Текст книги "Пруд гиппопотамов"
Автор книги: Элизабет Питерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
Если я не упомянула мисс Мармадьюк (что соответствует истине), то лишь потому, что она первые несколько дней провела в своей каюте, страдая, как утверждала, от лёгкой простуды. Такие страдания – обычное явление для новичков, поэтому, за исключением тех ежедневных посещений, когда я передавала лекарства и осведомлялась о её состоянии, я уважила её просьбу – оставить её в покое. Я надеялась, что не ошиблась, наняв такую слабую женщину и, к тому же, похоже, испытывающую недостаток той ясности ума, которую я от неё ожидала. Я была готова смириться со слабыми неприятными запахами, исходившими из её комнаты – причиной являлась не болезнь, а травы или благовония, которые, как я предполагала, имели отношение к медицине – но постоянное упоминание молитвы и медитации как средств восстановления здоровья заставило меня предупредить её, чтобы она не повторяла эти фразы при Эмерсоне. Он верит, что Бог помогает тем, кто помогает себе – или, осмелюсь предположить, верил бы, если бы верил хоть в какого-то бога.
Будь то молитва, благовония, мои лекарства, или просто целительное действие времени, но мисс Мармадьюк вернулась в мир, явив нашим взорам значительное улучшение как внешности, так и поведения. В тот вечер за ужином я немало удивилась, увидев её в платье цвета листвы, которое польстило желтоватому цвету её лица и продемонстрировало фигуру более стройную, чем я ожидала. Впервые с тех пор, как я встретила её, она выглядела такой же молодой, как утверждала – слегка за двадцать, если придерживаться точности.
Когда я отпустила комплимент её платью, она потупила глаза.
– Надеюсь, вы не считаете меня легкомысленной, миссис Эмерсон. Моё недомогание, пусть даже кратковременное и несущественное, заставило меня понять, что я сбилась с пути. Физическое тело и его атрибуты скорби или тщеславия бессмысленны; я вновь посвятила себя Высшему Пути.
Господь Всемогущий, подумала я. Она почти такая же напыщенная, как Рамзес.
И именно Рамзес разразился в ответ многословной лекцией о системе гегелевской, каббалистической и индуистской мистики. Понятия не имею, откуда он взял эти сведения. Через некоторое время Эмерсон, которому быстро наскучила философия, перевёл разговор на египетскую религию. Мисс Мармадьюк внимала с широко раскрытыми глазами и задавала вопросы прерывающимся от волнения голосом. Только и слышалось: Профессор то, Профессор это, а каково ваше мнение, Профессор?
Будучи мужчиной, Эмерсон отнюдь не возражал против подобного внимания. Только под конец вечера я смогла коснуться более важного предмета – занятий.
– Как только вы скажете, миссис Эмерсон, – последовал немедленный ответ. – Я была готова всё это время...
– Не нужно извиняться, – резко прервала я. – Вы не могли не заболеть, а до этого мы были заняты подготовкой к отъезду. Значит, завтра? Отлично. Французская, английская история – вы можете начать с «Войны Роз»[79], дети уже дошли до неё – и литература.
– Да, миссис Эмерсон. Касательно последней я думала, что поэзия...
– Не поэзия. – Не знаю, что вызвало этот ответ. Возможно, воспоминание о смущающей дискуссии с Рамзесом по поводу некоторых стихов мистера Китса[80]. – Поэзия, – продолжила я, – слишком сильно потрясает юные умы. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на забытых шедеврах литературы, созданных женщинами, мисс Мармадьюк – Джейн Остин[81], сёстрами Бронте[82], Джордж Элиот[83] и другими. Я захватила книги с собой.
– Как пожелаете, миссис Эмерсон. Э-э… вам не кажется, что, например, «Грозовой перевал» – слишком сильное потрясение ума для молодой девушки?
Нефрет выразительно взглянула на меня. Она почти не разговаривала весь вечер – верный признак того, что новая наставница отнюдь не пришлась ей по душе.
– Я не предлагала бы изучать его, если бы так считала, – ответила я. – Итак, завтра в восемь.
