Текст книги "Музыка сфер"

Автор книги: Элизабет Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

LIII

И чарам настает конец,

Эфирная музыка умолкает,

Окончен пир, виденье улетает.

ВИЛЬЯМ СЕНСТОУН. «Элегия XI» (1747)

К тому времени, когда карета с Александром и Гаем наконец дотащилась до особняка, буря пронеслась, и небеса посветлели. Гай вылез, но Александр объяснил ему, что ему надо выполнить еще одно поручение, а затем велел угрюмому извозчику, который чуть было не сделал их калеками, отвезти его назад к «Дому-на-Полпути». Вот так Александр проделал весь путь назад к ветхой гостинице на Кенсингтонском тракте, чтобы поискать потерянную подзорную трубу.

Участок дороги, где карета чуть не опрокинулась, теперь утопал в грязи, спасибо дождю и колесам многочисленных проехавших тут экипажей. Александр искал повсюду, но напрасно, как он заранее знал. Труба, если она действительно упала здесь, конечно, была украдена или же, разбитая, погребена к этому времени под слоем грязи. Он прошел в гостиницу, справиться, не отнесли ли ее туда, но получил грубый отрицательный ответ.

С тяжелым сердцем он велел извозчику отвезти его назад к дому Монпелье. И в передней столкнулся с Ротье уже в пальто и шляпе, собиравшимся уйти.

Ротье сухо с ним поздоровался.

– Я слышал, вы ездили отполировать линзу.

Александр сказал:

– Да, мы ездили в мастерскую Персиваля.

Ротье кивнул.

– Небо наконец проясняется. Вечером вы сможете вновь поискать Селену.

Он уже шагнул к двери, но Александр встал перед ним.

– Доктор Ротье, я должен вам кое-что сказать. Персиваль дал мне для вас подзорную трубу. Он сказал, что вы ее ждете. Но на обратном пути наша карета чуть не сломалась, и, боюсь, труба пропала.

Ротье настолько переменился в лице, что Александр почти испугался. Доктор шагнул вперед и вцепился ему в рукав.

– Подзорная труба? От Персиваля Оутса?

– Да. Я крайне сожалею. Я вернулся поискать ее, но не нашел.

Ротье сказал словно с огромным усилием:

– Какого рода подзорная труба?

– Я ее не видел. Она была завернута в чехол. Но, думается, это мог быть даже переносной телескоп с рефлектором и в футляре красного дерева, так как он был очень тяжелым.

– Тяжелым? – прошептал Ротье.

– Да, необычно тяжелым…

– А… – Ротье совсем побелел и попятился, бессильно опустив руки.

Александр в полном расстройстве сказал:

– Разумеется, я возмещу вам потерю. Вина всецело моя. Мне следовало быть повнимательней.

Ротье явно прилагал все усилия, чтобы совладать с собой. Но ответил он страдальческим голосом:

– Нет, вы ни в чем не виноваты. Гай сказал, что карета почти перевернулась. Как можете вы быть виноваты в этом? – Он, казалось, о чем-то задумался. Наконец он сказал: – Я возвращаюсь в Лондон. Так что побываю в мастерской Персиваля и обсужу с ним сам…

– Нет, – перебил Александр. – Персиваль уехал из Лондона.

– Как уехал?

– Да. Он как раз запирал мастерскую, когда мы попрощались. И он не знал, когда вернется.

И вот теперь Ротье был словно совсем сокрушен. Он смотрел на Александра даже не с отчаянием, а с чем-то превыше отчаяния. А потом медленно пошел к двери и закрыл ее за собой.

Александр стоял в пустой передней, обремененный сознанием, что вновь подвел доктора Ротье. Он медленно поднялся по лестнице, намереваясь пойти к себе в комнату, но по пути туда решил навестить Дэниэля, потому что утром мальчик сказал очень кратко, что плохо себя чувствует. Он направился к каморке Дэниэля в глубине дома и тихонько приоткрыл дверь, чтобы ненароком не разбудить его, если он уснул.

И вот тут Александр почувствовал, что его мир медленно рассыпается вокруг него на куски, потому что, перешагнув порог, он увидел Дэниэля на кровати, не спящего, нагого и в жутких объятиях толстых рук грузного священника Мэтью Норленда.

Норленд был раздет больше, чем наполовину. В жаркой духоте каморки его рубленое лицо блестело потом, а длинные седые волосы свисали космами. Он двигался исступленно, громко выдыхая непристойные слова, знаменовавшие нежность, а Дэниэль был безмолвен, покорен. Но ведь таким он был всегда.

