Текст книги "Пруд гиппопотамов"
Автор книги: Элизабет Питерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
Али Мурад, турок с большими вьющимися усами в красной феске на голове и руками, унизанными кольцами, владел собой лучше, чем слуга; лишь мимолётная гримаса выдала его удивление и тревогу.
– Эмерсон-эффенди, – мягко произнёс он. – И его леди. Вы оказали честь моему бедному дому. Если вы соблаговолите присесть и выпить кофе со мной...
– Я уверен, что Абдулла с радостью примет приглашение, – прервал Эмерсон, взяв меня за руку. – Сюда, Пибоди.
Он двинулся с кошачьей быстротой, достигнув дверного проёма в задней части магазина, прежде чем Али Мурад смог его перехватить. Абдулла не отставал от нас.
Я уже посещала эту лавку, но никогда не выходила за пределы передней комнаты. Но Эмерсон явно бывал и в других помещениях. Дверной проем вёл в маленький пахучий вестибюль. Прежде чем занавес снова встал на место, убрав бо́льшую часть света, я увидела пол из потрескавшихся плиток и кучу тряпок и бумаг под пролётом узкой лестницы. Не останавливаясь, Эмерсон направился вверх по лестнице, буксируя меня за собой. Абдулла остался в магазине. Я пришла к выводу, что ему дали распоряжение: никто другой не должен следовать за нами. Возмущённые крики из магазина подтвердили это предположение.
Поднявшись наверх, Эмерсон немного задержался, чтобы зажечь свечу, которую вынул из кармана. Дом был больше, чем казалось с улицы; верхний этаж заполняли обычные кроличьи лабиринты коридоров и комнат. Эмерсон держал меня за руку, а я крепко вцепилась в зонтик. Люди могут сколько угодно зубоскалить по поводу моих зонтиков (как часто делает Эмерсон), но нет более полезной вещи, а мой сделан по специальному заказу, с тяжёлыми стальными стержнями и более острым навершием, чем обычно.
Верхний этаж не был нежилым. Кое-где из-за закрытых дверей доносились тихие неприятные звуки. Кроме того, я слышала быстро приближавшиеся шаги. Либо Али Мурад прошёл мимо Абдуллы, либо последний получил указание только задержать его.
Наконец Эмерсон остановился и поднял свечу. Я развернулась, готовясь защитить его, потому что Мурад догнал нас. Но когда он увидел мой зонтик, то застыл и вскрикнул, подняв руки с множеством колец.
– Да не будьте же таким чёртовым трусом, Мурад, – улыбнулся Эмерсон. – Вы считаете, что такая леди, как миссис Эмерсон, нападёт на мужчину в его собственном доме? Кажется, именно здесь находится нужная комната. Надеюсь, у вас есть ключ. Мне бы очень не хотелось выбивать дверь.
Бросив на Эмерсона взгляд, которым можно было удостоить дикого пса, Мурад предпринял последнюю попытку сохранить достоинство:
– Вы нарушаете закон, Эмерсон-эффенди. Вы бросаете вызов Звёздно-полосатому знамени[108]. Я вызову полицию.
Эмерсон расхохотался так, что ему пришлось прислониться к стене.
Бормоча под нос проклятия, Али Мурад отпер дверь. Окна комнаты были закрыты тяжёлыми деревянными ставнями; исходя из количества пыли, которая окутывала их, я пришла к выводу, что они долго не открывались. Но здесь и не имелось никакой необходимости в свете. Сюда никогда не приводили потенциальных клиентов; наоборот, им приносили товары из этой особой кладовой.
Мебель представляла несколько столов и полок, загромождённых мелкими предметами. Понятия Али Мурада о чистоте и систематичности оставляли желать лучшего. Артефакты не располагались в каком-либо определённом порядке: ушебти валялись рядом с каменными и глиняными сосудами вперемешку с остраками[109]. Пол не подметали один Бог знает, как долго; мусор, покрывавший его, вероятно, сам по себе окупал раскопки.
По мере того, как Эмерсон медленно двигался по комнате, один объект за другим появлялся в пятнышке света от свечи, а затем снова исчезал в тени. Эмерсон остановился перед каменной плитой квадратной формы, за исключением закруглённой вершины. Это была стела из какой-то гробницы, вероятно, Девятнадцатой династии, если судить по качеству скульптурной сцены, изображённой в верхней части. Иероглифические надписи покрывали остальную поверхность.
