Текст книги "Пруд гиппопотамов"

Автор книги: Элизабет Питерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

– Но ты же говорил, что нет необходимости охранять верхний вход.

– Хм… да… ну, похоже, я ошибался. Я не принял во внимание чёртов религиозный элемент. Во время Рамадана даже наши рабочие устают и становятся менее внимательными к концу дня. Как только солнце садится, они принимаются есть, пить и отдыхать. Мелкие звуки, издаваемые кем-то спускающимся, либо не услышат, либо воспримут, как естественные шумы.

Рамзес вернулся с края спуска.

– Устроено довольно изобретательно, согласен, отец? Опоры незаметны, но крепки; лестницу можно быстро и развернуть, и снять.

Меня позабавило, что сэр Эдвард, обычно столь хладнокровный и невозмутимый, начинает проявлять признаки волнения.

– Сэр, при всём уважении к вам, уже темнеет, и возвращение через плато будет трудным для дам...

– Каких дам? – Эмерсон улыбнулся мне и нежно обнял Нефрет, сидевшую рядом с ним с другой стороны. – Но, пожалуй, вы правы, пора возвращаться. Пойдёшь первой, Пибоди?

– Если мне будет позволено, отец... – Рамзес уже стоял на лестнице.

– Галантность не обязательна, Рамзес, – рассмеялся отец. – Воры давно ушли, и внизу никого нет, кроме наших людей. Но вперёд. Я оставил горящую свечу у входа в гробницу, где заканчивается лестница. Ты можешь подождать там Нефрет.

Я снова потребовала объяснений, и в ожидании, пока дети спустятся, Эмерсон снизошёл до того, чтобы дать мне краткий отчёт.

– Мне пришло в голову, что, возможно, здесь стоит осмотреться, поэтому я пошёл этим маршрутом, намереваясь спуститься по одной из тропок чуть дальше – ты знаешь, где. Они выставили караул. Наблюдавший увидел, что я иду; я узнал о его присутствии по предостерегающему возгласу. Он был уже на середине лестницы, когда я только подбежал к первой ступеньке, и хотя я сразу же последовал за ним, всё равно опоздал. Другие, очевидно, выскочили из гробницы и бросились вниз по лестнице; их было достаточно, чтобы прорваться сквозь нашу охрану и убежать. Они сбили с ног бедного старого Абдуллу и нанесли Дауду лёгкую рану ножом.

– Ты уверен, что с ними всё в порядке? – встревожилась я.

– О да. За исключением полной растерянности. Я несколько раз поднимался и опускался, что объясняет мою неподходящую внешность. Ну вот, Пибоди, пора.

Он помог мне встать на лестницу и обратился к сэру Эдварду:

– Я не хочу оставлять лестницу здесь. Отцепите её и заберите с собой.

Сэр Эдвард, должно быть, попытался возражать или задать вопрос. Ответ Эмерсона (произнесённый его обычным голосом) был слышен даже мне, хотя я уже находилась внизу в нескольких шагах от лестницы:

– Конечно, вы не можете спуститься по лестнице, если забираете её! Вернитесь тем же путём, которым пришли, или следуйте по тропинке дальше на север и восток, где склон не такой крутой.

– Ну-ну, – добавил он после того, как присоединился ко мне на платформе возле входа в гробницу, – так называемое высшее образование в Англии деградировало даже сильнее, чем я думал. Ты можешь представить, что выпускник Оксфордского университета способен на такое идиотское замечание?

– Ему будет трудно идти в темноте, какой бы путь он ни выбрал, – сказала я.

– Он должен знать маршруты, он был здесь в прошлом сезоне с Нортгемптоном, помнишь? Во всяком случае, – продолжал Эмерсон, – ты не могла предположить, что я оставлю тебя и Нефрет наедине с ним.

– Вряд ли наедине, Эмерсон. Видишь ли, ты... О, неважно. Они нанесли какой-либо ущерб? Думаю, ты заходил в гробницу.

– Да.

Спустилась ночь. В Египте почти нет сумерек – только внезапное превращение дневного света в темноту. Эмерсон снял свечу со скалистого уступа. Пламя осветило его мрачное, неулыбчивое лицо.

– Они собирались ворваться сегодня в погребальную камеру, Пибоди. И сделали бы это, если бы я не спугнул их.