Ни тот, ни другой не услышал, как вошел Александр, ни тот, ни другой его не увидел. А потому Александр повернулся, закрыл за собой дверь и, пошатываясь, поднялся по лестнице в свою комнату, где в судорожной рвоте изверг свое сердце в пованивающий горшок у кровати, вновь и вновь освобождая внутренности и думая: «Почему я не замечал этого? Почему я не догадался, что происходит?»

Когда он снова спустился вниз, уже приближался вечер. В окно он увидел, что небо прояснилось, и июльское солнце с возрожденным великолепием светило на неполотые газоны и сочную листву деревьев, окружающих дом, но ничего этого он не заметил.

Огромным усилием воли он принудил себя сначала зайти в каморку Дэниэля. Дверь он толкнул с дрожью в руках, опасаясь, что мерзкий священник еще там. Комнатка была пуста, но потный запах Норленда все еще висел в воздухе, и, стоя там, Александр почувствовал, что достиг собственного афелия. Вопреки блеску умирающего дня тут, всеконечно, была обитель тьмы, где погибшие души вопияли на отсутствие Бога и добра.

Он слепо бродил по большому особняку, который не был его домом, и не встречал никого, пока наконец не нашел Дэниэля в музыкальном салоне. Мальчик скорчился в кресле, уставившись на клавесин. Может быть, подумал Александр, инструмент напоминает ему их утраченный дом, их утраченную жизнь в Кларкенуэлле, и почти утратил дар речи из-за чувств, теснившихся в его груди.

Наконец он подошел к мальчику, но Дэниэль не посмотрел на него, продолжая безмолвно раскачиваться в своем кресле.

Наконец Александр сказал:

–  Почему, Дэниэль? – И Дэниэль ответил:

– Потому что он велел мне.

– Кто? Норленд?

– Нет. Тот, другой.

Его начало трясти, и Александр подумал в растерянности: «Кого он может подразумевать, если не Норленда? Кого он подразумевает?» Но расспрашивать Дэниэля дальше он не стал: мальчик обхватил себя обеими руками и раскачивался, раскачивался…

Александр, не в силах выносить его муки, попытался обнять Дэниэля, утешить его.

– Все хорошо, – сказал он торопливо. – Мы уйдем отсюда. Найдем другой дом, наш. Вместе…

Дэниэль его оттолкнул.

Александр пошел искать того, кто сокрушил мальчика.

Он прошел через запущенный сад, жаркий и сонный в этот зыбкий час, когда угасающий день переходит в ранний вечер. Пчелы, забывшие про ливень, жужжали в густых плетях жимолости по сторонам совсем заросших тмином дорожек под ногами Александра. Под арками и в нишах зелени стояли статуи в пятнах времени, а в укромном уголке на склоне он среди перьев папоротников увидел миниатюрный водопад. Красота вокруг казалась насмешкой над ним.

Наконец он отыскал грузного священника. Норленд сидел в одиночестве на одной из террас, потягивал вино и лениво переставлял фигуры налакированной шахматной доске, раскрытой на столе перед ним. Рядом с доской стояла почти пустая бутылка. Подойдя к нему, Александр смахнул бутылку. Она разлетелась вдребезги, ударившись о плитки пола, и наступила бездна тишины.

– Когда? – сказал Александр. – Когда это началось?

Норленд пожал плечами, и Александр увидел, что он мертвецки пьян. Он не понимал, каким образом эта порочная физиономия могла внушать ему доверие.

– Отвечай, – сказал Александр, – черт бы тебя побрал!

И, вцепившись в плечи сидящего священника, он тряс его, и тряс, и тряс, как те люди трясли Дэниэля перед горящим домом.

Норленд сказал угрюмо:

– Перестаньте! – Дернув плечами, он сбросил руки Александра и поправил сюртук. – Все это начал не я. И винить вы должны только себя. Зачем вы привезли его сюда?

Александр отупело уставился на него, а пчелы деловито жужжали над клумбами лаванды. Запах цветов бил ему в ноздри, как вонь навоза.

Норленд с пьяной злостью продолжал:

– Ну, увидели вы меня с ним. Или вы вправду думаете, будто я первый им насладился? Бедняжка Дэниэль. – Он усмехнулся. – Думается, он предположил, что вы привезли его сюда в своего рода уплату за ваше гощение у Монпелье.

Александр помотал головой.

– Нет! Нет!