Я услышал скрежет. Он исходил от Эмерсона (вернее, от его зубов), но обход продолжался без комментариев. Поведение мужа изрядно нервировало Али Мурада. Он знал, как и я: когда Эмерсон контролировал свой характер в такой необычной степени, это свидетельствовало, что он что-то замышлял.
Предметы в комнате были подлинными, и каждый из них исходил из нелегального источника – украден рабочими во время официальных раскопок или из места, которому полагалось иметь защиту. Таким инспекторам, как Говард Картер, приходилось совершать невозможное: они не могли охранять каждую гробницу и каждый храм в Египте, и до тех пор, пока коллекционеры были готовы платить высокие цены за резные блоки и настенные росписи, памятники будут разрушаться.
Нашим глазам предстали ужасающие примеры этого вандализма – беспорядочно прислонённые к задней стене или небрежно брошенные на пол фрагменты картин и барельефов, вырубленных из стен гробниц. Я узнала один фрагмент, изображавший безмятежный профиль и элегантно причёсанную голову знатного дворянина – всего пять лет назад в одной из могил Гурнеха я видела эту картину, тогда ещё целую.
Я стояла довольно близко к Али Мураду, поэтому чувствовала постепенное нарастание напряжения, когда Эмерсон стал рассматривать осколки, по очереди поднося свечу к каждому из них. В какой-то момент торговец издал едва слышный вздох облегчения, а затем перевёл дыхание, когда Эмерсон повернулся к одному из предметов.
Это оказалась роспись, а не рельеф. Цвета были яркими и чистыми, кроме тех мест, где пыль размыла их.
Прежде чем я смогла разобрать детали, Эмерсон обернулся, высоко подняв свечу. Независимо от его намерений, этот жест усилил тени и подчеркнул резкие черты лица, с самого начала отнюдь не любезного. Он выглядел похожим на демона.
– Где ты это нашёл?
Голос Али Мурада сломался, как голос Рамзеса.
– Эффенди…
– Я получу ответ тем или иным способом, – промолвил Эмерсон.
Лицо Али Мурада, точно так же искажённое тенью, превратилось в маску неприкрытого ужаса. Я подозревала, что Эмерсон был не единственным, кого он боялся. Оказавшись между молотом и наковальней, как гласит старинное изречение, он ухватился за слабую нить надежды:
– Всем известно, что Отец Проклятий не возьмёт в руки курбаш[110].
– Конечно, нет, – согласился Эмерсон. – Кнут – это оружие слабого. Сильному человеку это не требуется, и он не прибегает к пустым угрозам. Ты скажешь мне то, что я хочу знать, потому что я – Отец Проклятий, и мои угрозы не расточаются впустую. Кто это был? Мохаммед Абд эр Расул? Абд эль Хамед? А, я так и думал. Вот видишь, Мурад, как легко получить ответ?
Он снял пальто и осторожно обернул его вокруг расписного фрагмента, прежде чем взять в руки. Лицо Али Мурада масляно блестело от пота, но при виде этого вопиющего разбоя он набрался достаточно смелости, чтобы возразить:
– Ты не можешь этого сделать. Я буду жаловаться...
– В полицию? Хоть сейчас. В нарушение всех моих принципов я оставляю тебя с остальными украденными товарами. И даже не скажу этим американским туристам, что известняковая голова – это подделка. Я думаю, она вышла из лавки Абд эль Хамеда, и сработана недурно. Возьми свечу и проводи нас вниз.
Абдулла, оставшийся на страже у двери, посторонился, чтобы позволить нам пройти.
– Всё хорошо? – спросил он таким тоном, будто и не ожидал ничего иного.
– Да, конечно, – ответил Эмерсон тем же тоном. Повернувшись к Али Мураду, стоявшему с зажжённой свечой, словно факельщик, он пожелал ему приятного хорошего вечера.
Ответа от торговца древностями не последовало. Казалось, он даже не замечал, что горячий воск капает ему на руку.
