Текст книги "Музыка сфер"

Автор книги: Элизабет Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

– Кто-то подал жалобу, – объяснил Стимпсон. – Кто-то, чей сын, мальчик-певчий, попал в лапы Норленда. Норленд вел себя по-дурацки. Нет чтобы потихонечку посещать парижский бордель, предлагающий подобное, и платить за свое удовольствие!

– Но насилия не было. Никаких намеков на принуждение силой?

– О нет. Ничего похожего, сэр. Собственно говоря, судя по материалам дела, мальчик, когда их отношения прекратили, был огорчен. Видимо, Норленд щедро ему платил. Никаких телесных повреждений. Просто тихая педерастия.

Джонатан потер ноющий лоб скрюченными пальцами.

– А даты, которыми я тебя снабдил?

– Поп в это время был занят, сэр… то есть насколько я сумел выяснить. Он ведет библейский класс в католической часовне в Линкольнз-Инн-Филдс и проводит там почти все свои вечера. Есть свидетели, утверждающие, что он был там во все упомянутые вами вечера. Восьмого, двенадцатого и двадцатого июня.

– И оставался допоздна?

– Позднее некуда. Он занятой человек. Я записал точные даты и тех, кто его видел. Вот, пожалуйста.

Джонатан взял листок. С самого начала ему представлялось маловероятным, что убийцей был Норленд. К тому же он успел свыкнуться с разочарованиями. И сказал с горечью:

– Интересно, как он теперь находит свои развлечения? Библейские классы? В них занимаются дети? Мальчики?

Белесые глаза Стимпсона широко раскрылись.

– Не знаю, сэр. Но могу разведать.

Джонатан заплатил ему и сказал коротко:

– Не трудись.

Когда Джонатан вернулся в этот вечер домой, он нашел там письмо. Мэри извещала его, что уезжает с Томасом из Челси. Поселится у родственников далеко на севере. И не сообщает ему где, так как чувствует, что только таким образом может обезопасить Томаса.

Он смял письмо в кулаке и закусил губу. Такая его пронзила боль. Уставившись в окно на ясное небо раннего вечера, он думал о своем сыне Томасе – на голову выше него, и льнущего к нему с такой любовью, радующегося, когда он делал бумажные лодочки и пускал их плавать по реке. Он подумал о своей дочери. Одно время он по крайней мере мог надеяться отомстить за муку, которой ее подвергли. Но теперь среди преследующих его неудач возникало ощущение, что и эта хрупкая надежда у него отнята.

Ночью, не в силах заснуть, он снова вышел из дома и прошел четыре мили до Челси мимо прудов и трактира Дженни Уим по тропе, которая вела через луга. Он шел не к опустевшему теперь коттеджу, а к реке, к галечному пляжу, куда приводил Томаса и Элли.

Когда солнце начало заходить, он сидел на поломанном причале и пускал камешки прыгать по воде, пока темнота не заволокла небо и не загорелись первые звезды.

И он смотрел на звезды почти с ненавистью.

XLIX

Но коль планеты

Зловеще самовольничать начнут,

В какой хаос они повергнут мир!

Морей неистовство, земли трясенье,

Безумство вихрей! Ужас перемен.

Разброд и мор, раздоры и бунты

Единство разорвут, конец положат

Гармонии и строю естества!

ШЕКСПИР. «Троил и Крессида», I, III (ок. 1602)

Яркие звезды свершали круг над берегами Франции. Серп луны и летние созвездия – Лебедь, Лира, Орел – лили свет на обрывы и пляжи Киберонского полуострова. В Лондоне с нетерпением ожидали извещения о завершающем триумфе: известия, что армия роялистов émigrées,усиленная многочисленными отрядами шуанов, выбивает последних республиканцев из их бретонских оплотов.

Но тучи сгущались. Даже пока депеш и продолжали медленно проделывать морем свой путь до Англии, полные десятидневной давности сообщений о триумфах émigréesи отчаянии Гоша, далеко в Атлантическом океане зарождалась буря, чтобы обрушиться на побережье Бретани. И Пюизе отнюдь не сметал все перед собой, но был осажден на Киберонском полуострове. Он мог надеяться только на отчаянную попытку прорваться, на решающую вылазку против позиции врага, запершего его там.