Всё это время Эмерсон нетерпеливо ёрзал. Он полагал, что я излишне волнуюсь по поводу образования детей, поскольку, по его мнению, единственными предметами, достойными изучения, были египтология и языки, необходимые для занятия этой наукой. Теперь он перестал постукивать ногой и одобрительно посмотрел на меня.
– Восемь часов, а? Да, совершенно верно. Вам лучше пораньше лечь, мисс Мармадьюк, сегодня первый день, как вы встали с постели. Рамзес, Нефрет, уже поздно.
Получив это ободряющее напутствие, остальные удалились, оставив нас, как и предполагал Эмерсон, в покое.
– Мисс Мармадьюк, безусловно, стала совсем другой, Эмерсон.
– А по-моему, ничуть не изменилась, – неопределённо ответил Эмерсон. – Ты говорила с ней о брюках, Пибоди?
– Я имела в виду не её одежду, Эмерсон, а её поведение.
– А-а. Ну, это почти то же самое. Ляжем сегодня пораньше, Пибоди, а?
Позже, когда глубокое дыхание Эмерсона заверило меня, что он надёжно погрузился в объятия Морфея, лунный свет чертил на нашем ложе серебристую дорожку, а робким вздохам ночного ветерка и журчанию воды полагалось навеять мне покой и сон – позже я лежала без сна, размышляя о преображении мисс Мармадьюк или Гертруды, как она попросила меня называть её.
Существовало лишь одно очевидное объяснение улучшения её внешности и манер. Великолепные физические качества и рыцарское поведение Эмерсона (по отношению к дамам) часто побуждали женщин влюбляться в него (и вряд ли стоит упоминать, что безнадёжно). Подобное случалось не впервые.
Я призадумалась и осознала, что это происходило почти каждый год! Юная журналистка; египетская красавица с трагической судьбой, отдавшая жизнь за моего мужа; безумная верховная жрица; немецкая баронесса; и совсем недавно – таинственная женщина по имени Берта, которую Эмерсон считал смертельно опасной и лукавой, как змея. Впрочем, он отрицал, что она была влюблена в него, как тогда, так и впоследствии (либо из-за присущей ему скромности, либо из-за боязни обвинений).
Да, это становилось однообразным. Я надеялась, что мисс Мармадьюк не станет очередной жертвой Эмерсона. Возможно, она являлась чем-то более зловещим. Был ли это пример моей известной способности к предвидению, которая заставила меня видеть её в образе огромной чёрной птицы? Но не вороны и не грача – неизмеримо более крупной и зловещей хищной птицы.
Стервятники слетались.
Когда победитель уходит, мелкие людишки разбивают его завоевания на осколки и делят их между собой. Вспомните, например, события после смерти Александра Македонского, когда его генералы превратили империю без правителя в собственные королевства. Возможно, нелепо сравнивать Александра с Сети, нашим великим и злобным противником, но у них было много общего: беспощадность, интеллект и, прежде всего, неопределимое, но мощное качество, называемое харизмой[84]. Как и империя Александра, монополия Сети в незаконной торговле древностями в Египте зависела только от его способностей. Как и у Александра, его империя осталась без лидера – и теперь в небе парили падальщики.
Риччетти являлся одним из них. Его уход от дел десять или более лет назад, вполне вероятно, не был добровольным. Нет, не добровольным, подумала я; его изгнал Сети, а теперь и самого Сети убрали со сцены. Была ли «мисс Мармадьюк» наёмницей Риччетти или конкуренткой? Сколько других появилось после сражения в гробнице[85]? И кто из них – те самые, «намеревающиеся помочь вам, если это будет в их силах»? Это заявление Риччетти должно было подразумевать, что он тоже принадлежит к желающим помочь, но, конечно, ему не следовало безоговорочно верить. Честность не принадлежит к наиболее ярким чертам преступного характера.
Смерть Сети не освободила нас от опасности. А наоборот, увеличила число наших врагов. Бесконечная война Эмерсона (и моя) с незаконной торговлей древностями сосредоточила на нас всю ярость мошенников-торговцев, и если бы могила, которую мы искали, оказалась действительно неизвестной и не разграбленной, каждый вор в Египте попытался бы всеми возможными способами добраться до неё раньше, чем мы.