Как только мы вышли из магазина, Эмерсон вручил Абдулле фрагмент картины. Он подошёл близко ко мне, но не предложил мне руку, и его глаза продолжали двигаться, исследуя каждого прохожего и вглядываясь в каждый тёмный дверной проем. Я совершенно не верила, что Али Мурад нападёт на нас, чтобы забрать свою собственность – если можно назвать её принадлежащей ему. Он казался до предела запуганным, чуть ли не окаменевшим. Однако я подумала, что разумнее не отвлекать Эмерсона разговорами, и поэтому подождала, пока мы не дошли до лодки и не отчалили, прежде чем открыла рот:
– Ты не посмотрел, нет ли там каких-либо других артефактов из могилы.
– Это заняло бы слишком много времени. Сама видела, какой беспорядок там творился. Я хотел управиться, пока тип не набрался смелости, чтобы позвать на помощь. Вполне достаточно. Это доказало мои подозрения.
– Чудесно, дорогой. Но откуда ты знаешь, что этот фрагмент взят из гробницы, которую мы разыскиваем?
– Я знаком, – скромно ответил Эмерсон, – с каждой гробницей в Египте и их декоративными рельефами. Этот фрагмент мне неизвестен.
Заявление было достаточно догматичным, чтобы граничить с высокомерием. Зная Эмерсона, следовало понимать, что он изрёк убеждение, однако не обязательно содержавшее доказательство его заключения.
– Но могила Тетишери? – не унималась я. – У меня сложилось впечатление, что в могилах королев этого периода не были настенных росписей.
– Могил этого периода не обнаружено, – резко возразил Эмерсон. – Мы не знаем, расписывали ли их, а если да, то как. Если ты на данный момент примешь моё заключение, я объясню свои рассуждения, когда у нас появится возможность более внимательно изучить фрагмент.
– Конечно, дорогой. Я и не думала ставить под сомнение твой опыт.
Эмерсон хмыкнул.
– Мы на правильном пути, Пибоди, я не сомневаюсь в этом. Следующий шаг – убедить Абд эль Хамеда сообщить мне, кто из местных мародёров принёс ему этот фрагмент.
– И тогда мы убедим мародёра привести нас к могиле. О, Эмерсон!
– Это может быть не так-то просто, Пибоди.
– Конечно, – согласилась я. – Ибо возле нашей гробницы крутится как минимум две группы преступников. Одна хочет помочь нам, другая…
– Амелия… – Маленькая лодка осторожно пристала к берегу, но Эмерсон не поднялся. Обернувшись, он взял меня за руки и наклонился ко мне. У меня создалось отчётливое впечатление, что это – не романтический жест (ещё до того, как Эмерсон обратился ко мне).
– Я знаю, что ты думаешь, Пибоди. Не говори этого. Даже не думай.
– Я и не собиралась говорить ничего подобного, Эмерсон. Я знаю, как одно упоминание имени этого человека сводит тебя с ума...
– Какое имя? – Вопль Эмерсона пронёсся эхом сквозь тихую ночь. – Мы даже не знаем его имени, только набор псевдонимов, и некоторые из них придуманы тобой. Гений Преступлений, тоже мне!
– Сообщники называли его Гением, Эмерсон, ты не можешь этого отрицать.
– Я и не отрицаю, – заявил Эмерсон, явно кривя душой. – Чёрт возьми, Пибоди, я знал, что ты подумала о Сети, когда стала цитировать это абсурдное утверждение Риччетти. Помочь нам, вот уж действительно! Никто не собирается помогать нам! Риччетти лгал, а Сети мёртв. Почему вы постоянно превращаешь этого негодяя в романтического героя? Он пришёл тебе на помощь только потому, что хотел овладеть тобой, презренная свинья! Он приложил все усилия, чтобы убить меня! Амелия, ты можешь прекратить эти бредни? Прислушайся ко мне!
– Ты кричишь, Эмерсон. И очень больно сжимаешь мне руки.
Его хватка ослабла. Подняв мои руки к губам, он поцеловал каждый палец по очереди.
– Прости меня, любимая. Я признаю, что иногда чувствовал легкомысленный, мимолётный приступ ревности к этому... – Он бросил взгляд через плечо на Абдуллу. – Чему ты ухмыляешься, Абдулла?
– Я не ухмыляюсь, Отец Проклятий. Это свет.
– А... И, – продолжил Эмерсон, – я какое-то время задавался вопросом, действительно ли он мёртв.
– Мы видели его смерть, Эмерсон.