И хотя у него теперь не было возможности послать гонцов к Тентеньяку, успех своего плана он строил на убеждении, что его союзник занял лесистые холмы за Оре и ждет только шума сражения, чтобы в боевом порядке спуститься с них и нанести решающий удар Гошу с его незащищенного тыла.

Утро, которое Пюизе выбрал, чтобы атаковать окружившие его республиканские войска, занялось почти безветренным. Серые лучи рассвета ложились на объединенную армию роялистов и шуанов, марширующую на север по узкой галечной гряде, соединяющей полуостров с материком, в сторону армии Гоша. Поначалу, пусть они и уступали в численности, преимущество, казалось, было на их стороне. Солнце только-только взошло перед тем, как объединенные роялистские силы Пюизе – Королевские моряки Эктора, полк Белых Кокард д’Эрвийи, Бретонский Легион Дрене и батальоны Верных Эмигрантов – ринулись на первые окопы врага вблизи деревушки Сен-Барб и разметали застигнутых врасплох республиканцев. Знамена с fleur-de-lysбыли высоко подняты, и над берегом гремели старинные боевые кличи Бурбонов, смешиваясь с лязгом сабель и треском мушкетных выстрелов. Сам Пюизе, на минуту удалившись от схватки, навел подзорную трубу на лесистые холмы за Оре, страстно желая, чтобы из утреннего тумана появился шевалье де Тентеньяк со своим войском и ударил Гошу в тыл.

Но силы поддержки не появились. Вместо них из Оре хлынули резервы Гоша и отбили свои окопы. Когда уступавшие им в численности émigréesотступили, республиканский генерал отдал приказ замаскированным пушечным батареям с правого и левого флангов открыть огонь, и ужасающий град ядер обрушился на отступающие ряды роялистов. Кавалерия Гоша поскакала рубить отставших, и уцелевшие остатки армии Пюизе, измученные, укрылись в форте Пантиевр на перешейке. Оттуда они наблюдали, как республиканские пушки перевозились ближе, чтобы уничтожить их на следующий день. Надежда на Тентеньяка и его армию была забыта.

Но хотя бы море – их друг, думали они, так как английские корабли, стоявшие на якоре в Киберонской бухте, приблизились, готовые защитить их мощью своих пушек. Но затем наступила ночь бури, и тысячи звезд были погашены дождем и ветром, обрушившимися на Бретонский полуостров. Теперь незримые синемундирники Гоша двинулись в темноте по перешейку к форту, и ждавшие наготове предатели – бывшие военнопленные в Англии, которые получили свободу, присягнув делу роялистов, – открыли им ворота. Слишком поздно проснувшиеся защитники форта были перебиты, над фортом взвился триколор. А когда занялся серый рассвет, торжествующие республиканцы Гоша ринулись на юг, беспощадно гоня свою дичь через бретонские деревушки Кергруа и Сен-Жюльен и самый Киберон до мыса Конгюэль. Роялисты мужественно сражались, но были в безнадежном меньшинстве, не говоря уж о помехах из-за сотен бегущих с ними обозников, маркитанток и прочих спутников армий. Там, на южном кончике полуострова, роялисты оказались словно крысы в ловушке, с трех сторон запертые бушующими валами и врагами – с четвертой.

Остатки армии Пюизе на пляже у Пор-Алиган в продолжающемся бушевании бури приготовились решительно обороняться в ожидании, что пушки английских кораблей остановят наступающего противника. Но тут сам Пюизе обратился в бегство – маленькая, швыряемая волнами лодка довезла его до ожидающих кораблей. Другие как могли последовали его примеру. Роялисты и шуаны отчаянно гребли в таких же скорлупках или пускались вплавь вопреки чудовищным валам и коварным течениям. Многие утонули или были застрелены, те же, что решили дать бой, построились, борясь с нарастающим отчаянием, пока солдаты Гоша все приближались и приближались. Некоторые еще надеялись, что из-за дымовой завесы сражения возникнет армия Тентеньяка, но надежды их были тщетны. Многие из них погибли у края воды с саблями в руках, выкрикивая имя своего короля, который был мертв, и своего Бога, который был для них под запретом. И окропляли кровью скалистый берег родного края. Оставшиеся в живых семьсот с небольшим человек были взяты в плен и отведены в Оре, а британский фрегат «Анжу» со скорбными депешами преодолевал пенные валы на пути к берегам Англии.