– И всё же они решили встретиться лицом к лицу со всеми нашими рабочими, а не с тобой. – Я ласково сжала его руку.

– Возможно, они посчитали, что со мной находишься ты, – усмехнулся Эмерсон. – Ты и твой зонтик. – И продолжил без тени усмешки: – Ситуация более серьёзная, чем я позволил себе признаться, Пибоди. Подобная попытка, среди бела дня и с применением насилия, нехарактерна для гурнехцев. Кто-то знает, что мы находимся в нескольких шагах от погребальной камеры, и хочет попасть туда раньше нас. Следующая попытка имеет шансы окончиться гораздо хуже: кто-нибудь из рабочих или из нас может быть серьёзно ранен. Это противоречит всем моим принципам, но я не вижу другого выхода. Мы должны идти прямо к саркофагу и мумии королевы.

11.

Я ЗНАЛА ЗЛОДЕЕВ,

КОТОРЫЕ БЫЛИ

ИДЕАЛЬНЫМИ ДЖЕНТЛЬМЕНАМИ

Заявление Эмерсона, сделанное в тот вечер в присутствии всей семьи, вызвало общее одобрение. Его аргументы выглядели неопровержимыми. Содержимое погребальной камеры, каким бы оно ни оказалось, должно быть изъято и храниться в безопасности, прежде чем произойдёт ещё одно нападение на нас или на наших верных людей.

Мы напоминали небольшую группу заговорщиков, тесно сгрудившись за столом на верхней палубе, и свет единственной лампы отбрасывал зловещие тени на наши напряжённые лица. Первыми словами Эмерсона – ещё до того, как он объявил о своём намерении – стали предупреждения о том, что планы должны храниться в тайне.

– Во всяком случае, насколько это возможно, – неохотно добавил он. – Если бы я имел возможность поступать по-своему, то не доверился бы никому, кроме нас и рабочих. Но не вижу возможности держать сэра Эдварда на расстоянии.

– Ты подозреваешь его? – спросила Эвелина.

– Нет. – Глаза Эмерсона блеснули, когда он бросил взгляд на меня. Я довольствовалась фырканьем, и Эмерсон продолжил: – У меня нет оснований полагать, что он является кем-то, кроме того, кем себя называет, и если я уволю его сейчас, без уважительной причины, это вызовет подозрения и оправданное возмущение. Я предостерегаю его, как и вас, чтобы никто не проронил посторонним ни единого слова о том, чем мы занимаемся. Включая Вандергельта, Амелия. И твоего дружка О’Коннелла.

– К счастью, в настоящее время Кевин страдает от расстройства пищеварения, поэтому некоторое время нам не придётся беспокоиться о нём. Но Сайрус...

– Никому! – Кулак Эмерсона с силой опустился на стол. Мы все подскочили, и я успела поймать качнувшуюся лампу. – Может быть, до сих пор в гробнице действовал только местный талант, но сегодняшняя попытка была необычно смелой. Это говорит о том, что существуют какие-то неизвестные главари, руководящие операцией.

– Риччетти, – сказала я.

– Вполне возможно. Если у него есть осведомители и союзники среди жителей деревни – а я в этом не сомневаюсь – секретность необходима.

– Должен ли я понимать, – спросил Рамзес, – что Давид – один из тех, кто включён в твой запрет?

Эмерсон по своей природе справедливый человек. Он колебался – но недолго – прежде чем ответил:

– Особенно Давид.

К моему удивлению, в защиту мальчика выступили не Рамзес и даже не Нефрет, хотя она прикусила губу и посмотрела на своего приёмного отца не очень-то дружелюбно. Тихий голос принадлежал Эвелине:

– Я уверена, что ему можно полностью доверять, Рэдклифф. Я много и долго разговаривала с ним. Он милый мальчик, заслуживающий лучшей жизни, чем страдания, которые ему пришлось испытать, и он предан всем вам.

Голос Эмерсона смягчился, как всегда, когда он говорит со своей невесткой.

– Эвелина, твоё доброе сердце заслуживает уважения, и я понимаю, почему именно сейчас... э-э, хм-м… Имей в виду, что мальчик провёл бо́льшую часть своей жизни под опекой известного вора и мастера подделок. Первое впечатление…

– Прекрати эту покровительственную манеру, Рэдклифф.