– Я не исключаю, что он выжил исключительно ради того, чтобы досаждать МНЕ, – заявил Эмерсон. – Однако повторное появление Риччетти доказывает, что организация Сети осталась без руководства. Стервятники слетаются.
– Просто сверхъестественно, Эмерсон! Точно такая же метафора пришла мне в голову вчера вечером.
– Это меня ничуть не удивляет.
– Тогда согласись, что Риччетти, возможно, не единственный злодей, который пытается захватить незаконную торговлю древностями. А если мистер Шелмадин был соперником Риччетти, и его жестоко убили, чтобы помешать предать гласности нежелательные сведения?
– Проклятье, Пибоди, ты успокоишься когда-нибудь? Я не собираюсь признавать ничего подобного. Я не представляю себе, почему Шелмадин обратился к нам, как и ты, и у меня нет сил выслушивать теории, которые ты, скорее всего, намерена изложить.
Последовало короткое молчание.
– Тебе хорошо, Пибоди? – обеспокоился Эмерсон. – Ты не перебила меня.
– Наша дискуссия зашла в тупик, – сказала я. – У нас недостаточно данных, чтобы прийти к какому-либо выводу, за исключением того, что замешаны две разные группы преступников. Одна хочет помочь нам, другая…
– Не будь дурой, Амелия, – прорычал Эмерсон. – Так говорил Риччетти, а я не верю этому...
Он не закончил предложение. Тишину ночи разорвал пронзительный высокий крик. Его сменили звуки ожесточённой борьбы, которые я легко узнала, ибо давно привыкла к ним. Не составляло труда определить их источник. Дауд причалил к дахабии так близко, как только смог.
Я заметила эту последнюю деталь, когда быстро выпрыгнула из лодки. Грязный берег был довольно скользким; только поддержка моего верного зонтика воспрепятствовала тому, чтобы я зарылась в грязь. Эмерсон не ждал меня; он нёсся вперёд гигантскими скачками. Когда он достиг подножия трапа, тёмная фигура устремилась вниз по ступеням с такой скоростью, что Эмерсон, потеряв равновесие, рухнул на землю.
Я колебалась в течение секунды, не в силах решить, преследовать ли беглеца, помочь моему упавшему супругу или выяснить, что произошло на борту. Ещё один пронзительный крик с палубы избавил меня от сомнений. Эмерсон поднялся на ноги; яростно ругаясь и оставляя за собой грязные следы, он взлетел по трапу быстрее меня.
У кого-то хватило ума, чтобы принести лампу. Нефрет держала её твёрдой рукой, хотя лицо по белизне не отличалось от ночной рубашки. В сиянии лампы я увидела сцену, похожую на завершение мелодрамы в театре. Кровь заливала палубу, и повсюду лежали недвижные тела.
Бастет сидела рядом с одним из тел, насторожив уши и устрашающе сверкая глазами. Тело зашевелилось и село.
Из носа Рамзеса опять шла кровь. Галабея, которую он носил вместо ночной рубашки, была наполовину разорвана, обнажая тонкие плечи. В правой руке он держал длинный нож.
Я перевела взгляд с сына на лишившуюся чувств Гертруду Мармадьюк, а затем на третье лежавшее тело. Кровь скрывала черты лица, но я узнала рёбра, гноившийся палец ноги и ушибленные голени.
– Рамзес! – воскликнула я. – Что ты натворил?
5.
РОКОВОЕ ПАДЕНИЕ ФЕЛЛАХА
– Я прошу прощения, Рамзес, – вздохнула я. – Я была потрясена, и на мгновение мне отказал здравый смысл. Мне отлично известно, что ты никогда не унизишься до такого варварства, чтобы носить нож или применить его против живого существа.
– Извинение получено и принято, мама. Хотя, честно говоря...
Эмерсон заглушил конец фразы, прижав ткань к лицу.
– Держи покрепче, Рамзес, это остановит кровотечение.
Я пристально взглянула на Рамзеса. Поверх ткани виднелись только растрёпанная копна кудрей и пара широких чёрных глаз. «Честное признание», которое он намеревался совершить, могло быть комментарием о моей собственной привычке носить нож (хотя это совсем другое дело) или сообщением о том, что я предпочла бы не слышать, поэтому я не настаивала на продолжении. Заметив, что кровотечение из носа, похоже, является чуть ли не единственным повреждением, я обратила своё внимание на другого мальчика, которому досталось гораздо сильнее.