Естественно, я не собиралась обсуждать эти интересные мысли с Эмерсоном. Он, конечно, пришёл к такому же выводу; но, будучи Эмерсоном, решил игнорировать опасность, и намерен идти вперёд, пока кто-нибудь не швырнёт в него камень. Как обычно, мне придётся принимать меры предосторожности, от которых отказался Эмерсон: охранять его и детей, постоянно быть начеку и подозревать всех подряд. Что ж, пусть так. Я готова. Я положила голову на плечо моего неосмотрительного мужа и погрузилась в сладкий сон без сновидений.
К полудню десятого дня лодка обогнула изгиб реки, и мы увидели раскинувшуюся перед нами величественную панораму Фив. На Восточном берегу колонны и пилоны храмов Луксора и Карнака светились в лучах заходящего солнца. На западе вал утёсов окружал ярко-зелёные поля и граничившую с ними пустыню.
Нашим пунктом назначения был Западный берег, и когда дахабия маневрировала по направлению к земле, мы все столпились у перил. Мисс Мармадьюк не смогла влезть в мои брюки, хотя я и предложила ей. (Поскольку на самом деле оказалась намного шире в определённом регионе, чем выглядела.) Выполняя – как она объяснила с ненужным многословием – мои пожелания, она надела прогулочную юбку, достаточно короткую, чтобы демонстрировать аккуратно обутые ноги, а также блузку с длинными рукавами и пробковый шлем. Талию обозначал широкий кожаный ремень. Она выглядела довольно презентабельно, но ни один мужской взгляд не задерживался на ней в присутствии Нефрет. Я заказала для девочки костюмы, схожие с моими: брюки и куртки из фланели и саржи с множеством полезных карманов. Ансамбль дополняли крепкие маленькие ботинки, рубашка и аккуратно завязанный галстук, а также традиционный пробковый шлем. Её волосы были заколоты на затылке, но она совсем не выглядела симпатичным мальчиком.
Первым, кого мы увидели, был Абдулла. Он со всей командой приехал на поезде ещё на прошлой неделе, и я не сомневалась, что он заставил людей высматривать наше прибытие, чтобы оказаться под рукой, когда мы начнём пришвартовываться. Все прибывшие жили в Гурнехе. У Абдуллы в деревне имелись бесчисленные друзья и родственники, а сама деревня располагалась в удобной близости к области, где мы собирались работать.
Когда встречавшие поднялись на борт, мы направились в салон для беседы и угощения – виски и содовая для нас, сплетни для остальных, так как законы Рамадана все ещё действовали. Абдулла, величественный, как библейский патриарх, уселся в резное кресло. Другие – Дауд, племянник Абдуллы, его сыновья Али, Хасан и Селим – удобно расположились на полу, а Рамзес сел рядом с Селимом, который в один незабываемый сезон оказался его близким компаньоном (то есть соучастником преступления)[86]. Хотя Селим был всего на несколько лет старше Рамзеса, теперь он стал женатым мужчиной, отцом растущей семьи. Но при этом сохранил ребяческую joie de vivre[87] и вскоре завязал оживлённую беседу с Рамзесом.
– Всё в порядке, Эмерсон, – сказал Абдулла. – Мы закупили заказанные тобой материалы и сообщили, что ты будешь нанимать рабочих. Сказать им, чтобы приходили завтра?
– Думаю, нет, – ответил Эмерсон. Он вынул свою трубку. Пока он возился с чёртовым устройством и зажигал его, Абдулла, отлично знавший Эмерсона, пристально наблюдал за ним. Такая неторопливость со стороны человека, всем известного своим нетерпением, предвещала важное объявление.
– Все мы, собравшиеся здесь – друзья, – начал Эмерсон. – Я верю вам, как собственным братьям, и знаю, что мои слова останутся в ваших сердцах, пока я не дам вам разрешения поделиться ими.
Он говорил по-английски для Нефрет и Гертруды, но формальные, звучные фразы принадлежали классическому арабскому языку. Вступление достигло желаемого эффекта: последовали торжественные кивки и восклицания «Машаллах!» и «Йа салам!»[88].