L

Я пытал их увеличениями, улещивал их стараниями отыскать критические моменты, когда они будут действовать, испытывал их короткофокусными и длиннофокусными зеркалами, большой апертурой или узкой: и было бы жестоко, если бы они наконец не смилостивились надо мной.

ВИЛЬЯМ ГЕРШЕЛЬ. «О Телескопах» (1785)

– Вы ее уже видите, Александр?

Была полночь, и сидевший в углу обсерватории на крыше Гай де Монпелье жаждуще наклонялся всем телом вперед. Его почти яростная красота, ограненная болезнью, теперь отчеканивалась светом звезд, пылающих вверху.

Александр обернулся к нему от бесценного телескопа. Гай, как обычно, был весь в черном. Цвет поэтов. Цвет смерти. Галстух небрежно смят у горла, стянутые на затылке волосы засалены и тусклы от утомления. Кожа в уголках рта побелела от напряжения, и тем не менее его красота все еще покоряла. Александр вспомнил слова Ротье: «Боль я могу облегчить, но, боюсь, муки его разума сильнее».

Александр сказал негромко:

– Нет. Пока еще нет.

И Гай со вздохом откинулся. Единственные, кто был с ними там – Августа и Мэтью Норленд, – тоже перевели дух, словно позволив себе слегка расслабиться от мучительной сосредоточенности.

Ни Ротье, ни Ральфа, ни Карлайна. Без своего любовника рядом Августа выглядела притихшей. Такой Александр еще никогда ее не видел. На ней было облегающее платье из голубовато-серой материи, которая будто растворялась в окружающих тенях. Она напудрила обкорнутые волосы, угасив их чарующий цвет, и ее лицо тоже лишилось красок.

Дэниэль спал внизу. Ему отвели отдельную комнату в глубине дома. Он не приходил в комнату Александра, он даже почти не говорил с ним и ни разу не улыбнулся все три дня, какие они уже провели тут. Его все еще, казалось, снедал страх.

«Тут ты в безопасности», – уговаривал его Александр. Они все были ласковы с ним. Кто бы мог быть добрее к мальчику, чем Ротье, который лечил его ожоги, или Августа, которая приносила ему лакомую еду? Однако Дэниэль даже на Александра, казалось, смотрел со страхом и недоверием. Мальчик словно винил его за случившееся в ночь пожара, и сердце Александра надрывалось.

Было на редкость жарко и душно даже для июля. Весь день нарастала опасность грозы, и тяжелые фиолетовые тучи уже громоздились на западе над заросшими камышами далекими болотами одинокой Темзы. Все утро Александр трудился у себя в комнате над своими цифрами, выведенными для пропавшей планеты. Но позже, в абсолютном безветрии влажного приближения вечера, он вышел наружу осмотреть сад наедине с деревьями.

Жара была гнетущей. Медленно, в поисках тени, он прошел по заросшим дорожкам, и в обнесенном стеной розарии, где пышно распустившиеся розы поникли от жары, он наткнулся на разрушенную беседку, наполовину погребенную разросшимся бурьяном. У него возникло ощущение, что выщербленные, покрытые лишайниками статуи подглядывают за ним, сверлят его злобными взглядами из своих забытых ниш. Он вернулся в дом не удовлетворенным, а почему-то встревоженным из-за этого никому не нужного изобилия.

С наступлением темноты тучи исчезли, очистив небо, но в воздухе по-прежнему висела тяжелая духота, жаркая угроза. Повсюду вокруг большого полупустого кенсингтонского особняка старые деревья замыкали и огораживали пыльный жар, как и раскинувшееся небо, угрюмое, гнетущее, время от времени с почти мучительной ясностью пронизываемое созвездиями начала второй половины лета. Геркулес уже покинул зенит, в котором встретил перелом лета; мало-помалу укорачивающиеся дни будут стягивать сияющее созвездие вниз, вниз к Лернейским болотам, пока даже красная Альфа не потускнеет в самом своем сердце. Юпитер, все еще светозарный на юго-востоке, также медленно отдалялся по мере смены ночей, и июльская жара готовила путь тяжелому августовскому созреванию.