Эмерсон отнёс Давида в комнату Рамзеса и уложил его на кровать. Я не стала миндальничать со своей третьей пациенткой: вначале как следует похлопала по щекам, пока она не пришла в себя, а затем, подталкивая, направила её в комнату и приказала оставаться там, пока я не вернусь. В каюте Рамзеса было неудобно, так как в неё набилось пять человек. Абдулла появился как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эмерсон поднимает обмякшее, истекавшее кровью тело мальчика. Хотя с его губ не сорвалось ни единого звука, он последовал за нами в каюту, и у меня не хватило духу отослать его. Он отступил в угол, где стоял, будто монументальная статуя, сложив руки на груди, с невозмутимым лицом.
– Как он? – спросил Эмерсон, наклонившись над кроватью.
– Если в буквальном смысле – кровавая мешанина, – ответила я. – Недоедающий, искусанный блохами, избитый и грязный. Нож нападавшего нанёс две раны. Та, что на спине, неглубока, но рану на виске нужно зашить. И лучше сейчас, пока он без сознания. Принеси тазик чистой воды, Нефрет, будь любезна.
Она повиновалась быстро и деловито, сливая кровавую воду в кувшин с помоями и ополаскивая тазик перед тем, как снова наполнить его.
– Что ещё я могу сделать? – спросила она.
Её голос был спокоен, руки тверды, лицо приобрело обычный цвет. Не было ни малейшей опасности, что она упадёт в обморок при виде крови.
– Можешь осмотреть Рамзеса, – сказала я.
Рамзес вскочил на ноги и отступил назад, кутаясь в разорванные остатки своего одеяния.
– Меня не нужно осматривать, – процедил он, леденящее достоинство слов несколько размывалось при взгляде на испачканное кровью лицо и порванную одежду. – Я вполне способен позаботиться о себе, если возникнет необходимость, а это не так, поскольку единственное повреждение нанесено моему носовому придатку.
– М-м, да, – согласился Эмерсон, рассеянно выслушав откровенное признание. – Я должен показать тебе, как защищаться от подобного удара, Рамзес. Твой нос кажется особенно...
– Не сейчас, Эмерсон, ради Бога, – прервала я. – Оставь его, Нефрет.
Нефрет загнала Рамзеса в угол.
– Я только хочу помочь ему, тётя Амелия. Он ведёт себя, как глупый несмышлёныш. Я давно привыкла к виду…
– Оставь его, я сказала. Поднеси лампу поближе, я ничего не вижу и не могу втянуть нитку в иглу. Рамзес, вымой лицо и расскажи мне, что случилось.
– Я был начеку, как велел отец, – приступил к объяснениям Рамзес. – Я полагал, что он хотел, чтобы я присматривал за Давидом. Он следил за нами весь день.
– Как? – воскликнула я.
– Он пытался, как говорится, затеряться в толпе. Попытка была неудачной, поскольку я не терял бдительности. Я считал возможным, что его послал шпионить за нами Абд эль Хамед. – Рамзес закончил омовение – более или менее качественное – скромно поправил халат и уселся по-арабски на корточки у края кровати. – После того, как я погасил лампу, мы с Бастет заняли позицию у окна. Ночь была тиха, воздух свеж и прохладен; мои чувства обострились до предела, так как меня вынудили отправиться на отдых задолго до того времени, к которому я привык. И могу ли я отметить, касаясь этого вопросу...
– Нет, не можешь, – бросила я, не поднимая глаз.
– Да, мама. Как я уже сказал, я сидел у окна, и, хотя мой разум был занят философскими вопросами, которые я хотел бы развить, если бы поверил, что мне позволят это сделать, они ничуть не помешали моей сосредоточенности. Именно Бастет предупредила меня о появлении злоумышленника, как я и ожидал, поскольку её чувства острее, чем у любого человека. Приглушённое рычание и вставшая дыбом шерсть вдоль позвоночника насторожили меня. Вскоре я был вознаграждён, увидев, как над фальшбортом появилась голова. За головой последовало тело, когда человек поднялся на палубу, и тогда я узнал Давида, и, хотя я ожидал, что это будет он, я не был настолько опрометчив, чтобы прыгнуть…
– Рамзес, – прервала я.