Реплика поразила всех не хуже звука пощёчины. Никогда я не слышала, чтобы Эвелина говорила с кем-то, а тем более с Эмерсоном, таким тоном.

Эмерсон опомнился раньше всех остальных, и ответ сделал ему честь. (Хотя я и не ожидала ничего другого.) Он громко рассмеялся и хлопнул себя по колену.

– Точно в цель! Прими мои извинения, Эвелина, но уверяю тебя, я не имею ничего против Давида. Всемогущий Боже, Вандергельт – один из моих самых старых друзей, и я полностью ему доверяю, но не хочу вовлекать его. Если бы ещё нам удалось избавиться от этой клятой Мармадьюк!

– Вот как! – воскликнула я. – Итак, ты согласен со мной, что она авантюристка и шпионка!

– Нет, Амелия, отнюдь. Я полагаю, что она – полоумная романтическая особа, от которой О’Коннелл с лёгкостью добьётся правды несколькими цветистыми комплиментами.

– Что ж, для этого есть основания, – призналась я. – Не беспокойся, дорогой, я придумаю способ…

– Заранее дрожу от этой мысли, – с чувством произнёс Эмерсон. – Оставь это мне, Пибоди. Она умеет управляться с пишущей машинкой?

– Да, думаю, да.

– Тогда я заставлю её заняться расшифровкой рукописи моей «Истории». Это займёт её и удержит подальше от гробницы.

– Да, безусловно, – согласилась я. – Каков объём рукописи – шестьсот с лишним страниц? И твой почерк, любимый... Отличная идея.

– Итак, всё решено. Мы начнём завтра.

– Требуется ещё один-два дня, чтобы закончить с кусочками окрашенной штукатурки, которую мы извлекли из входного коридора, – вмешался Уолтер. – К сожалению, большинство из них слишком малы, чтобы их можно было использовать, но я нашёл часть картуша, которая, как я считаю, очень заинтересует тебя, Рэдклифф.

– Это подождёт, Уолтер. Мне нужна каждая пара рук, особенно твоя. – Уолтер выглядел довольным, и Эмерсон, с характерной для него резкостью, не преминул испортить комплимент, добавив: – Похоже, ты ещё забыл не всё, что знал о технике раскопок.

Я зевнула, и Эмерсон, всегда такой внимательный ко мне, мгновенно сменил тон на дружелюбный:

– Устала, Пибоди? Да, всем нам пора спать.

– Ты всё равно захочешь встать на рассвете, – ответила я. – Вот что, Эмерсон, как насчёт места хранения? Салон уже полон подносов и корзин с обломками, и я категорически отказываюсь делиться своим жильём с этой мерзейшей мумией.

– Да, нам придётся поломать голову, – признался Эмерсон. – Я думал о временном хранении в преддверии, но зловоние этой штуки настолько сильно, что отравит воздух. Рядом находятся десятки заброшенных гробниц; заполним некоторые из них. И отдельную – для нашего пахучего друга.

Я покинула палубу последней. Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, что у самого конца перил что-то движется, некая еле заметная тень. Как будто там что-то висело, будто гигантская летучая мышь, а затем бесшумно спустилось.

Как я уже упоминала, верхняя палуба была образована потолками нижерасположенных кают. В том месте, где мелькнула тень, комнату занимали Рамзес и Давид.

Я была не единственной, поднявшейся до рассвета. Уолтер уже сидел в салоне, перетасовывая кусочки штукатурки в свете лампы. Он с виноватым видом поднял глаза, когда я открыл дверь.

– О, это ты, Амелия. Я решил несколько минут поработать до завтрака. Картуш, о котором я говорил прошлой ночью – я совершенно не ожидал найти его в этом контексте. Уверен, что здесь написано имя...

– Завтрак подан, – заявил Эмерсон за моей спиной. – Запри поднос в шкафу, Уолтер, и ступай наверх.

В ожидании, когда другие присоединятся к нам, некоторое время мы с Эмерсоном сидели в тишине, наблюдая, как небо становится ярче, и свет медленно ползёт по склонам западных скал. Эмерсон вздохнул.