Рассудок Александра изнемогал от усталости, а он опять настраивал линзы, и передвигал нацеливатель, и оглядывал темные провалы Млечного Пути. Они все следили за ним, но он был слишком занят поисками и не замечал жадности их внимания; но и заметь он ее, сомнительно, что он бы испытал прилив счастья, как было прежде. От работы с большим телескопом его левый глаз болел так, как не болел с дней в море, когда слепящее полуденное солнце, пылающе отражаемое тропическими водами, угрожало ввергнуть его в полную незрячесть. Однако он не опасался, что эти наблюдения могут лишить его зрения, ведь Селена пряталась и ускользала.

Каждый день после его водворения здесь он работал над своими расчетами, проверяя и перепроверяя каждую строку цифр. Он знал, каким чудом было то, что в ночь пожара, отправившись к Ротье, он захватил копии своих бумаг. Ведь иначе все его труды сгинули бы в смердящем пепелище его дома. И он чувствовал себя виноватым, что не испытывает желания возблагодарить Провидение хотя бы за это.

Каждую ночь все слишком краткие часы темноты он проводил на крыше и жаждал, чтобы дальние пределы неба очистились, чтобы какой-то чудесный объект проложил путь к нему через сверкающую, непрерывно изменяющуюся парчу созвездий, мозаики темных небес. Но до сих пор этого не произошло. Он тревожился, что его цифры неверны. Каждую ночь он по лицу Гая догадывался, что надежды молодого человека грозят обернуться мукой.

– Теперь ваша очередь, – негромко сказал Александр Гаю. – Ваши глаза увидят много больше, чем способны мои. – Он изо всех сил пытался скрыть тревогу в своем голосе. Даже если его цифры верны, эллипсы, с таким тщанием построенные, указывают, что яркий объект, который он, по своему убеждению, видел, все больше и больше приближался к лучам солнца и через несколько дней затеряется в них, пока не настанет время его возвращения, то есть, как предупредил Ротье, когда будет уже поздно.

Он направился к столику, на котором были разложены листы, и сел. Но не стал зажигать лампу: в такую решающую ночь, как эта, даже ее тусклый свет мог отрицательно повлиять на зрение астронома. Он только передвинул пресс-папье, аккуратнее разложил гусиные перья и потрогал маленький флакон с чернилами, столь же черными, как небо вверху. Он уставился в темноту, пытаясь вновь пережить мгновение, когда увидел эту звезду – звезду, которую теперь мысленно тоже называл Селеной. Он пытался воссоздать то бурное, почти дивное ощущение радости – такой радости, какой, подумалось ему, он никогда больше не испытает. В висках у него стучало от перенапряжения сосредоточенности, а над крышей нависала тишина, будто погребальный покров. Теперь возле него очутился Норленд и во мраке налил ему вина. В эту ночь дородное тело бывшего священника вызывало у Александра дрожь отвращения. Норленд держался с Александром и Дэниэлем вполне обходительно. С мальчиком он говорил сочувственно, а Александру сказал, что, быть может, для Дэниэля пребывание сейчас в одиночестве – это его способ вырваться из ужасов пожара. Александр понимал, что должен быть благодарен бывшему священнику за его поддержку. Но сейчас он был способен думать только про то, что одежда Норленда пропахла потом, а его лоб лоснится испариной.

– Мадам, сдается мне, скучает без своего юного учителя верховой езды, – лениво прошептал он Александру, кивая в сторону Августы. – Одна ее часть хочет наблюдать звезды, а другая высматривает Карлайна на лондонской дороге внизу.

Александр заерзал в своем кресле, не желая больше слушать сальные сплетни Норленда про Августу, или про Карлайна, или про Гая. Разве он сам не успел уже услышать и увидеть в этом доме гораздо больше, чем следовало бы? Он здесь, чтобы найти потерянную звезду для Гая. Это стало его единственной целью, почти искупительной, так же, как и для самого молодого француза. Однако бывший священник не думал оставлять избранную им тему разговора и как будто не замечал его настроения. Благодушно подлив себе еще вина, он продолжал:

– Знаете, я часто прикидываю, а не являются ли постоянные отлучки Карлайна тщательно продуманной частью его стратегии. Пока его нет, Августа места себе не находит. – Он нацелил на Александра налитые кровью глаза и ухмыльнулся. – Может быть, вам следовало бы испробовать подобные штучки на вашем мальчике, на Дэниэле. Вы его избаловали, так мне кажется, мастер Уилмот. Вам следует научить его быть благодарным, знаете ли.

