, как бы ему не пришлось повторить вопрос, утер пот со лба большим смятым платком и продолжал ждать. Снаружи прогромыхала повозка, запряженная двумя усталыми одрами. На минуту стук обитых железом колес и лошадиных копыт заполнил маленькую мастерскую.

Наконец Персиваль, глядя на него сквозь очки в проволочной оправе, сказал:

– Французские астрономы? Вы про Товарищество Тициуса?

В душной жаре мастерской Александр ощутил что-то вроде озноба.

– Да, – сказал он. – Это самое название. Товарищество Тициуса.

Персиваль кивнул.

– По воле случая, – сказал он, – мне не далее как в прошлом месяце довелось привести в порядок некоторые их инструменты. – Он помолчал, осторожно поворачивая зеркало руками в перчатках. Вновь Александр испугался, что он больше ничего не скажет, и придется вновь задать ему вопрос. Но тут оптик посмотрел на него.

– В Кенсингтоне есть небольшая их группа, – продолжал он, – возглавляемая Гаем и Августой де Монпелье, братом и сестрой. Они были видными членами Товарищества в Париже и друзьями некоторых великих астрономов: Байи, Мессье, де Сарона… Ах, такие даровитые люди, ныне покойные, все покойные… – Он скорбно покачал головой. – Августа и Гай де Монпелье спаслись от бойни, но в самую последнюю минуту. Были вынуждены бежать в Англию, как и многие их соотечественники. И здесь они, насколько в их силах, продолжают свои труды вместе со своими друзьями-астрономами. – Он уже опять ритмичными движениями полировал зеркало. – Вам бы следовало познакомиться с ними.

Александр, слушая, обнаружил, что ему все труднее дышать.

– Почему они захотят познакомиться со мной? – решился он сказать наконец. – Чем я могу заинтересовать таких именитых людей?

Персиваль кротко взглянул на него.

– Как всегда, вы излишне скромны. Вы глубоко осведомлены в различных областях науки. Сам Гершель одобрил ваши труды.

Александр залился румянцем.

– И разве вы не переписываетесь с Лапласом всем блокадам вопреки? – не отступал Персиваль.

– Только благодаря любезности Королевского общества, которое пересылает мои письма, – пояснил Александр. – Правительство, без сомнения, было бы радо отменить почтовые привилегии его членов, но пока еще почта Общества пересылается свободно и по стране, и за границу.

– Ну-ну, – сказал Персиваль. – Да продлится эта привилегия подольше! Если бы подобным предвидением могли бы похвастать и другие сферы! Война – это такая глупость! – Он встряхнул лоскут полировочной замши. – Я уверен, Августа де Монпелье и ее друзья будут в восторге послушать и о вашей переписке с Лапласом, и о вашем богатом опыте в областях навигации и астрономии.

Тут в мастерскую вошел кто-то получить оставленные для починки очки. Александр отступил в тень и начал ждать. Под его тесной рубашкой и слишком теплым сюртуком каплями стекал пот. Он вытащил платок, чтобы утереть лоб, и продолжал ждать, завидуя мягкой несгибаемой уверенности своего друга в его обхождении с заказчиком.

Кроме очков и окуляров для оптических инструментов, Персиваль изготовлял стекла для изделий своих соседей-часовщиков. Он умудрялся доставать словно по волшебству самые лучшие материалы даже в эти трудные времена. Александр в безмолвном удивлении заметил пирамиду новехоньких труб для телескопов наилучшего качества и прямо из мастерских Лейдена, которые, аккуратно уложенные в углу мастерской, ожидали, чтобы искусные пальцы Персиваля и безупречно настроенные линзы вдохнули в них жизнь.