– У меня появились новые мысли, Пибоди. Не приходило ли тебе в голову – конечно, так оно и было! – что меня пытаются заставить поступать именно так, как хочет наш неизвестный противник?

– Я, безусловно, думала об этом, Эмерсон. Вчерашняя попытка проникновения была безрассудной и случайной, если они действительно намеревались войти в погребальную камеру. Возможно, наш враг становится нетерпеливым. Если мы очистим лестницу, то избавим его от необходимости выполнять лишнюю работу.

– Мне не нравится, когда мной пытаются манипулировать, – пробормотал Эмерсон.

– Безусловно, дорогой. Но сейчас я не вижу, какой у тебя имеется выбор.

Появление Махмуда с завтраком завершило дискуссию. Следующим появился Рамзес. Он был достаточно мудр, чтобы дать Эмерсону выпить чашку кофе, прежде чем поднять тему, которая, как он знал, вызовет раздражение, и мы продолжали её обсуждать, когда на палубу поднялись остальные.

– Рамзес прав, Эмерсон, – настаивала я. – Давиду лучше пойти с нами.

– Я буду держать его при себе, – твёрдо заявила Эвелина. – Он не сможет наблюдать за вашей работой.

– А сумеешь убрать от меня и эту девицу Мармадьюк? – смиренно спросил Эмерсон. – У меня нет времени избавляться от неё, и мне нужно найти какую-нибудь чёртову пишущую машинку.

– Конечно, – согласилась Эвелина. – Предоставь это мне, Рэдклифф.

Разумеется, тем утром я была не единственной, кто чуть ли не дрожал от волнения, предвкушая надвигающиеся события. Даже глаза Эмерсона сияли ярче обычного. Мы, археологи, превосходим обычное человеческое стадо в том, что ценим знания как таковые, но всё-таки мы люди, и мысли о том, что нас может ожидать за запечатанной дверью, могли пробудить даже самое слабое воображение.

Но никаких предвкушений и волнений нельзя было прочесть на лице ожидавшего нас бедного Абдуллы. Огорчение и стыд заставили это лицо вытянуться, и, судя по обескураженным взглядам рабочих, я поняла, что им долго читали нотации о неспособности справляться со своими обязанностями.

Эмерсон не терял времени на лишние обвинения. (Ему редко приходится повторять нравоучения, так как он с самого начала всё высказывает в лицо.) После того, как Эвелина отошла с Давидом в сторону, положив руку ему на плечо, Эмерсон отвёл бригадира в сторону и рассказал ему о наших намерениях.

Лицо Абдуллы прояснилось от подобного свидетельства доверия. Он так забылся, что прервал наставления Эмерсона о молчании.

– Наши губы запечатаны, Отец Проклятий. Мы не подведём тебя снова.

– Это была не твоя вина, Абдулла, – сказала я, похлопывая его по руке.

– Ещё как твоя, – закрыл обсуждение Эмерсон. Он достал часы. – Где остальные? Я не могу их ждать. Пришли ко мне сэра Эдварда, как только он появится, Эвелина, и держи эту утомительную женщину подальше. Остальные пойдут со мной.

И двинулся вверх по лестнице.

По моему настоянию мы прервались на ланч. Воздух сгустился от гипсовой пыли, и гуано летучих мышей от наших движений поднялось в воздух. Дыхание Уолтера стало неровным, и даже сэр Эдвард демонстрировал признаки недомогания. Нефрет я отослала пораньше, несмотря на бурные возражения.

Она подбежала ко мне, когда я спустилась с последней ступеньки.

– Тётя Амелия, ты выглядишь ужасно.

– Правда? Тогда мне лучше немного привести себя в порядок, прежде чем мы примкнём к остальным.

Все воспользовались вёдрами с водой и полотенцами, а затем удалились в тень. Зная, что Эмерсон откажется возвращаться на «Амелию» до наступления темноты, я захватила корзины для пикника, и мы с удовольствием поглощали еду, а тем более напитки. Было интересно наблюдать, как разделилась наша группа. Я присоединилась к Гертруде за переносным столиком, мужчины расселись по разным камням, а дети отправились к Давиду, устроившемуся в яме. Эвелина была с ним; когда она заняла своё место за столом, я увидела у неё в руках блокнот. Я попросила посмотреть, что там, и она передала его мне с лёгкой загадочной улыбкой.