Александр ужаснулся: Норленд в очередной раз прощупывает его тайну. Кто еще догадывается? Августа? Гай? Не этим ли объясняется испытующий, почти жалостливый взгляд, каким Норленд смотрел на Дэниэля? На мгновение им овладел мучительный страх перед неизвестностью, но это мгновение миновало, и он тотчас забыл про него, так как Гай обернулся к нему с преобразившимся лицом.

–  Она там!

Вот и все, что сказал Гай, все, что ему требовалось сказать. Его темные глаза с еще более темными полукружиями под ними горели радостью. Его нечесаные волосы разметались по горячечно возбужденному лицу. Такая красота, завороженно думал Александр. Такая красота…

Александр грузно поспешил к телескопу. Остальные столпились возле него, самый воздух словно похрустывал от волнения. Затаив дыхание, он посмотрел в окуляр. И увидел ясную нацеленность на звезду восьмой величины, которую наблюдал четыре дня назад, но только это была не звезда, она двигалась по собственному эллипсу, точно такому, какой он предсказал, и она отвечала его взгляду ясным бледным светом…

Селена.

Он обернулся к остальным, его сердце мучительно колотилось.

– Она там. Там, где ей надлежит быть. – Их напряженное ожидание почти парализовало его. – Но, возможно, это комета…

– Нет! – уверенно сказал Гай. – Кометой она быть не может, слишком четки ее очертания. И это не звезда. Взгляните еще раз, Александр. Ее свет недвижим. Это чистый свет; она не мерцает, как мерцала бы звезда…

– Нам требуются дополнительные наблюдения, – сказал Александр, – нам необходимо увеличить ее изображение; пока еще мы не можем быть ни в чем уверены. – Но руки у него тряслись, и он знал, что Гай прав и что это не комета и не звезда. Он отодвинулся, чтобы Августа в свою очередь могла посмотреть в телескоп. Он вернулся к своим бумагам, зажег крохотную лампу и торопливо их перебрал. Однако ему вовсе не требовалось выверять свои цифры. Он уже знал, что его вычисления верны и этот объект действительно находится там, где, по словам Тициуса, он должен был находиться: между Марсом и Юпитером.

Несколько секунд спустя Августа отступила от телескопа и обернулась к брату. Под напудренными волосами ее лицо выглядело неестественно бледным.

– Ах, Гай, любовь моя, мы ее нашли… Мой маленький Мосье Мышонок нашел ее!

Гай, казалось, вот-вот попятится от нее. Но Августа прикоснулась к его лицу ладонью и потянулась поцеловать в губы. На мгновение они прильнули друг к другу, никого и ничего не замечая вокруг. Затем Августа прижалась щекой к плечу брата. Она казалась эфемерной, будто только его руки удерживали ее тут.

Александр перестал смотреть на них и снова повернулся к телескопу. Посмотрел еще раз, но ничего не увидел. Возмущение какой-то туманности в колоссальном пространстве Вселенной, отделяющего его от звезды, заставило ее исчезнуть. Он ошеломленно попятился от телескопа.

– Что? – спросил Гай, вырвавшись из рук Августы.

– Я больше ее не вижу.

Лицо Гая все еще сияло волнением.

– Но завтра мы ее снова найдем. Мы же теперь знаем ее орбиту.

Александр на миг прижал ладонь к здоровому глазу, уставшему так долго щуриться в космос.

– Может быть, – сказал он. – Может быть.

– Вы не уверены? Почему?

Александр кивнул на телескоп.

– Какой-то непорядок с линзами. Надо их проверить, прежде чем мы снова будем искать звезду. – Только теперь он обнаружил дефект в стекле, возможно, результат попадания искорки из горна в процессе изготовления или же небрежности в полировании. Мельчайший недостаток, но он ставил под угрозу их следующее решающее наблюдение.

– Но у нас нет времени! – Возбуждение Гая росло. – Мы должны искать ее завтра же.

– У меня есть друг, способный нам помочь, – быстро сказал Александр. – У него мастерская в Кларкенуэлле. Доктор Ротье с ним знаком. Он отполирует ее для меня.

– Да, – лихорадочно сказал Гай. – Персиваль Оутс. Я про него слышал. И тогда завтра после еще одного наблюдения мы сможем объявить всему свету о нашем открытии.