Кроме того, Персиваль играл на скрипке с истовым и точно отмеренным экстазом. Иногда он принимал приглашение Александра поужинать у него дома, и для Александра удовольствие, которое доставляли ему эти вечера, было чем-то, что он не был всостоянии выразить словами. Он мог делиться звездами, обсуждать их – во всяком случае, до определенной степени, – однако радостью сердца была музыка. И анализировать вдохновенную рассчитанность сонаты Корелли, пытаться объяснять ее мистические контрапункты и пьянящую внутреннюю гармоничность в терминах математики, как делали иные, для Александра было поруганием внесловесного совершенства музыки.

Наконец, зажав свои очки в руке, заказчик удалился. Дверь за ним затворилась, чуть звякнув колокольчиком и на краткий миг было впустив запахи и шум темнеющей улицы. Какие-то дети бежали, гоня обруч по булыжникам, и звук их смеха исчез, тут же растворился, будто сон.

Персиваль запер в медную шкатулочку деньги, которые вручил ему посетитель. Затем он повернул к Александру обрамленное париком худое лицо с острым носом, блестящим, точно клюв какой-нибудь пичужки, и продолжал, будто их разговор ни на миг не был прерван:

– Да, вам обязательно следует познакомиться с Монпелье. Они привезли из Парижа свой телескоп. – Он бережно опустил шкатулочку под прилавок. – Они наблюдают звезды, когда это только возможно. И, разумеется, ведут поиски пропавшей планеты.

Сердце Александра бешено заколотилось.

– Значит, они и их друзья верят в нее?

Персиваль был одним из тех немногих, с кем он говорил о собственных поисках недосчитывающейся звезды. Он знал, что оптик хранит спокойную веру в ее существование и твердое убеждение, что в конце концов ее найдут.

– Они, безусловно, веруют, – ответил Персиваль. – Более того: это цель всей жизни Гая де Монпелье, его мечта – обнаружить пропавшую звезду. Натурально, ему и его друзьям приходится противостоять скептицизму, даже враждебности. Но с какой стати человечество в своей самонадеянности осмеливается заключить, будто все открытия уже сделаны? Гершель не исходил из каких-либо презумпций, он изучал небеса так, будто был первым астрономом, когда-либо обозревавшим их необъятность. И потому без предвзятости, мешавшей стольким ученым увидеть то, что находилось у них перед глазами, он сумел открыть планету, стать первым, кто совершил подобное с античных времен. Так почему бы там не быть еще одной, ждущей, чтобы ее обнаружили? – Он помолчал и добавил более спокойно: – А вы, друг мой, как близко вы приблизились?

– С моих наблюдений прошло почти два года. С тех пор мне ничего увидеть не удалось. – В его голосе звучала печаль. – Мое зрение ухудшилось, а мой телескоп далек от совершенства.

– Но вы сохранили записи своих наблюдений?

– Да, конечно. – Внезапно лицо Александра озарилось надеждой. – Персиваль, еще одно наблюдение, и я искренне думаю, что сумею установить ее путь.

– Телескоп Монпелье великолепен, – сказал Персиваль, – и у них есть инструменты, чтобы фиксировать то, что им удается увидеть. На крыше своего дома они устроили обсерваторию, а так как они живут далеко за городом, вдали от его огней и дыма, небеса им видны во всем первозданном великолепии. Вы непременно должны с ними познакомиться. – Он умолк, чтобы запереть ящик, в который убрал шкатулочку. – Мосье де Монпелье, по слухам, превосходный музыкант. Говорят, он играет на клавесине, как ангел. Особенно хвалят его исполнение сонат Рамо.

Александр почувствовал, что его сердце забилось почти болезненно. Так болят онемевшие от холода пальцы, когда их оттирают.

– Так, значит, мосье де Монпелье не только астроном, но и музыкант?

– О да. Собственно говоря, его ум во всех отношениях блестящ, хотя, боюсь, иногда он затмевается.

– То есть он не совсем здоров?

– Так говорят. Он находится под постоянным наблюдением врача, их друга Пьера Ротье, который вместе с ними отправился из Парижа в изгнание сюда. Доктор Ротье живет в Холборне, но много времени проводит в Кенсингтоне с Монпелье. Он пользует беднягу Гая, когда тот недужит.