– Да, мама. Давид – я узнал его по очертаниям и по тому, как он двигался – подкрался к каютам. Я оставался неподвижным, так как боялся, что поспешные действия могут позволить ему ускользнуть от меня. Ожидая момента, когда он окажется в пределах досягаемости, я несколько удивился, увидев, как появляется другая голова и другое, более громоздкое, тело перебирается через планшир. Столкнувшись, как казалось, с двумя противниками, я обдумывал свои действия, когда второй человек прыгнул вперёд, и лунный свет блеснул на предмете в его поднятой руке. Я спас жизнь Давиду, – произнёс Рамзес без ложной скромности, – потому что мой предостерегающий крик позволил ему отпрянуть в сторону, так что нож скользнул по спине, а не вошёл в сердце. Я ожидал, что нападавший убежит, услышав мой голос, но он наклонился над Давидом, упавшим на палубу, и ударил снова. Поэтому я выпрыгнул из окна и схватился с этим типом.
– Боже мой, Рамзес! – воскликнула я. – Это было смело, но очень глупо.
Рамзес пришёл к выводу, что было бы целесообразно пересмотреть своё заявление.
– Э-э… выражение «схватился» не совсем точно, мама. Парню удалось нанести один удар – по моему носу, как ты видишь – прежде чем я... э-э... ударил его ногой.
– Куда? – невинно поинтересовалась Нефрет.
– Перестань дразнить его, Нефрет, – приказала я. – Отличная работа, Рамзес. Обычно я порицаю любое отклонение от правил цивилизованного боя, если таковое случается, но когда один из противников – крупный мужчина с ножом, готовый убивать, а другой меньше…
– Прошу прощения, мама, – покраснел Рамзес. – Ты хочешь, чтобы я продолжил свой рассказ?
– Не сейчас, – вмешался Эмерсон. – Мальчик не спит, Амелия.
Когда я повернулась к Давиду, то увидела, что его глаза открыты.
– Я собираюсь очистить и зашить рану на твоей голове, – сказала я на своём лучшем арабском языке. – Будет больно.
– Нет, – процедил мальчик сквозь стиснутые зубы. – Мне не нужна твоя помощь, Ситт. Отпусти меня.
– Почему ты пришёл к нам, Давид? – спросил Эмерсон.
– Мой дорогой, ты не должен допрашивать его сейчас; ему больно и он нуждается…
– Я не намерен ссориться ни с твоей медицинской этикой, ни с твоими альтруистическими намерениями, – ответил Эмерсон, так же, как и я, перейдя на английский. – Можешь закормить его лекарствами, перевязать и прошить его в своё удовольствие, но сначала важно выяснить причину, по которой он подвергся нападению, и принять необходимые меры, чтобы предотвратить причинение дальнейшего вреда ему – или одному из нас. Ну что, Давид? Ты слышал мой вопрос.
Последнее предложение снова прозвучало на родном языке Давида, но я заподозрила, увидев сжатые губы мальчика, что он понял хотя бы часть предыдущей беседы. Абдулла, конечно, понял её целиком.
Эмерсон не повторил вопрос; он стоял в ожидании, неколебимый, как судья. Затем Рамзес приподнялся на колени, и глаза Давида обратились к нему. На мгновение у меня появилось странное впечатление, что я вижу, как мой сын отражается в зеркале, которое показывало его не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким он мог бы стать, подвергаясь жестокому обращению и испытаниям бедности. Его глаза и глаза Давида были почти идентичны по цвету и расстановке, с той же бахромой густых тёмных ресниц.
Ни один не проронил ни слова. Через мгновение Рамзес вновь уселся на корточки, и Давид посмотрел на Эмерсона.
– После того, как ты ушёл, Абд эль Хамед попытался меня избить, – пробормотал он. – Я вырвал палку из его рук и убежал.
– Он и раньше избивал тебя, – сказал Эмерсон.
– Да. Я и раньше сбегал.
– Но до этого ты всегда возвращался, – констатировал Эмерсон.
– Ему больше некуда было идти! – воскликнула Нефрет. – К чему продолжать, профессор? Очевидно, что он...
– Нет, моя дорогая, совсем не очевидно, – последовал ласковый, но твёрдый ответ. – Он мог вернуться в семью своей матери. Разве это не правда, Абдулла?