– На холмах Дра-Абу-эль-Нага находится утраченная гробница, – продолжил Эмерсон. – Могила великой королевы. Мне поручили разыскать её те, чьи имена не должны быть названы. Я дал великую клятву найти эту гробницу и спасти её. Вы знаете, о мои братья: существуют те, кто с радостью помешали бы мне, если бы знали мои намерения, а есть и такие, кто... о, проклятье!
Трубка погасла. И как раз вовремя: он увлёкся собственным красноречием и мог перестараться с мелодраматизмом. Я поймала взгляд Абдуллы, чьё лицо было сверхъестественно серьёзным, и лишь сверкавшие глаза выдавали истинные мысли, и вмешалась:
– Отец Проклятий говорит хорошо, друзья мои, вы согласны? Я уверена, что вы, его братья, дадите такую же великую клятву помогать ему и защищать его.
Другие были не так критичны, как Абдулла; последовали решительные заверения на арабском и английском языках, и на длинных ресницах Селима от избытка чувств засверкали слёзы. Эмерсон посмотрел на меня с укоризной, потому что ему действительно нравится выступать с речами, но поскольку я так аккуратно подвела итог, ему ничего больше не оставалось добавить.
– Ясно, – сказал Абдулла. – Когда вы начнёте нанимать людей?
– Через два-три дня. Я дам тебе знать.
Вскоре после этого рабочие удалились. Рамзес и Нефрет проводили их до трапа, и я стала перебирать почту, доставленную Абдуллой.
– Боюсь, что для вас ничего нет, мисс Мармадьюк, – заметила я.
Она поняла намёк. И, поднявшись, произнесла:
– Сообщения, которые я жду, не будут приходить по почте. С вашего разрешения…
– Она читала слишком много стихов, – сказала я после её ухода. – Я надеялась найти что-то от Эвелины, но здесь только письмо от Уолтера. Оно адресовано тебе, Эмерсон.
Конверт содержал один лист бумаги, который Эмерсон вручил мне, как только пробежал его взглядом.
– Не так уж много сведений, – резюмировал он. – Он здоров, она здорова, дети здоровы.
– Она ещё не оправилась, иначе он бы обязательно упомянул об этом, – пробормотала я. – А что-нибудь ещё... Что это такое?
– Как видишь, вырезка из газеты. – Тяжёлые брови Эмерсона во время чтения сошлись на переносице. Я протянула руку, и Эмерсон передал мне бумагу, прошипев: – О, будь оно всё проклято.
Это оказалась короткая заметка из каирской англоязычной газеты, датированная несколькими днями позже нашего отъезда, и в ней сообщалось, что из Нила извлекли тело. Мужчина среднего возраста, пяти футов десяти дюймов роста, но точная идентификация ещё не произведена, так как на теле не обнаружено никаких личных вещей, а лицо было неузнаваемо. Полиция обратилась за помощью к населению с просьбой сообщить о лицах, подходящих под это описание и отсутствующих в своих обычных местах обитания.
– Мистер Шелмадин! – воскликнула я. – Мы должны немедленно связаться с Каиром, Эмерсон!
– Если вы сделаешь шаг в сторону телеграфа, я запру тебя, – щёлкнул зубами Эмерсон. – Сдержи своё возмутительное воображение, Пибоди. Описание может соответствовать половине мужского населения Египта.
– Он не вернулся в свой дом, Эмерсон; так говорил Риччетти. Требуется приблизительно три дня, чтобы тело поднялось на поверхность из-за образования газов.
Яростный жест Эмерсона предупредил меня о возвращении Нефрет.
– Газы? – повторила она. – О чём ты говоришь, тётя Амелия?
– Ни о чём. – Эмерсон скорчил мне гримасу.
– Один из принципов уголовного расследования, – объяснила я, зная, что, если я не скажу ей, она пойдёт расспрашивать Рамзеса, а уж он будет более чем счастлив возможности пустить пыль в глаза.
Нефрет уселась и скрестила тонкие лодыжки.
– Что за газы, тётя Амелия? Я наблюдала это явление, но никогда не понимала его причины.
Эмерсон вскинул руки и с грохотом удалился, предоставив мне объяснять процессы разложения. Нефрет слушала с интересом и задала множество уместных вопросов.