– Или вы не видели, как смотрела на него Августа в тот первый вечер? Она сразу подметила приятную новинку, лакомый кусочек. Если помните, это она обмыла его и смазала его ожоги. Это было началом. Назавтра же, в тот жаркий день, когда вы трудились над своими расчетами, она и Карлайн напоили его крепким вином, накормили виноградом в меду, и Августа нашептывала ему свои сладкие порочные слова. И он понял, чего от него ждут. Он верил, что это было вашим желанием.

– Не-е-т!

– Где были вы, мэтр Мышонок, мэтр Астроном? – Норленд грузно поднялся на ноги. – О, вы, как и все они, были слишком увлечены вашими поисками Селены, вашей славой, обретением знаменитости. Они мучили его, знаете ли. Августа и ее безмолвный сатир Карлайн. Августа способна на такое, от чего содрогнется самый сильный мужчина, и она подстрекала своего любовника обучать вашего мальчика наслаждению, которое можно обрести в боли, хотя, думается, он, пожалуй, это уже знал… Бог мой, Уилмот, и вы врываетесь сюда, чтобы обвинить во всем этом МЕНЯ? Пока вы занимались вашим глазением на звезды, они позвали меня и настояли, что теперь мой черед, а мальчик знал, что ему делать, о, еще как знал, что он должен делать с каждым из нас по очереди.

Александр утратил дар речи, почти утратил рассудок, а Норленд продолжал презрительно:

– Господи, если бы вы хоть чуточку думали о нем, вы никогда не привезли бы его в это место. Никогда.

Александр слепо отвернулся от него и проковылял назад в прохладу дома, потому что яркость солнца грозила его уничтожить.

– Дэниэль! Дэниэль! – кричал он.

Но Дэниэль исчез. Его каморка была пуста. Он захватил с собой одежду и немногие принадлежавшие ему вещи.

Тут Александр осознал, что Норленд последовал за ним. Он обернулся, полный ненависти к нему.

– Гай знал про это?

– Нет. Как и Ротье. – Норленд сухо усмехнулся. – Гай ни о чем думать не в состоянии, кроме своей рыжей блудни, которую когда-то любил. Он верит, будто, отыскав эту звезду, эту планету или что вы там выискиваете, он сможет избавиться от нее, успокоить ее дух. А Ротье, как вам известно, гибнет от своей безнадежной любви к Августе, он ведь ради нее даже продал душу дьяволу. Я же сказал вам, я же предостерег вас в самом начале, что это место – обитель проклятых.

Александр оттолкнул его и укрылся в своей комнате, но, конечно, не мог обрести в ней никакого утешения. Ему необходимо покинуть этот дом, он не может задержаться здесь на день, на час. На минуту. Скоро ему придется встретить Августу и ее прислужника Карлайна. Как он сможет теперь находиться вблизи от них? В одном Норленд был все-таки прав: Августа была алчной, и ее похоть оскверняла весь дом. Он помнил, чему стал свидетелем в той озаренной свечами комнате – так давно, казалось теперь! – когда Августа привлекла брата к себе в объятия, а он тогда счел ее поведение искренним самоотверженным порывом утешить больного, помешанного Гая.

Едва он начал собирать свои вещи, скудностью такие же жалкие, как скарб Дэниэля, в дверь постучали, и вошел Гай, Гай с глазами, блестящими от опия, с лицом изнеможенным болью и надеждой. Он даже не заметил, что Александр собирает вещи, чтобы уйти, а подошел к нему и жаждуще спросил:

– Вы будете готовы вечером наблюдать Селену? Небо совершенно чистое. Нам ведь нужно увидеть ее еще только раз, чтобы удостоверить ее орбиту. Ведь вы так сказали?

Александр, чье сердце надрывалось от жалости к больному юноше, понял, что не может покинуть его теперь. Нет, не сейчас, когда он вот-вот может обрести единственное, что придавало смысл его жизни.

Я буду готов, сказал он. А затем он покинет это место. Он не знал, куда направится или что будет делать. Значения это больше не имело.

Потому что для Александра тьма уже наступила.

LIV

Вне измерений, где не существуют

Длина, и ширина, и высота.

Где времени и места нет; где предки

Природы, Ночь древнейшая и Хаос,

Анархию извечную творят.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай», Книга II (1662)

Ральф, кучер, лежал с завязанными глазами в сыром подвале, который словно бы бесконечное время служил ему темницей. Его измученное болью тело скорчилось на соломе, загаженной его собственными экскрементами. Когда он услышал, что дверь отворилась и снова вошли те люди, он затрясся и прижался к стене.