Абдулла кивнул, но его лицо осталось настолько мрачным, что лишь тот, кто знал его так же хорошо, как я, ощутил бы более нежные чувства, которые ему было стыдно проявить. Я понимала, почему Давид, знавший семью своей матери только по горьким речам своего отца, не хотел искать убежища в этой семье. И всё, с чем столкнулся мальчик за минувший день – нежная забота Нефрет, интерес и предложение помощи со стороны Эмерсона, даже вульгарная, мальчишеская драка с Рамзесом – не одно событие, но сочетание всего происшедшего, возможно, повлияло на его решение, пусть даже сам Давид и не осознавал этого.
– Хм-м, – фыркнул Эмерсон, знавший Абдуллу не хуже меня. – Итак, ты решил принять моё предложение о помощи. Почему ты ждал до ночи?
– Я не пришёл просить о помощи, – надменно произнёс Давид. – Я думал о том, что ты сказал – весь день, когда я прятался в холмах, я думал об этом, и я думал, что снова увижу инглизи и снова поговорю с ними, а затем, возможно... Но было бы глупостью приходить открыто при дневном свете; я знал, что Абд эль Хамед будет искать меня, пытаясь поймать и вернуть обратно. Но не предполагал, что он пойдёт на такие меры...
– Ты не знаешь, почему он предпочёл бы увидеть тебя мёртвым, чем дать тебе сбежать?
– Не знаю. Может, и не Абд эль Хамед. Я не знаю, ни кто это был, ни почему...
Его голос стал хриплым и слабым. Я твёрдо вмешалась:
– Достаточно, Эмерсон. Я собираюсь зашить этот разрез, а потом мальчик должен отдохнуть. Держи его. Рамзес, сядь ему на ноги.
Но прежде чем большие коричневые руки Эмерсона успели сомкнуться на костлявых плечах мальчика, его оттолкнули, и Абдулла занял его место.
Набравшись значительного опыта с Эмерсоном, я довольно аккуратно справилась с зашиванием раны. Давид не издал ни единого стона и не шелохнулся; находясь перед глазами своего деда, он бы не вскрикнул, даже если бы ему ампутировали ногу. К тому времени, как я закончила, он был в полуобморочном состоянии, а лоб Абдуллы обильно покрылся потом.
Мне не терпелось потрудиться над мальчиком с мылом и щёткой, но я решила избавить его от лишних усилий, пока он не отдохнёт. Несколько капель лауданума[111] (Давид был слишком слаб, чтобы сопротивляться) уверили меня в полноценности ожидаемого отдыха. Затем я приказала другим отправляться к себе.
– Но это и есть моя каюта, – возразил Рамзес.
– Верно. Можешь устроиться на диване в салоне.
– Если ты согласишься с моим предложением, мама, я предпочёл бы спать здесь, на полу. Таким образом…
– Тебе не нужно указывать на преимущества этого предложения, – резко прервала я (поскольку во вступительном предложении мне послышался оттенок сарказма). – Удачная мысль. В моём шкафу есть лишние одеяла. Разбуди меня, если будут какие-то изменения.
– Да, мама.
Я подождала, пока Нефрет ушла, а Эмерсон удалился вместе с Абдуллой, и только потом спросила:
– Тебе было больно, Рамзес? Будь откровенен, прошу. Если отрицание не соответствует действительности, то это глупость, а не отвага.
– Мне не было больно. Спасибо за вопрос.
– Рамзес…
– Да, мама?
Он напрягся, когда я обняла его, но не от боли, и через мгновение неуклюже обнял меня в ответ.
– Спокойной ночи, Рамзес.
– Спокойной ночи, мама.
Эмерсон ждал в коридоре.
– Что сказал Абдулла? – спросила я.
– Ничего. Он до умопомрачения переживает за мальчика, но слишком горд, чтобы признать это. Чёртов упрямый старый дурак; он ведёт себя скорее, как англичанин, чем египтянин! Арабы обычно не так сдержанно выражают свои эмоции. Если бы ранее он проявил бо́льшую привязанность к мальчику, Давид мог бы пойти к нему, а не сюда. Я готов принять объяснения Давида до определённого момента, но они не могут объяснить жестокость нападения на него. И я прошу тебя, Пибоди, не начинай выдумывать теории! У меня нет настроения выслушивать их, и я хочу поближе взглянуть на этот фрагмент настенной росписи. Дауд отнёс его в нашу комнату.