На следующий день рано утром мы спустились на берег. Думаю, что Эмерсон хотел уйти один, но эта надежда была обречена с самого начала. Кратко приказав мне остаться (приказ, который я бы категорически отказалась выполнять, о чём он отлично знал), он, тем не менее, не мог воспрепятствовать мне сопровождать его, и я была полна решимости пойти, потому что подозревала, что он собирался исследовать нечто важное и не желал поделиться со мной. Рамзес выказал ничуть не меньшую решительность, и, как только Эмерсон уступил Рамзесу, ему пришлось согласиться и на просьбу Нефрет. Единственной, кто остался на судне, оказалась мисс Мармадьюк, потому что она являлась единственной, кто должен был подчиняться его приказам. Вручив ей пачку листов, Эмерсон попросил её переписать их.
Я не слышала, чтобы Эмерсон рассказывал Абдулле о своих планах, но, должно быть, он нашёл способ сделать это, поскольку Абдулла уже ждал его. Я также пришла к выводу, что Абдулла не ожидал моего прибытия, так как не мыл ослов.
Эмерсон долго ругался, когда я настояла на мытье. Но исключительно по привычке: Эмерсон всегда добр к животным, а о бедных маленьких ослах никогда не заботились должным образом. Я довела этот процесс до уровня искусства. Потребовалось меньше часа, чтобы вымыть животных, нанести мазь на язвы под грязными чепраками и заменить их чистыми, которыми я заблаговременно запаслась. Рамзес помогал с лечением. Нефрет держала головы ослов и что-то сочувственно нашёптывала им в уши, и, признаюсь, животные вели себя намного лучше, чем обычно, когда их мыли.
Эмерсон неустанно жаловался, пока мы усаживались на ослов.
– Если бы у нас был автомобиль... – снова начал он.
– Послушай, Эмерсон, будь благоразумным, – прервала я. – Зачем нам автомобиль в Луксоре? Там нет дорог.
Ответ Эмерсона я не расслышала, потому что его осёл, продолжая капризничать из-за непривычного омовения, сорвался в рысь.
Как я и предполагал, нашим пунктом назначения оказалась деревня Гурнех.
Нам и раньше приходилось получать удовольствие, встречаясь с жителями этого нездорового места. Расположенные на холме возле Дейр-эль-Бахри, деревенские обиталища смешиваются с могилами древних мертвецов. В прежние времена в этих жилищах находились гробницы, и оккупанты сопротивлялись, порой и силой, любым попыткам властей переселить их. Их отношение вполне понятно. Зачем заниматься строительством дома, когда имеется хорошая прохладная гробница? Кроме того, как однажды заметил Эмерсон, люди предпочитают жить неподалёку от работы. Гурнехцы были непревзойдёнными расхитителями египетских гробниц.
Другим процветающим промыслом Гурнеха являлось изготовление подделок, которые предлагались туристам и, в некоторых известных случаях, доверчивым археологам, как подлинные древности. Наши с Эмерсоном отношения с гурнехцами осложнялись тем фактом, что часть жителей приходилась родственниками Абдулле. Что частично ставило в неловкое положение и самого Абдуллу. Его преданность Эмерсону (и, надеюсь, могу сказать, мне) была первостепенной, но мы старались избегать мелких неприятностей вроде заключения под стражу племянников и двоюродных братьев.
Оставив наших ослов у подножия склона, мы последовали за Эмерсоном по восходящей дорожке, которая вела мимо входов в гробницы и кирпичных домов, а иногда проходила и через внутренние дворы. Эмерсон остановился неподалёку от довольно претенциозного обиталища, превышавшего большинство других по размеру и находившегося явно в лучшем состоянии, чем соседние. Я заметила, что Абдулла отстал, и у меня хватило дыхания, чтобы задать вопрос Эмерсону.
– Эмерсон, ты хочешь навестить семью кого-то из родственников Абдуллы?
Эмерсон остановился и протянул мне руку.
– Малость не в форме, Пибоди? Как дети?
– Оба скачут не хуже коз. Они перестали разговаривать... Всемогущий Боже, какой злодейский вид у этих мужчин! Наверное, знакомые Рамзеса. Ответь на мой вопрос.
– Какой вопрос? А... Нет.
И пошёл дальше, таща меня за собой.