– Даёшь уроки рисования? – спросила я, листая страницы с нарастающим изумлением.

– Скорее, беру. Какой талант у мальчика, Амелия! Конечно, он ничего не знает об условностях западного искусства, но быстро учится – и он даёт мне новое понимание египетского искусства. Уверена, что он мог бы помочь мне с копированием.

– Это подождёт, пока мы не закончим очистку преддверия. – Я бросила предостерегающий взгляд в сторону Гертруды.

Сегодня утром она выглядела не лучшим образом, глаза затуманились, а мысли явно витали в облаках. Поймав мой взгляд, она прочистила горло и нерешительно начала:

– Я думала, миссис Эмерсон, о любезном приглашении мистера Вандергельта. Я хотела бы принять его, но не думаю, что это будет правильно.

– Почему нет? – спросила я, беря второй бутерброд.

– Быть ​​единственной женщиной в доме?

– Подобные старомодные понятия устарели, Гертруда. На дворе двадцатый век. Надеюсь, вы не подозреваете мистера Вандергельта в недостойных намерениях.

– О нет! Только... Мне было бы намного удобнее, если бы миссис Уолтер Эмерсон тоже жила там. Или Нефрет.

Эмерсон закончил есть. И подошёл к нам как раз вовремя, чтобы услышать последние фразы.

– Вы будете в полной безопасности с Вандергельтом, мисс Мармадьюк, – уверил он. – Ты случайно не знаешь, где я могу достать пишущую машинку?

– Если подумать, – ответила я, – она, вероятно, найдётся у Сайруса. Ты же знаешь, как эти американцы помешаны на технике.

– Отлично! – Эмерсон одарил меня одобрительной улыбкой. – Тогда всё решено. Днём вы можете упаковать свои вещи, мисс Мармадьюк, и к вечеру уже находиться в замке. Позже я подойду к вам с рукописью и скажу, что мне требуется. Можете уезжать прямо сейчас. Я прикажу кому-нибудь из рабочих отвезти вас в Луксор. Закончила, Пибоди? Идём, идём.

И умчался прочь, оставив Гертруду сидеть с открытым ртом. Я изложила объяснения, упущенные Эмерсоном – он предполагает, что другие люди думают так же быстро, как мы с ним – и отправила Гертруду вместе с Селимом.

– Как хорошо, что её убрали с дороги, – сказала я Эвелине. – Теперь можем говорить свободно.

Звучный рёв Эмерсона достиг наших ушей. Эвелина засмеялась.

– Мы вообще не можем говорить, Амелия. Я умираю от любопытства, желая узнать, что вы нашли, но тебе лучше уйти, прежде чем Рэдклифф начнёт ругаться.

Остальные уже подчинились призыву. Следуя за ними, я увидела, как Эвелина вернулась к тому месту, где сидел Давид.

Когда Эмерсона наконец убедили остановиться, барьер исчез, и бо́льшую часть упавших камней убрали со ступенек. Вид того, что лежало внизу – вырубленная в скалах лестница, нырявшая вниз под крутым углом, низкая неровная крыша – не был чем-то тревожащим или необычным, но я заметила, что наши рабочие с готовностью исчезли, как только Эмерсон разрешил им. Абдулла, должно быть, рассказал им о мумии. Как я могла обвинить мужчин в том, что они боятся такого предзнаменования, если оно затронуло даже меня?

– Этого будет достаточно. – Эмерсон вытер влажный лоб грязным рукавом. – Завтра нам понадобится побольше досок, Абдулла, чтобы закончить крепление крыши. Мне не нравится, как она выглядит.

– Будет так, как ты сказал, Эмерсон. И тогда ты возьмёшь... – Его рука как-то странно, судорожно дёрнулась, как будто он не хотел даже указывать на мумию, а тем более называть её.

– Да. – Эмерсон посмотрел на меня. – Иди, Пибоди, я тебя догоню.

Нефрет и Рамзес уже покинули гробницу вместе с Уолтером. Я позволила сэру Эдварду предложить мне руку.

– Вы, должно быть, очень устали, – промолвил он сочувственно.