Персиваль вновь занялся полировкой, в заключение лаская металл зеркала лоскутом замши, намоченным в чистом спирте, запах которого обжег Александру ноздри.

«Ты не знаешь, – думал Александр, – ты не знаешь, что от меня требуется выдать этих людей моему сводному брату Джонатану…» Он обнаружил, что вцепился в край прилавка судорожно стиснутыми пальцами, а его сердце преисполнилось томительной жажды при мысли о пропавшей звезде и блистательном обществе, разыскивающем ее.

– Каким способом лучше всего предложить мою помощь? – спросил он наконец. – Чем я располагаю, что могло бы рекомендовать меня столь выдающимся людям?

– Напишите Августе де Монпелье. Приглашения на их собрания рассылает она. Сообщите ей о своих разнообразных талантах. Со стороны тех, кто хоть сколько-нибудь интересуется астрономией, было бы просто глупо не ухватиться за знакомство с вами, – безмятежно ответил Персиваль. Он протянул Александру зеркало, которое наконец-то было готово. – Боюсь, – продолжал он, – что дальнейшее полирование повредит точности зеркала. Возможно, вам придется подумать о заказе нового.

– Да, – сказал Александр и вновь пал духом, так как знал, что цена для него будет непосильна.

Он заплатил Персивалю за его труд и попрощался с ним, потому что задержаться дальше предлога у него не осталось. Он медленно вышел на улицу, где фонарщик уже приступил к своим обязанностям. Еще не готовый вернуться домой Александр некоторое время прогуливался в теплых сгущающихся сумерках, погрузившись в глубокие размышления, и не замечал запаха печей, обжигающих кирпичи по ту сторону лугов, пока шел по Кларкенуэллскому выгону мимо кладбища и позорного столба к Милтон-лейн. Прошлым летом разъяренная толпа напала на офицеров-вербовшиков, когда они расположились тут в попытке соблазнять добровольцев для непопулярной войны с Францией. Офицеры так тут и остались.

Покинув выгон, он повернул на север по одной из дорожек, которая вела через луга к отдаленной деревне Ислингтон мимо коров, там и сям благодушно пасущихся в сонной вечерней жаре. Почти у самого его лица пролетела сова, взбивая крыльями теплый воздух. Александр остановился и глядел ей вслед, пока она не исчезла во мраке. Затем он обернулся, так как его ушей достигли звуки голосов, будто круги, разбегающиеся от камня, брошенного в пруд.

От Кларкенуэлла чуть ли не до самого Ислингтона тянулись заболоченные пруды, где в сезон появлялись охотники на пернатую дичь. Сегодня вечером у ближайшего собралась толпа, среди которой был виден констебль. Неясная суета, какие-то крики. Констебль с видимой брезгливостью вытаскивал что-то из воды, какой-то обмякший предмет, почернелый от ила, и уронил его на мешковину, расстеленную у самой воды. Александр разглядел хрупкие ручки и ножки, тяжелую голову и понял, что это новорожденный младенец.

Пруды были удобным местом для сокрытия таких секретов. Два года назад в дни голода подобным образом избавлялись от многих нежеланных младенцев. Это обреченное дитя вряд ли прожило на свете более пары часов, прежде чем черная вода поглотила его. Констебль подобрал крохотное тельце, завернутое в мешковину. Толпа начала расходиться. Кто-то заметил стоящего в сумраке Александра, указал на него, и ему почудился смех.