Поначалу, когда они его только схватили, он пытался отбиваться. Но их было слишком много, его быстро скрутили и ввергли в этот ад, и заперли тут, не сказав не слова, и бросили бить по каменным стенам кулаками, пока они не покрылись ссадинами и кровью. Затем они снова спустились к нему и приковали к стене и завязали ему глаза, и кто-то почти с нежностью вывихнул ему по очереди суставы его пальцев.

Он понял, что командует ими человек, которого он боялся больше всех, – по слабому, но ненавистному запаху табака, который тот нюхал. С повязкой на глазах Ральф услышал, как этот человек резко выдохнул воздух, пропитанный смрадом его, Ральфа, тела, взмокшего от страха, и услышал, как его изящные пальцы взяли понюшку из миниатюрной табакерки, которая щелкнула, прежде чем он сказал:

– Ну-с, Ральф, ты ведь убийца, разве нет?

Ральф прорыдал голосом, охрипшим от муки:

– Я пытался убить мою жену. Да, я хотел убить мою жену.

– Зато тебе удалось поубивать других, – сказал тот, с табачным запахом, своим мелодичным шотландским акцентом.

– Сначала девушку из трактира с длинными рыжими волосами, а затем хорошенькую певчую птичку.

– Нет! Нет! Клянусь, я их не убивал…

Он ощутил волну воздуха, когда тот наклонился к нему и прошептал:

– Сначала ты получил от них удовольствие, от них, от обеих. А потом задушил.

–  Иисусе, я никого не убивал…

И наступила тишина, куда более пугающая, чем любые звуки; тишина, наконец нарушенная шепотом других приближающихся к нему людей. Он весь сжался, поскуливая, как собачонка. Один крепко держал его руку. Другой подергивал сухожилия его распухших суставов и манипулировал ими с осторожностью скрипача, настраивающего драгоценный инструмент. Ральф громко закричал.

– А затем, – продолжал любитель нюхать табак, будто не прерывая своей речи, – ты попытался убить девушку с цветами. Но кто-то поднял тревогу, и ты убежал…

– Не-е-т… – Ральф смолк, чувствуя струящийся по его щекам пот, пока его мучители готовились взяться за него снова. Смрад его тела, его страданий был невыносим.

– Да, – внезапно прошептал он. – Иисусе сладчайший, ла, я совершил все это.

Разве же он не пытался убить свою жену вот этими огромными руками, пальцы которых были теперь так зверски искалечены? Господи Боже, разве он не пытался лишить ее жизни, хотя любил больше собственной? Быть может, этот мягко шепчущий человек прав. Быть может, в какую-то минуту сумасшедшего бешенства он вновь попытался убить, и ему это удалось? Ведь Богу ведомо, он понял, как это совершается, что значит выдавливать жизнь из такого хрупкого, такого нежного создания, видел бьющееся тело, полные ужаса глаза…

Слезы катились по его рассеченному шрамом лицу, намачивая рваную повязку на глазах. Человек с тихим голосом сказал:

– Хорошо. Очень хорошо, Ральф. Теперь ты будешь свободен, Ральф.

Ральф повернул голову в сторону, где звучал этот голос, боль покалеченных суставов отупляла мозг.

– Свободен?

– Ты ждешь, что тебя покарают за твои преступления?

– Да. Да, конечно…

– Наказание придет. Но разреши сказать тебе, что прежде ты получишь от меня последнюю возможность искупить свою греховность.

– О чем вы?

– Тебя освободят, и скоро, но только на одном условии. Ты не должен возвращаться в дом в Кенсингтоне, понял? Не должен ни с кем из них разговаривать, даже с доктором.

– Так куда же я пойду? Куда я пойду? – Слепой Ральф начал раскачиваться, как осиротевший ребенок.

– Тебе дадут деньги, – сказал тот негромко, чтобы ты подыскал себе жилье в Лондоне. Покидать Лондон ты не должен. Тебя ищут констебли, Ральф. Они зададут тебе побольше вопросов об убитых девушках. И ты не станешь лгать им так, как сначала лгал мне. Если ты солжешь или попробуешь сбежать, Августа умрет.

– Нет, нет…

– Итак, – продолжал тот своим мягким шотландским голосом, – ты скажешь им то, что сказал мне?

– Так за это же мне висеть, – прошептал Ральф.

– Возможно. – Пожатие плеч. – Но разве это не предпочтительнее мукам, которые ты терпишь ежедневно?