– Не больше, чем вы, я думаю. – Он был совсем не похож на элегантного джентльмена, которого я когда-то встретила: одежда покрылась пятнами и была измята, а волосы побелели от пыли. Из грязи, измазавшей лицо, весело глядели два синих глаза с красными ободками.

– Я считал себя мастером раскопок, – признался он. – Но по сравнению с вашим мужем Ньюберри и Шпигельберг^[186], с которыми я работал в прошлом сезоне – жалкие дилетанты.

– Он будет работать в том же темпе, пока мы не закончим, и вы это знаете. Сможете вынести?

– Я лучше рухну замертво, чем признаю поражение, – ответил он со смешком. – Однако меня беспокоит мистер Уолтер Эмерсон. Если я могу как-то – конечно, с предельной тактичностью – помочь ему...

– Потребуется значительная степень тактичности. Но я благодарю вас и буду иметь это в виду. Вы решили принять приглашение мистера Вандергельта остановиться у него?

Мои колени подкосились, когда я ступила на землю. Не из-за усталости – я наступила на гальку. Мужская рука помогла мне удержать равновесие.

– Я бы предпочёл остаться в отеле, если вы с профессором не возражаете.

– Я не возражаю, – подтвердил Эмерсон. – Если тебе нужна рука, Амелия, обопрись на мою.

Сэр Эдвард поспешил к ведру с водой, а я заметила:

– Эмерсон, ты должен перестать подкрадываться к людям таким образом. Это не только грубо, это нервирует.

– Я хотел услышать, что он так нежно шепчет тебе на ухо, – буркнул мой муж.

– Он не шептал, и вовсе не нежно. Хотя и интересно. Я ожидала, что они с Гертрудой захотят остаться вместе.

– Ты ошиблась, Пибоди. Случается и такое.

Ещё раньше я заметила, что Уолтер не очень хорошо выглядел, но не восприняла это всерьёз до тех пор, пока обеспокоенность не высказал сэр Эдвард. Даже на меня негативно повлияли тяжёлые нагрузки, скверный воздух и тошнотворное зловоние, доносившееся с подножия лестницы. Он повеселел – как и мы! – после купания и смены одежды, но когда мы встретились за ужином, я присмотрелась к своему зятю и не обрадовалась увиденному. Однако воздержалась от комментариев, пока Эмерсон не сообщил нам, что отныне он хочет ночевать у могилы, а Уолтер не стал настаивать на том, что намерен разделить с ним эту обязанность.

– Тебе не следует покидать... покидать судно каждую ночь, – сказал он, предусмотрительно не глядя на меня. – Мы займёмся этим по очереди, Рэдклифф, как обычно.

– Я не понимаю, почему кому-то из вас следует находиться там, – удивилась я. – Абдуллу не обманут во второй раз, и я считаю высокомерием и предубеждением мнение, будто присутствие одного англичанина предотвратит то, что не в состоянии предотвратить пятеро преданных египтян.

Я надеялась, что это прозвучит убедительно, и мне не придётся выражать свою уверенность в том, что Уолтер не справляется с работой, поскольку это только придаст ему ещё больше решительности доказать противное. Не обращая внимания на мои тонкие намёки, Эмерсон сорвал мой план, громко объявив, что он говорит не об англичанах вообще, а о себе в частности, и что, если кто-то сомневается в его способностях, он может предоставить письменные показания большинства жителей Египта.

В конце концов, мне пришлось открыто заявить Уолтеру, что он не в форме, Уолтер с негодованием отрицал это, и я отправила его прямо в кровать.

После того, как Эмерсон ушёл, неся рукопись, которую намеревался оставить мисс Мармадьюк, прежде чем идти к могиле, я вернулась в салон. Я осталась в одиночестве: Нефрет и Рамзес были в комнате последнего с Давидом, которому, как я предполагала, давали урок английского, древнееврейского или астрономии, а Эвелина взялась за поднос Уолтера. Я хотела отвлечься, работая над переводом, но слова не задерживались у меня в голове, и в конце концов я сдалась, наблюдая, как луна поднимается над скалами, и стараясь не думать об Эмерсоне.