Александр быстро повернулся и направился назад к выгону, затем торопливо прошел по Иерусалимскому проходу к домику во дворе позади церкви. Когда он оказался перед облупленной входной дверью, уже совсем стемнело, и Альтаир был единственной мерцающей точкой света на востоке. Ветер с юга доносил до его ноздрей сладковатую вонь дубилен. Он вошел и притворил дверь за собой очень тихо в надежде, что Ханна его не услышит. Однако она распахнула свою дверь и проковыляла в прихожую, прежде чем дочь успела ее остановить. Ее глаза горели любопытством. Дочь, как всегда усталая и бледная, почти выбежала следом за ней, чтобы увести ее, бормоча извинения. Ханна сопротивлялась, испуская стоны беззубым ртом, а дочь уговаривала ее. В лестничном колодце тяжело повисла вонь затхлой мочи, так как Ханна страдала недержанием, а дочери было трудно следить за ее чистотой. Александру стало совестно, что он опять нарушил их недолгий покой.

Он сказал им:

– Ко мне чуть позже придет ученик на урок пения. Надеюсь, вас это не очень потревожит.

Он убедился на опыте, что их следовало предупреждать заранее: тогда дочь принимала меры, чтобы мать оставалась спокойной. Ханна промолчала. Дочь кивнула и сказала:

– Да что вы, ничуть. Мы любим слушать вашу музыку. Верно, матушка?

Но Ханна опять ничего не сказала, и Александр торопливо поднялся по ступенькам, пока дочь уводила ее в их комнаты на первом этаже.

Дэниэль ждал его. И Александр послал его в «Голову быка» за их обычным ужином, однако баранье жаркое оказалось чересчур жирным: они никогда не присылали ему свои лучшие блюда. Он знал, что следовало бы пойти самому и выразить возмущение, но он боялся, что люди там уставятся на него и начнут перешептываться, как это было у пруда раньше вечером.

После ужина подошло время урока пения; таким способом он пополнял свой скудный заработок. Эта ученица была старательной толстушкой, которой внушили, будто у нее есть талант. Ее маменька восседала рядом – ее огромная шляпа с перьями и бахромчатая шаль, казалось, занимали почти все пространство маленькой комнаты. Она тростью отбивала такт, не имевший ничего общего с мотивом, который Александр наигрывал на клавесине, стараясь, чтобы дочка попадала в тон. К тому времени, когда он наконец избавился от них, его бесценные восковые свечи совсем догорели, а он испытывал презрение к себе из-за фальшивых похвал успехам дочки и заверений, что она действительно обладает незаурядным дарованием.

Затем он поднялся на крышу. Ветер теперь вместо юга задувал с запада, и небо за последний час заволокли тучи. Он посмотрел поверх печных труб и шпилей Лондона туда, где в темноте поблескивал купол Святого Павла. На востоке виднелись излучина реки и мачты огромного военного корабля, стоящего на якоре в глубокой воде у Вулвича.

Он подумал о местах, куда плывут корабли через Атлантику в южные моря, и вдруг его правый глаз заныл. Словно воспоминание об этих дальних океанах во ресило слепящий блеск полуденного солнца над морем. Зажмурившись, он с мучительной ясностью вспомнил все, что его друг Персиваль рассказал ему о сестре и брате в Кенсингтоне. Он подумал о Гае де Монпелье, который играет творения Рамо на своем клавесине, ищет пропавшую звезду… и испытал неодолимое желание самому увидеть все это. Как ему представиться им? Он понял, что мягкое подбадривание Персиваля возбудило его надежды настолько, что они граничили с болью.

Тут он вспомнил про посещение Джонатана, и ночной бриз внезапно оледенил его щеки.

XI

Любопытство являет собой одну из самых постоянных и неизменных черт энергичного ума.

СЭМУЭЛ ДЖОНСОН в «Рассеянном» (1751)

Одно из зданий в Миддл-Скотленд-Ярде официально находилось в ведении Казначейства. Но во время высоких приливов Темза постоянно затопляла его подвалы, помещения над ними не имели каминов, а потому не прельщали уайтхоллских клерков, предпочитавших трудиться в окружении какого-никакого комфорта. В результате здание это, по сути, не использовалось, хотя и находилось в самом центре наиважнейших министерств.