Ральф услышал, как зашуршала одежда и лязгнула оловянная миска с затхлой водой – единственным подкреплением его сил, которое ему предлагалось. Он почувствовал, как ее край осторожно прижали к его губе. Он начал лакать воду – отчаянно, не по-человечески, как собачонка.

– В конце-то концов, – продолжал тот, – этого хотела бы твоя жена, не так ли? Чтобы ты испытал туже муку, что и она.

– Да, – кивнул Ральф, его располосованное шрамом лицо потемнело от страданий. – Да.

Он услышал шорохи других движений, осознал мерцание свечи на веках под повязкой. Из тишины возник другой голос:

– Он готов?

Это был голос человека, выворачивавшего ему пальцы.

– Да, – сказал допросчик Ральфа, – он готов. Снабдите его монетами и отпустите.

Повязку сдернули с глаз Ральфа, его, все еще полуслепого, толкнули к двери, однако он не прошел через нее, нет. Его глаза приспособились к сумраку, смягченному только одной свечой, и он в ужасе уставился на второго человека, того, кто так бережно ломал ему пальцы. Их глаза встретились, и тот, улыбнувшись, сказал негромко:

– Тебе никто не поверит, знаешь ли.

Тут с него сняли цепи и за плечи втащили вверх по лестнице, а его руки, изуродованные, бесполезные, свисали по его бокам. Он задержался в дверях, и они вытолкнули его на свободу.

Ральф, слепо пошатываясь, вышел в яркий лондонский день. Почему его отпустили для того лишь, чтобы предупредить, что он должен будет признаться в убийстве кому-то еще? А он знал, что умрет, если признается.

Тихонько всхлипывая, обезумев от боли, Ральф брел бесцельно, не понимая, куда идет, не думая об этом. Ведь они сказали ему, чтобы он не смел возвращаться домой, и он не смел сбежать с жестоких улиц столицы, где таились его мучители, не то Августа, которую он любит, умрет.

Никогда не возвращаться домой. Ему уже начинало казаться, что все его воспоминания о той прежней жизни ему померещились. Может быть, он убил и позабыл. Может быть, он на самом деле помешан, как они ему твердили.

Лакит, сделав то, что велел ему сделать Джонатан, от скуки бродил по убогим улочкам, примыкающим к Лейстер-Филдс, лениво подумывая о партии в кости в каком-нибудь тамошнем игорном притоне, чтобы скоротать начало вечера. Он купил вишен с лотка, в похотливой жадности озирая почти нагую грудь девушки, их продававшей, пока не шагнул ближе и не увидел, что кожа ее усеяна рябинами, будто кожура загнившего плода. Тогда он начал развлекаться, выплевывая косточки в запаршивевшего пса, который спал в канаве, и рассматривая прохожих.

И насторожился, когда увидел дюжего изуродованного шрамом мужчину в грязной одежде, который брел среди прохожих, ступая тяжело и медленно, будто испытывал сильную боль, а глаза у него были такие, будто за ним гнались адские псы.

Лакит его помнил. Кучер, который отвез французского доктора и Александра Уилмота из Кларкенуэлла в Кенсингтон в ту ночь, когда Лакит побывал в «Голове быка».

Он выплюнул последнюю косточку с некоторой силой, и она угодила псу в морду. Пес, подвывая, убежал. Заложив руки в карманы плаща, Лакит направился за кучером, смешиваясь с прохожими. Тот свернул в проулок, Лакит последовал за ним на некотором расстоянии, так как крупная фигура человека со шрамом внушала опасения. Затем тот обернулся, увидел, что за ним следят, и его лицо исказил ужас. Он пустился бегом в направлении Сохо по Бродуик-стрит. Лакит, нахмурясь, поспешил за ним. Наконец тот свернул в тупик за Райдерз-Корт и обернулся к своему преследователю, точно затравленный зверь, и Лакит с некоторым трепетом полез за ножом в карман, прикидывая, как поступить, но тут человек со шрамом рухнул на колени и надрывно простонал:

– Да, я это сделал. Я их убил. Их всех.

Он поднял кулаки, чтобы заслонить безобразность своего смоченного слезами лица, и Лакит ужаснулся, увидев, как жутко искалечены его руки, причем совсем недавно. Распухшие суставы окостенели, и некоторые пальцы торчали под неестественными углами, точно у огородного пугала.

– Все в порядке, приятель. Ну-ну, все в порядке! – успокаивающе повторял Лакит и медленно направился к нему.

– Он говорил! – шептал Ральф, будто самому себе, и его голос содрогался от страха. – Я не знал, что он может говорить…