Я договорилась с Ибрагимом, одним из племянников или двоюродных братьев Абдуллы – трудновато было понять, кто кем кому приходится – что он устроится на небольшом расстоянии от лагеря и немедленно сообщит мне, если что-нибудь случится. (Я не упомянула об этом Эмерсону во избежание возмущённых замечаний о няньках.) После этого мне чуть полегчало, но ненамного. Наши враги были хитры и беспринципны.

Дверь открылась, и вошла Эвелина.

– Если ты работаешь, я не буду тебе мешать, – тихо сказала она.

– Ты – та, кого я больше всего хочу увидеть, – ответила я, удивлённо осознавая, что это правда. – Или, по крайней мере…

– Я понимаю. Бесполезно просить тебя не беспокоиться о нём.

– Нет. Надеюсь, ты не беспокоишься об Уолтере. По-моему, его недомогание банально связано с истощением.

– Он спит, – снисходительно бросила Эвелина. Она села и расправила юбки. Свет лампы окружал ореолом её золотые волосы. – Хотела бы я что-нибудь сделать. Если бы только я была мужчиной!

– Ну, я бы не сказала, что у мужчин имеются все преимущества. Бедные существа, им особенно не хватает определённых интеллектуальных качеств.

Сжатые губы Эвелины раскрылись в улыбке.

– Это не общепринятый взгляд, Амелия. Разве мужчины не должны руководствоваться разумом, а женщины – иррациональными эмоциями?

– Ах, но кто определяет эти взгляды? Мужчины, дорогая моя – мужчины! Берут во внимание одни лишь факты. Я несколько недель пыталась убедить Эмерсона рационально взглянуть на ситуацию, но он не позволяет себе признать факты, а тем более – прийти к логическим выводам из них. Таким, что были бы очевидны для любой женщины.

– Возможно, не для меня, – улыбнулась Эвелина. Казалось, ей стало легче. Теперь руки свободно лежали на коленях, а напряжённые плечи расслабились.

– Ты несправедлива к себе. Не помню, упоминала ли я раньше об этом, Эвелина, но я исключительно высоко ставлю твои способности к рациональному мышлению. Я уверена, что, действуя совместно, мы сможем понять, кто наши враги, и принять решение о наилучшем способе защиты.

– Мои способности, какими бы они ни были (и боюсь, что любовь заставляет оценивать их слишком высоко), в твоём распоряжении, Амелия, милая. Ты уже рассказывала мне вкратце о том, что произошло. Не хочешь ли ещё раз обсудить это в подробностях?

Ей было не очень-то интересно слушать мой рассказ; она надеялась занять мой разум, чтобы я не беспокоилась об Эмерсоне. Но мои слова, вне зависимости от ситуации, не были пустыми комплиментами. Я немедленно приступила к повествованию, начиная с визита мистера Шелмадина. Эвелина слушала молча, и хочу заметить, что было приятно поговорить с кем-то, кто не перебивает тебя каждые тридцать секунд.

Когда я закончила, она вытащила лист чистой бумаги и взяла ручку.

– Мне легче всё держать в голове, когда я записываю. Не возражаешь?

– Ни в коем случае. Я сама иногда так делаю, хотя обнаружила, что моим умственным процессам не всегда удаётся упорядочить подобное разнообразие.

– Твои умственные процессы слишком сложны, – серьёзно согласилась Эвелина. – Давай-ка посмотрим, смогу ли их обобщить я. – Она написала несколько имён. – Это, если я правильно поняла, люди, в чьей честности ты не уверена.

– Очень изящный способ выражаться. Надо добавить ещё одно имя, Эвелина. Я тоже люблю мальчика, но мы не можем полностью очистить его от подозрений.

– Да, конечно. – Твёрдой рукой она добавила имя Давида в список и взяла ещё один лист бумаги. – Давай начнём с предположения – которое кажется мне разумным – что существуют две разные группы воров. Кто есть кто?

К тому времени, когда мы закончили, бумага была полностью исписана и исчёркана.

– Ну, – протянула я с сомнением, – не могу сказать, что мои мысли прояснились.

– Но мы начали. – Говоря, она одновременно указывала ручкой. – Риччетти – глава одной из таких групп. Шелмадин был его человеком. Ужасный старик в Гурнехе – Абд эль Хамед – связан со второй группой. Назовём их А и Б, чтоб было легче различать.