Однако на третьем этаже у самого верха винтящейся лестницы пряталась особая комната, которая стала главным хранилищем бумаг всех расположенных рядом министерств. Она представляла собой длинное узкое помещение, почти галерею, которая протянулась от одного конца здания до другого. Стены ее были скрыты шкафами и полками, заваленными документами, которые из года в год оседали тут, главным образом потому, что считались маловажными, и никто не знал, куда еще их девать.

И вот раз в день, а быть может, и реже, смиренные клерки из Министерства внутренних дел и Военного министерства, из Казначейства и ведомства генерального казначея карабкались вверх по узкой лестнице, неся малозначимые документы или их копии в это помещение. Содержимое некоторых полок уже вываливалось на пол, будто каждый лист молил, чтобы его прочли, или подшили, или употребили с какой-либо пользой. В целом – понапрасну, ибо помещение это, остававшееся холодным даже в солнечное июньское утро вроде этого, крайне редко навещалось кем-либо, кроме младших клерков, притаскивавших эти документы сюда. И уж конечно, оно не часто удостаивалось посещения человека настолько занятого, как Джонатан Эбси.

И все-таки он был здесь и, более того, нашел что-то привлекшее его внимание. Вытащив связку бумаг из шкафа, помеченного «ИНОСТРАННАЯ ПОЧТА», он бережно отнес ее к узкому столу под окном, где пыль, которую он потревожил в этом полузабытом помещении, теперь танцевала в лучах утреннего солнца. И лицо Джонатана, обычно угрюмое, еще хранящее синяки четырехдневной давности, словно бы отражало этот свет, пусть самую чуточку, пока он проглядывал эти бумаги и, наконец извлек одну из груды ее соседок.

– «Товарищество Тициуса», – изумленно прочитал он вслух. – «Товарищество Тициуса».

И умолк, потому что его ждал еще один сюрприз. Оказалось, что эта смиренная комнатушка в это утро привлекла не одного, а двух посетителей. В дальнем конце галереи раздались шаги. Дверь отворилась, и вошел Ричард Кроуфорд со связкой документов под мышкой. Выражение изумления, когда он обнаружил, что в помещении кто-то есть, тут же сменилось приветственной улыбкой, едва он увидел, кто это.

– Джонатан! – сказал он, все еще не отдышавшись после лестницы. – Вот уж не предполагал найти тебя тут. – Он с любопытством взглянул на лежащие перед Джонатаном бумаги, а затем на открытый шкаф. – Мне и в голову не пришло бы, что в этом унылом хранилище есть что-то, способное пробудить твой интерес.

Джонатан, с бессильной досадой уловив, что его недавняя отповедь Кроуфорду была, видимо, забыта, сказал:

– Да так, пустяки. Никакой важности. Право. – Воздух вокруг уже словно бы отравился запахом постоянных несварений кроуфордовского желудка – по этой причине, как знал Джонатан, Кроуфорд принимал патентованные порошки доктора Джеймса с такой же истовостью, с какой причащающийся выпивает вино.

Кроуфорд погладил бумаги у себя под мышкой.

– Ну-с, мне надо подшить документы. Списки поставок, копии отчетов милиции, которые мне прислало Артиллерийское управление. – Кроуфорд наклонял мучнисто-белое лицо над плечом Джонатана, стараясь разобрать, чем он занят. – Что ты читаешь?

Джонатан заколебался и притянул листы чуть ближе к себе. Кроуфорд был единственным из его коллег, объявлявшим себя другом Джонатана. Пожалуй, во избежание лишних неприятностей лучше будет не задевать обидчивого коротышку-шотландца.

– В Лондоне обосновалась компания французских астрономов, – в конце концов сказал он, – которые ведут переписку с астрономическими академиями по всей Европе.

– Астрономы? – Улыбка на лице Кроуфорда сменилась хмуростью. Джонатан, несколько озадаченный внезапной переменой в настроении Кроуфорда, быстро продолжал:

– Вот-вот. Они называют себя Товариществом Тициуса.