Обнесённый стеной внутренний двор находился позади дома. Наше появление заметили; как только мы подошли, дверь дома открылась, и появился человек. Тяжёлая палка в одной руке и мальчик, на плечо которого он опирался, поддерживали его сутулое тело. Подняв голову, он моргнул и каркнул:
– Мархаба – добро пожаловать. Это ты, о Отец Проклятий? Даже старые, больные глаза, такие, как мои, без ошибки распознают твою величественную осанку; и рядом с тобой, очевидно, почтенная Ситт, твоя жена, хотя она – лишь смутное очарование прелести…
– Да, да, – прервал Эмерсон. – Эссаламу алейкум и тому подобное, Абд эль Хамед. Ты пригласишь нас?
– Вы оказываете честь моему дому, – угрюмо ответил Абд эль Хамед.
Повернувшись, он перенёс весь свой вес на костлявое коричневое плечо помощника. Мальчик напрягся и прикусил губу; пальцы Хамеда напоминали когти, и ногти сильно вонзились в детское тело. Которого было не так уж много. Я могла бы пересчитать все его рёбра, так как он носил только пару рваных подштанников до колен. Мальчик казался на год или два моложе Рамзеса, хотя возраст таких несчастных, недоедающих и подвергающихся скверному обращению, трудно оценить. Голые голени пестрели синяками, а большой палец на правой ноге был сплошной гнойной раной.
Эмерсон видел то же, что и я. Со сдержанным арабским ругательством он отодвинул мальчика в сторону, схватил старика под руку и прошёл в дом.
Комната была похожа на любую другую в подобных домах – пол из взрытой земли, стены из глиняного кирпича, высокие и узкие окна. Помимо дивана, стоявшего у стены, единственным предметом мебели был низкий стол. Эмерсон устроил старика на диване, сбросив кур, которые там ночевали, и пригласил меня сесть.
– Да, отдохни, уважаемая Ситт, – кивнул Хамед. – Я позову своих женщин, чтобы приготовить…
– Не нужно их беспокоить, – мягко прервал Эмерсон. – Я обожаю приобретать древности, Хамед; давайте посмотрим, что у вас есть, а? – Одним длинным шагом он добрался до занавешенного дверного проёма сзади и вошёл в соседнюю комнату.
Визг удивления и тревоги приветствовал его появление, и Хамед, чудесным образом оправившись от немощи, вскочил и поспешил за Эмерсоном. За ним последовали мы с Рамзесом и Нефрет.
Комната была мастерской, а кричал малыш, которого Эмерсон ухватил за воротник грязной галабеи[89]. На полках, теснившихся на стенах, располагалась коллекция ушебти, скарабеев и других мелких предметов старины. Вокруг валялись простые инструменты торговли – небольшая печь для выплавки фаянса[90], различные формы, долота, резцы и пилки.
Эмерсон отпустил ребёнка, сбежавшего через другую дверь. Выбрав предмет с полки, он протянул его мне.
– Не так плохо, а, Пибоди? Мастерская Хамеда славится лучшими подделками в Луксоре. Но это – не высший сорт, который предлагается серьёзным коллекционерам, таким, например, как Уоллис Бадж.
Рамзес подобрал большого скарабея из зелёного фаянса.
– Это действительно неплохо, отец. Однако иероглифы ошибочны. Он скопировал текст Аменхотепа III, но знак совы…
Удивительно, но его прервал мальчик, а не Хамед. Вырвав скарабея у Рамзеса, он подступил к нему вплотную, сверкая глазами:
– Всё верно, сын слепого верблюда! Я знаю знаки!
Эмерсон, казалось, не наблюдал за Хамедом, но его сапог перехватил палку, прежде чем та нанесла удар по голени мальчика.
– Так это сделал ты, сын мой? Как тебя зовут?
Парень обернулся. Гнев придал воодушевление тонкому лицу; он был бы весьма симпатичным, если бы лицо не искажалось грязью, синяками и угрюмой яростью.
– Как тебя зовут? – настоятельно повторил Эмерсон.
– Давид. – Ответ последовал от Абдуллы, стоявшего в дверях. – Его зовут Давид Тодрос. Он – мой внук.
4.
ИСКРЕННОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ
ХАРАКТЕРНОЙ ЧЕРТОЙ ПРЕСТУПНИКОВ
– Что твой внук делает в таком месте, как это, Абдулла? – сурово спросила я.
Абдулла потупил глаза под моим возмущённым взглядом.
– Это не моё дело, Ситт Хаким. Я бы взял его в свой дом. Но он не согласен. Он предпочитает голодать и получать побои от этого преступника, нежели…
– Быть слугой инглизи[91], – прервал мальчик. Его глаза, дикие, как у пойманного животного, метались по комнате. Я стояла в одной двери, а Эмерсон – в другой, поэтому побег был невозможен. Парня загнали в угол, но не заставили сдаться; он поджал губы и плюнул – не в меня или Эмерсона, поскольку не был опрометчивым, но между ног Рамзеса. Выражение лица моего сына заметно не изменилось. Однако я могла бы объяснить Давиду, что он допустил серьёзную ошибку в своих рассуждениях.
– Ты предпочитаешь быть рабом этого человека? – бесстрастно спросил Эмерсон. – Инглизи не бьют своих слуг.
Губы мальчика скривились.
– Они нанимают их, как «принеси-унеси», а затем вышвыривают прочь. А здесь я изучаю торговлю. Я учусь... – Он размахивал скарабеем перед носом Эмерсона. – Знаки верны. Я знаю, что там написано!
– Ах, так, – ответил Эмерсон. – Тогда прочитай эту надпись.
Она была скопирована с одного из памятных скарабеев Аменхотепа III. Я узнала имена и титулы, которые выкрикивал Давид, указывая на знаки грязным пальцем, но через некоторое время он умолк. Рамзес, несомненно, знавший текст наизусть, открыл рот. Поймав взгляд отца, он снова закрыл его.
– Очень хорошо, – кивнул Эмерсон. – И сработано не хуже. Что ещё ты сделал для Хамеда?
Мальчик настороженно посмотрел на хозяина и пожал плечами. Хамед, усевшись на стул, решил, что пришло время заявить о себе.
– Отец Проклятий, ты величайший из людей, но по какому праву ты врываешься в мой дом и спрашиваешь моего ученика? Я покажу тебе свою жалкую коллекцию, если хочешь. Отпусти мальчика. Он ничего не знает.
– Мальчик может уйти, когда захочет, – мягко произнёс Эмерсон. Хамед, отлично знавший эту интонацию, громко сглотнул. – И куда захочет. Давид, мы нанимаем рабочих. Если ты придёшь к нам сейчас или в любое другое время, с тобой будут хорошо обращаться.
Он отошёл от двери.
Давид перевёл взгляд с него на Хамеда, а затем – и впервые – прямо на своего деда. Суровое лицо Абдуллы не изменилось. И, похоже, я была единственной, кто видел выражение его глаз.
Пригнув голову, мальчик выбежал через заднюю дверь.
– О, верни его! – воскликнула Нефрет. – Мы не можем оставить его с этим ужасным стариком.
– Выбор остаётся за ним, – ответил Эмерсон.
– Да, да. – Хамед выстрелил в Нефрет злобным взглядом. – У молодой ситт нежное сердце, она ничего не знает о зле. Вы ошиблись, предложив ему место у себя, Эмерсон-эффенди. Мальчик опасен, он нападает, как дикий пёс. Я держу его только из милосердия.
– Качество, которым ты известен всем вокруг, – проронил Эмерсон. Он небрежно бросил скарабея в воздух и поймал его в последнюю секунду. Хамед пронзительно завопил. – Ну, дорогие мои...
Его прервали крики, грохот и шум ударов, доносившиеся из-за двери, за которой исчез мальчик. Эмерсон тут же исчез вслед за ним, потому что он, как и я, узнал слишком знакомый голос. Как Рамзес выскользнул незамеченным, я не знала, но факт остаётся фактом: в комнате его не было.
Короткий проход, больше похожий на грубый туннель, чем на коридор, вёл в комнату, вырезанную в скале на склоне холма. Единственный свет исходил от нескольких маленьких необработанных гончарных ламп, но мне хватило его, чтобы увидеть не только следы краски на стенах, но и живую картину, возникшую передо мной.