Он посмотрел на них на всех. Его лицо озаряла надежда. Внезапно они все заговорили приглушенно, но радостно о том, что увидели. Были зажжены еще лампы, и подали вино, чтобы они могли освежиться, однако Александр в первую очередь позаботился тщательно укрыть телескоп и все его принадлежности от губительной росы. А потом выпрямился, глядя в черноту небес. Усталость сокрушала его. Так ли чувствовал себя Гершель, вдруг пришло ему в голову, когда наконец осмелился допустить мысль, что открыл новую планету?

Затем Норленд принес ему красного вина и сказал «выпейте!».

Александр взял рюмку, но вновь отпрянул от грузного священника – в его порочных глазах поблескивала предполагаемая догадка о них с Дэниэлем. Внезапно Александр увидел дряблую похотливость в его губах, в его языке, жадно слизывавшем случайные брызги вина. В голову Александра ударили пары вина, потому что он давно ничего не ел. Он поглядел вверх на небо, его радостное волнение уже угасло.

Угнетало его не только присутствие Норленда. Слишком краткому его наблюдению за звездой чего-то не хватало. Но чего? Если это правда был объект, увиденный им четыре дня назад, то он, бесспорно, двигался по орбите им предсказанной. И все-таки его грызла неуверенность.

Тряхнув головой, Александр отпил еще вина. А затем следующий час почти изгладился из его памяти. Помнил он только, как Норленд хлопнул его по спине, так что он чуть не захлебнулся глотком вина, и как Гай завораживающе говорил о Селене, и его глаза пылали либо от единения со звездами, либо от недуга, разрушавшего его мозг, а Августа льнула к брату, цеплялась за него так, будто хотела удержать его навсегда. Александр попытался напомнить им об осторожности, о том, что необходимо еще одно, более четкое наблюдение, прежде чем их расчеты будут завершены настолько, чтобы убедить других, но они его не слушали.

Когда наступила полночь, они спустились в музыкальный салон, и Гай, все еще полнясь восторгом, предался всей своей худощавой стройностью избытку страсти и высекал искры небесной гармонии из истертых клавиш клавесина. Норленд откинулся на спинку наиболее удобного кресла с рюмкой в руке и что-то напевал, но Александр слушал, совсем околдованный, оставив на время всякие сомнения. Августа молча, исступленно смотрела на лицо брата.

Внизу открылась парадная дверь и тут же захлопнулась. Кто-то поднимался по лестнице, и они заговорщицки переглянулись. Это был Ротье. Он вошел, посмотрел на рюмки, а затем на Гая; его глаза впитали побелевшее лицо молодого человека, напряженность его тела, и голосом, почти дрожащим от еле сдерживаемого возмущения, он сказал:

– Время за полночь. Что это за безумие?

Гай поднял голову только раз, а потом пренебрежительно вновь заиграл. Александр, увидев, что доктор выглядит совершенно измученным и покрыт уличной пылью, кое-как поднялся на ноги и постарался извиниться:

– Мы не заметили, что час уже поздний.

Норленд тоже встал, и его грузная фигура вновь распространила по салону душный запах затхлого пота. Он сказал подчеркнуто, почти с насмешкой:

– Добрый доктор, ведь, конечно же, небольшое празднование дозволительно в ночь, когда была найдена Селена.

– Это пока не доказано, – с тревогой вмешался Александр. – Объект исчез слишком быстро для точного вывода. Нам необходимы еще прогнозы, еще наблюдения…

Однако Норленд категорично его перебил:

– Мастер Уилмот, как всегда, дает волю самоуничижению. Но никаких сомнений нет. Появись вы раньше, Ротье, то могли бы сами ее увидеть.

– Я был занят. – Ротье, казалось, почти не мог говорить от усталости, длинные складки изнеможения рассекали его щеки. – Так, значит, Селена наконец найдена, – продолжал он. – Но, Гай, вам не следовало бы пить вино. Всего лишь вчера вам было очень плохо. Разрешите, я отведу вас в вашу комнату.

Гай перестал играть и резко, с вызовом повернулся к нему.

– Мы нашли Селену, Ротье. И больше нас здесь ничто не удерживает. Ничто. Когда мы сможем выбраться отсюда? Когда сможем вернуться домой, в нашу родную страну?