Несколько секунд, пока шотландец сморщивал мучнистое лицо в еще большую хмурость, тишину в комнате нарушало только воркование голубей на карнизе за окном. Затем Кроуфорд сказал:

– Послушай моего совета, Джонатан. Не имей никакого, ну ни малейшего дела с этими людьми.

Сердце Джонатана забилось чаще.

– Что, собственно, это значит?

Кроуфорд наклонился ближе.

– Повторяю: не связывайся с ними. Говорю тебе это конфиденциально, как другу.

– Но почему? – не отступал Джонатан.

Кроуфорд оглянулся – так, будто опасался, не подслушивают ли его.

– В первый раз я услышал про Товарищество Тициуса, когда работал на Хаскиссона и Непина, – сказал он тихо и доверительно. – Один из наших людей был внедрен в это Товарищество.

– Агент? – спросил Джонатан изумленно.

– Да! – Кроуфорд отчаянно закивал. – Один из лучших.

Джонатан откинулся на спинку кресла и провел рукой по волосам. Ничего подобного он не ожидал.

С начала революции во Франции своих агентов Министерство внутренних дел насаждало повсюду: в обосновавшихся в Лондоне якобинских клубах, в корреспондентских обществах, даже в милиции графств. Некоторые оказались полезными, другие – заметно меньше, однако в любом случае их личности и их поручения хранились в величайшем секрете.

Неудивительно, подумал Джонатан, что ему не удалось найти хоть что-нибудь о Товариществе, как на Ломбард-стрит, так и в канцелярии главного секретаря Почтового ведомства, куда он зашел накануне. Если в компанию астрономов был внедрен агент, его сообщения сразу же по заведенному порядку уничтожались. И все-таки кто-то допустил промашку, иначе он не нашел бы там того, что нашел.

– Лучше расскажи поподробнее, – сказал он.

Кроуфорд поджал губы:

– О нет! Я и так сказал достаточно. Более чем достаточно. – Он потянул носом и отошел подшить свои бумаги. Джонатан обернулся к соседнему шкафу и вернул на место те, что брал, низко нагнувшись, пока укладывал их в ящик. Выпрямившись, он заметил, что Кроуфорд следит за ним.

– Послушай, друг мой. Вмешиваться неразумно. Прекрати, – сказал шотландец, стряхивая пыль с ладоней. – Ты последуешь моему совету?

– Да, – солгал Джонатан, со стуком закрыв дверцу. – Похоже, я напрасно потратил время.

Он вышел из галереи. И, чтобы не отстать от него, шотландцу, заметно ниже его ростом, пришлось почти бежать вниз по лестнице. Вместе они под неумолчную болтовню Кроуфорда о каком-то не важном деле прошли через двор Уайтхолла к Монтегю-Хаус, где шотландец наконец попрощался с Джонатаном и отправился разбираться в путанице отчетов и платежных ведомостей Артиллерийского управления.

Джонатан, войдя к себе, тщательно затворил дверь и сел за письменный стол. Затем извлек сложенный лист бумаги, который засунул в глубь кармана, едва услышал шаги Кроуфорда, приближавшиеся по коридору.

Список дат. Этот список, как и тот, который он держал в руке, когда Кроуфорд открыл дверь, были подшиты вместе под названием «Товарищество Тициуса» в пачке бумаг, которую он вытащил изящика, помеченного «ИНОСТРАННАЯ ПОЧТА». Но на этом листе имелась фамилия. На обороте кто-то, какой-то клерк, возможно, один из тех, которых он видел два дня назад в почтамте, написал: «Отправитель – доктор Ротье. Из Лондона. Гражданин Франции». Французский врач, изучающий звезды и переписывающийся с астрономами в Париже».

Улики, которым полагалось храниться на Ломбард-стрит, были уничтожены, и теперь, спасибо Кроуфорду, он знал почему. Но кто-то забыл уничтожить документ, который Джонатан сейчас держал в руке.

Он искал убийцу и теперь обрел имя.