Эмерсон разнял мальчишек и держал их поодаль друг от друга, одной рукой смяв воротник рубашки Рамзеса, а другой – вцепившись в костлявое плечо Давида. Я не могла определить, какой ущерб Рамзес нанёс своему противнику, но было очевидно, что, по крайней мере, один удар поразил Рамзеса, поскольку из выдающегося носа текла кровь.
Вначале оба затаили дыхание. Затем Рамзес провёл порванным рукавом по лицу и выдохнул:
– Он подслушивал, отец. Он рванулся прочь, когда я столкнулся с ним, и я бросился в погоню, и когда я загнал его в угол, потому что, как видите, это тупик, он...
Давид обозвал Рамзеса чем-то чрезвычайно грубым по-арабски. Рамзес обозвал его в ответ чем-то настолько грубым, что даже Эмерсон моргнул, а глаза Давида расширились – по-моему, с определённой степенью восхищения. Эмерсон как следует встряхнул обоих.
– Здесь присутствуют дамы, – сказал он по-арабски. – Инглизи не используют такие слова в присутствии женщин. Возможно, ты этого не знал, Давид. Но ты, Рамзес...
– Я прошу прощения, мама, – пробормотал Рамзес.
– Тебе лучше извиниться перед Нефрет, – сказала я, продвигаясь дальше в комнату, чтобы Нефрет могла войти.
– О, Всемогущий Боже. Я и не видел её. Однако не думаю, что она поняла.
– Ты опять неправ, – хмыкнула Нефрет. – Ты назвал его…
Рамзес повысил голос.
– Мама, папа, он…
– Подслушивал? – Эмерсон отпустил мальчишек. Они обменялись угрожающими взглядами, но посчитали разумным остаться на местах. – Он живёт здесь, Рамзес, а ты – гость. То, чем он занимается, не твоё дело.
– Я не буду извиняться перед ним, – угрюмо буркнул Рамзес. – Он ударил меня первым.
– Какое трусливое оправдание! – воскликнула Нефрет. – Он моложе и меньше тебя. Стыдно, Рамзес! Бедный мальчик, он тебя обидел?
Она нежно коснулась руки Давида. Рамзес выглядел ошеломлённым – и, вероятно, к этому примешивалось негодование. Давид был удивлён ещё сильнее. Он перевёл взгляд с тонких пальцев, таких бледных по сравнению с его кожей, на лицо, которое так очаровательно ему улыбалось и на мгновение... Но я решила, что, должно быть, попросту вообразила этот мимолётный ответ, потому что Давид выскочил, пронёсся мимо Нефрет и врезался в Хамеда, пославшего вслед ему шквал проклятий.
– Посмотри, Пибоди, – предложил Эмерсон, поднимая одну из глиняных ламп и приближаясь к ближайшей стене. – Старый негодяй построил свой дом на могиле времён Восемнадцатой династии. Коридор, ведущий к этой комнате, был туннелем древнего вора. Без сомнения, одного из предков Хамеда.
– Откуда ты знаешь, что это Восемнадцатая династия? – полюбопытствовала я. – От настенных изображений почти ничего не осталось.
– Большинство частных гробниц в этом районе относятся именно к её периоду. Вот здесь можно различить несколько контуров, – он переместил лампу, – и здесь тоже. Похоже, изображена банкетная сцена, такая же, как в гробницах Ра-мосе и Небамона[92]. А эту могилу не закончили. Обрати внимание, что задняя стенка осталась грубой; её не загладили и не оштукатурили, чтобы обеспечить ровную поверхность для чертёжников, наносивших контур сцены, и художников, которые следовали за ними. Хамед расширил оригинальный туннель, который был неудобно узким. И, вероятно, для того...
Мы внимали с интересом: не каждому посчастливится услышать, как эксперт уровня Эмерсона излагает методологию; но когда он приблизился к неровной дыре в задней стене, Хамед протестующе завопил:
– Отец Проклятий, ты заходишь слишком далеко! Это мои личные покои. Там… там женщины...
– Ты держишь своих женщин в такой тёмной дыре? – хмыкнул Эмерсон. – Как я уже говорил, Пибоди, этот коридор должен был вести в другую каменную камеру, но так и не был завершён; и в результате у Хамеда появился удобный чулан для хранения.