Ротье замялся.

– Скоро. Я обещаю…

– Скоро будет уже слишком поздно. – Лицо Гая стало еще бледнее. – И по вашим глазам я вижу, что надежды нет. Вы же никогда не умели толком лгать, так ведь, Ротье?

Ротье, казалось, не находил ответа, и Норленд взял на себя остальное – Норленд, который встал и подошел к Гаю.

– Идемте, – сказал он. – Я провожу вас в вашу комнату. Час поздний. Мы все переутомились.

Гай начал медленно подниматься, будто тело у него налилось свинцом. Он обернулся к Александру и сказал с усилием:

– Вы не забудете, что завтра нам нужно отвезти линзу телескопа к вашему доброму другу в Кларкенуэлле?

Ротье резко вскинул голову:

– В Кларкенуэлле?

– В ней есть дефект, – быстро пояснил Александр. – Крохотный. Я подумал, что Персиваль сумеет нам помочь.

– Да, – перебил Гай, чье лицо вновь запылало оживлением, – и тогда мы сможем еще одну ночь посвятить звездам. Мы снова увидим Селену…

Он слабел прямо на глазах. Августа быстро подошла и взяла его под руку, но Гай высвободился и набросился на нее. Александр увидел, что его лицо совсем побелело, когда он зашептал сестре с мукой в голосе:

– Оставь меня в покое, черт тебя побери, оставь меня в покое! Или ты никогда не перестанешь терзать меня?

Александр подумал: он болен, он ее не узнает, он не понимает, что говорит. Но Августа попятилась, словно Гай ее ударил. Затем она выбежала вон, держа голову высоко, с пылающими красными пятнами на щеках, а Норленд вывел Гая из салона.

Ротье с Александром остались одни. Александр тоже хотел уйти, ощущая себя лишним и чужим, но тут же вспомнил, что он должен что-то сказать.

– Я сегодня получил письмо, доктор Ротье, – начал он робко. – Из Королевского общества.

Ротье медленно повторил:

– Письмо?

– Да, от Пьера Лапласа. Он пишет, что ваше сообщение дошло благополучно и он передал его, кому следовало.

Ротье кивнул, но так, словно это известие ничего для него не значило.

– Да, – сказал он. – Благодарю вас.

– Я крайне сожалею, что оно так долго шло до Парижа.

– Я ведь вам уже говорил: теперь это никакого значения не имеет.

И тут Александр расстался с доктором. Он медленно взобрался по ступенькам, направляясь к своей одинокой постели. По дороге он заглянул в комнату Дэниэля и увидел, что тот спит, как невинное дитя во власти сладкого сна. Однако на его шелковых ресницах были видны следы слез.

Александр заверил себя, что это утешение у него есть: мальчик по-прежнему с ним. Но голос рассудка твердил, что лишь по одной причине – ему некуда уйти. Александр разделся и лег, но сердце у него надрывалось, и он не сомневался, что больше никогда уже не заснет.

Августа сидела одна у себя в спальне, пока дом не погрузился в тишину. Ее камеристка было вошла к ней, но она ее отослала. Наконец она медленно поднялась на ноги и разделась. Затем облачилась в мягкий пеньюар из кремового шелка, стягиваемый поясом на талии. Потом взяла подсвечник и неторопливо прошла в другую спальню, маленькую, в глубине дома.

Дэниэль не спал. Он сидел на кровати молча, глядя на нее из-под тяжелых век.

Она посмотрела на него сверху вниз:

– Ты ждал меня?

– Да, – сказал мальчик.

Она поставила подсвечник на подоконник. От сквозняка огонек свечи заколебался, и на стенах закачались длинные тени. Она подошла к кровати, села рядом с ним и взяла его руку в свои, по очереди поглаживая каждый палец.

– Ах, mon pauvre [35]35
  мой бедняжка (фр.).


[Закрыть], – прошептала она. – Мы равно изгнанники на чужбине, ведь так? Я прихожу для того лишь, чтобы утешить тебя. Ты не против, что я прихожу?

Он покачал головой. Августа зашептала:

– Мы все хотим, чтобы ты был счастлив тут. Так счастлив…

Она спустила с плеч шелковый пеньюар, взяла лицо Дэниэля в ладони и медленно поцеловала его.