– Надеюсь, Дауд не вернулся в Гурнех? Я хочу, чтобы он...
– Ты считаешь меня полным идиотом? Он на палубе, за окном Рамзеса. Знаешь, Пибоди, сегодня вечером Рамзес показал себя молодцом, согласна? Надеюсь, ты сказала ему об этом.
– Мне не нужно было говорить ему об этом. Я только взгляну на Гертруду и присоединюсь к тебе.
Гертруда спала или притворялась спящей. Я направилась в нашу комнату.
– Она спит.
– Или притворяется спящей.
– Ах, – улыбнулась я, расстёгивая жакет. – Значит, и тебе в голову пришла такая возможность?
– Конечно. Сейчас я готов заподозрить всех и во всём. Что она делала на палубе в обмороке?
– Полагаю, она будет утверждать, что её разбудил предостерегающий крик Рамзеса, и что вид крови заставил её упасть в обморок. Я считаю, что мы должны уволить её. Либо она шпионка, и в этом случае опасна, либо невиновна, и тогда представляет собой досадную помеху.
Сняв верхнюю одежду, я надела халат прямо на бельё, чувствуя, что разумно быть готовой к действиям на случай, если меня вызовут ночью. Однако Эмерсон не обратил внимания на эту деятельность, которая обычно очень сильно интересовала его. Он наклонился над столом, изучая фрагмент росписи.
– Посмотри, Пибоди.
– О Боже! – воскликнула я. – Это король, Эмерсон, а не наша королева Тетишери. Немес[112] на голове и урей[113] на лбу…
– Именно. От картуша остались только следы, но, вероятно, это – муж Тетишери. Он будет изображён в её могиле, и, вероятно, там же появится и её внук Ахмос, если она доживёт до его правления и будет похоронена им.
– Конечно! – Я наклонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть. – Красиво, правда? Я понятия не имела, что художники того периода были настолько опытными.
Эмерсон нахмурился и провёл пальцами по щеке.
– Я тоже. Это заставляет меня задуматься: если... О, дьявол, Пибоди, я не могу докучать тебе лекцией в такой поздний час. Сам факт того, что я не узнаю́ этот фрагмент, является достаточным доказательством того, что он исходит из необнаруженной гробницы.
– Конечно, дорогой. Смеем ли мы надеяться, что остальная часть гробницы украшена таким же образом?
– Неизвестно. Тем не менее, это, безусловно, часть большой картины. Ты искала то, что пробудит Эвелину? Я думаю, что это лежит перед нами.
– То есть, Эмерсон? – вскрикнула я. – Что ты имеешь в виду?
– Мы должны начать собирать команду, Пибоди. И нам необходим художник. Картер – превосходный копировальщик, но он не может быть освобождён от других обязанностей. Нам нужна Эвелина, и настало время возобновить карьеру, от которой она отказалась, когда вышла замуж за Уолтера[114]. Он нам тоже понадобится: обнаружатся надписи, а возможно, и папирусы. – Эмерсон зашагал по комнате, сверкая глазами. – Утром я отправлю телеграмму.
– Значит, ты предлагаешь это по собственным эгоистичным причинам?
Эмерсон остановился и серьёзно посмотрел на меня.
– Несмотря на то, что я считаю, что Эвелина обладает редким талантом проникновения в дух и в детали египетской живописи, сейчас ей требуется именно это – отвлечение внимания, тяжёлая работа, похвала. Однако она не согласится, если мы не убедим её, что она оказывает нам услугу. И убедить её в этом должна ты.
Слёзы восхищения затуманили мои глаза, когда я с любовью взглянула на Эмерсона. Он такой большой и громогласный, что даже я иногда забываю чувствительность и восприимчивость, которые он хранит глубоко в душе. Мало кто из мужчин так точно понял бы потребности женщины. (Безусловно, Эмерсону часто приходилось напоминать о моих потребностях, но его можно простить за веру в мою уникальность.) Он попал в самое яблочко. Тяжёлая работа, заслуженная признательность, проявление её данного Богом таланта и постоянная угроза опасности для остроты ощущений – вот что требовалось Эвелине, вот чего она тайно жаждала. Я вспомнила некий большой чёрный зонтик. Никто не знал, что Эвелина умеет с ним обращаться, пока она не пустила его в ход, чтобы обезоружить и поймать грабителя[115].