– Легче воспользоваться отличительными именами, – возразила я. – Дай-ка подумать. Нефрет называет Риччетти «Человеком-Гиппопотамом», и, несомненно, у него существует определённое сходство с этим зверем. Предположим, мы назовём его банду Гиппопотамами, а другую – Шакалами.

Эвелина засмеялась.

– Это, безусловно, отличительные имена. Тогда мы можем предположить, что Абд эль Хамед – Шакал. Ненависть к человеку, искалечившему его руки, должна быть невероятной. И если это так, то Давид... О, Амелия, я не могу поверить, что мальчик предаст тебя. Любого из вас!

– Было бы серьёзной ошибкой полагать, что мы сможем понять его мотивы, – отрезвляюще возразила я. – Старый, давно устоявшийся страх может оказаться сильнее новой верности. Если Давид виновен, он работает на Абд эль Хамеда. А другие?

Эвелина покачала головой.

– Я не знаю, какие выводы вытекают из этого списка. Должен быть причастен торговец древностями в Луксоре, но его могла запугать любая группа – они кажутся одинаково беспринципными. Мне трудно представить себе такого джентльмена, как сэр Эдвард, получающим приказы от такого человека, как Риччетти...

– Я знала злодеев, которые были идеальными джентльменами. И существуют европейцы, англичане и американцы, по шею увязшие в уловках с нелегальными древностями. Оставь его в списке сомнительных. Что насчёт мисс Мармадьюк?

– На первый взгляд, она является идеальным примером определённого типа английской старой девы, – задумчиво произнесла Эвелина. – Может, слишком идеальным? Я много беседовала с ней, и она не вызвала у меня подозрений. Есть только одна вещь, которая заставляет меня задуматься, и это – чрезмерный, тебе не кажется? – интерес к Нефрет.

– Как будто она знала, что девушке угрожает какая-то особая опасность, – с беспокойством согласилась я. – Да, похоже, чрезмерный. Она не раз предлагала, чтобы Нефрет находилась в большей безопасности под её опекой.

– Она может оказаться всего лишь суеверной и причудливой. У бездетных женщин иногда проявляются сильные привязанности к симпатичным молодым существам, находящимся на их попечении. Особенно к девушкам.

– К Рамзесу, конечно, Гертруда сильной привязанности не проявила, – согласилась я, одновременно смеясь и зевая. – Эмерсон сказал бы, что мы единственные с причудами, Эвелина. Наши блестящие выводы основаны на крайне сомнительных доказательствах.

– От нас зависит получить дополнительные доказательства, – ответила Эвелина. – Но ты устала, Амелия; сможешь уснуть?

– Да. – Это не было правдой, но она также нуждалась в отдыхе, и я знала, что она будет сидеть со мной всю ночь, если почувствует, что нужна мне.

Я оставила её у двери её комнаты, поцеловав и пожелав спокойной ночи. Но после того, как эта дверь закрылась, я пошла не к себе. Звук тихого дыхания и вид лёгкой фигурки, свернувшейся под одеялами, должны были успокоить меня, но я не выходила из комнаты, пока не склонилась над кроватью и не убедилась, что фигурка на самом деле принадлежит Нефрет.

Разговор с Эвелиной резко усилил опасения, которые я ранее пыталась отрицать. В дополнение к упомянутому пункту – неестественное беспокойство Гертруды – существовал ещё один, более тревожный признак опасности для Нефрет. Извинения Абд эль Хамеда лились гладко и выглядели разумно, но от неприятного факта никуда не деться: злоумышленник проник в комнату Нефрет, и именно девушку он схватил за руки.

Я долго лежала без сна, и не только страх за Эмерсона отгонял от меня Морфея^[187].

Утром мы не стали задерживаться за завтраком. Оказавшись у могилы, я сразу поспешила подняться по лестнице. Войдя в преддверие, я увидела Эмерсона, сидевшего на полу с опущенной головой, и Абдуллу, склонившегося над ним.

– Что теперь? – спросила я с удивительным спокойствием.

Эмерсон поднял голову, показывая лицо, выглядевшее более нездоровым, чем раньше.

– С добрым утром, дорогая. Надеюсь, ты хорошо выспалась.

– Ты болен? Тебя избили?

Он оттолкнул нас с Абдуллой и вскочил со всей своей прежней энергией.