Текст книги "Пруд гиппопотамов"
Автор книги: Элизабет Питерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
Эмерсон всей своей невероятной мощью с трудом удерживал страдальца, чтобы предотвратить возможные повреждения не только предметами мебели, но и из-за насильственных спазмов собственных измученных мышц нашего гостя. Я не нуждалась в дальнейших наставлениях и бросилась прочь, подняв юбки.
К тому времени, когда смогла добраться до бального зала, я с трудом дышала и была в полном беспорядке. Люди отступали перед моим диким порывом. Сначала в комнате мелькали лишь разноцветные пятна; из-за огромного количества проклятых униформ я не могла найти ту, что мне требовалась. Вынудив себя успокоиться, я увидела капитана Картрайта, который вёл величественную престарелую даму в пурпурном плюше по лабиринтам котильона. Я бросилась к нему и схватила его за руку.
– Скорее со мной, капитан Картрайт! Катастрофа… отравление стрихнином... судороги...
– Боже мой! – воскликнула особа в пурпуре, и тогда я вспомнила, что она – жена начальника Картрайта. – Что это означает? Женщина сошла с ума или пьяна?!
Мы оказались в центре круга ошеломлённых лиц, потому что мой голос был достаточно пронзительным, чтобы привлечь внимание.
– Скорее! – трясла я капитана за плечи. – Он умирает! Моя гостиная…
– Да, конечно, миссис Эмерсон, – быстро ответил Картрайт. – Где ваш номер?
– Сюда, – послышался голос позади меня. И всё; когда Картрайт последовал за отозвавшимся, я увидела, что это был Рамзес. Он стремительно рассекал толпу, извиваясь, как угорь.
Теперь, когда на помощь уже поспешили, я почувствовала, что следует отдышаться, прежде чем торопиться назад. Медленно и глубоко дыша, я размышляла о появлении Рамзеса. Конечно, виной всему его ненасытное любопытство, но он мог хотя бы проявить любезность и предложить руку своей матери.
За него это сделал другой джентльмен. Мистер Дженкинс, помощник управляющего. Возможно, его побудило действовать желание положить конец беспорядкам, а не беспокойство обо мне. Танцы полностью прекратились, и люди злобно смотрели на меня.
– Что случилось, миссис Эмерсон? – спросил мистер Дженкинс, уводя меня из центра зала.
Понимая, что он не слышал моего призыва к капитану Картрайту, я решила не просвещать его. Лишняя суета ни к чему. Управляющие отелями не любят узнавать о погибших или умирающих гостях.
– Обо всём позаботятся, мистер Дженкинс, – ответила я, надеясь, что это соответствует истине. – Спасибо.
Тревожась о необходимости вернуться на место происшествия, я не могла с чистой душой последовать наверх, пока не буду уверена, что Нефрет, оставленная Рамзесом, находится в безопасности в компании мисс Мармадьюк. Но кресло этой дамы было занято кем-то другим, и когда я огляделась вокруг, то увидела Нефрет, одну и без сопровождения, входившую со стороны мавританского зала.
Её вид вызвал бы самые серьёзные подозрения в любой материнской груди – слабая улыбка, покрасневшие щёки, лёгкий беспорядок в волосах. Мавританский зал с его мягкими диванами и инкрустированной жемчугом мебелью – самая романтичная обстановка, какую только можно представить; машрабии[40] и раскрашенные арки прикрывают затенённые ниши, которые так привлекают влюблённых.
Пробормотав: «Великий Боже», я поспешила к ней. Когда она увидела меня, её лицо покрылось ещё более предательским румянцем.
– О, тётя Амелия… – начала она.
– Немедленно иди со мной.
– Я только...
– Не сейчас, Нефрет. Поторопись.
По счастливой случайности лифт ждал внизу. Я приказала служителю закрыть дверь и отвезти нас прямо на третий этаж. Присутствие других мешало беседе между мной и моей заблудшей подопечной; она стояла, глядя прямо перед собой, кусая губы и – я не сомневалась – изобретая алиби. Однако когда я заставила её чуть ли не бежать по коридору, до неё дошло, что моё волнение может быть вызвано более серьёзной причиной, чем её дурным поведением.
– Что случилось? – воскликнула она. – Что-то случилось? О Боже – только не профессор! – Ибо так она называла Эмерсона, который отрицательно отреагировал бы на то, что его зовут «дядя Рэдклифф». Он не любит своё имя, и это – одна из причин, почему я никогда не произношу его.
Только услышав вопрос Нефрет и волнение, заставившее её голос зазвенеть, я поняла, что Рамзес мог сделать такой же вывод, хотя и ошибочный. Не удивительно, что он так спешил.
– Чёртов мальчишка, – пробормотала я, – я бы успокоила его, если бы он подождал хоть минуту. Сам виноват.
Однако и он, и капитан ненамного опередили нас. Рамзес, обхватив руками плечи, выглядел особенно загадочно. Картрайт опустился на колени у лежавшего тела. Когда я вошла, он поднял глаза и сказал:
– Должно быть, я неправильно понял, миссис Эмерсон. Вы будете рады узнать, что нет никаких признаков отравления; это просто…
Длинный сдавленный крик прервал его. Крик вырвался из моего горла, ибо я увидела, что тело, без чувств лежавшее на полу, мне знакомо.
Оттолкнув доктора в сторону, я упала на колени и схватила руками окровавленную голову.
– Эмерсон! О мой дорогой Эмерсон!
– Всего лишь удар по голове, миссис Эмерсон, – объяснил Картрайт, поднимаясь. – Нет причин для беспокойства, уверяю вас.
– Нет причин для беспокойства! – неистово завопила я. – Вы не знаете, о чём говорите, сэр! В прошлый раз он получил такой удар... Эмерсон! – Его глаза открылись, и взгляд остановился на моём лице. – Мой дорогой Эмерсон, поговори со мной! Кто я такая?
2.
ДАМА НЕ ВИНОВАТА В ТОМ,
ЧТО ПРИГЛЯНУЛАСЬ ГЕНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
– Ответь по чести, Пибоди, – посоветовал Эмерсон. – Вполне естественно, что бедняга посчитал тебя истеричкой. Это был чертовски… м-м… на редкость идиотский вопрос.
Я потёрла щеку. Она болела до сих пор.
– Фразеологию, безусловно, можно было интерпретировать неверно, – призналась я. – Но стоит ли удивляться моему возбуждению? Ты уверен...
– Ты – моя жена, – прервал Эмерсон. Вынув трубку изо рта, он использовал черенок в качестве указателя. – Это наш сын Рамзес. Это наша дочь Нефрет. Животное, в настоящее время занимающее её колени – кошка Бастет. Более крупное четвероногое существо – другой кот по имени Анубис. Этот кусок материи на моей голове, помещённый туда вопреки моим настоятельным возражениям, называется пластырем. Он прикрывает, хотя в этом и нет ни малейшей необходимости, небольшую шишку и крошечную ранку.
– Я бы предпочла, чтобы ты оставил сарказм, Эмерсон. Это – чрезмерное испытание для моих нервов.
– Я стараюсь сменить тему, моя дорогая.
Напоминание было оправданным. Никто из детей не знал всей правды об ужасных событиях прошлой зимы, когда очередной удар по голове заставил Эмерсона забыть даже обо мне.[41]
Мои попытки удержать Рамзеса в неведении относительно амнезии его отца потерпели неудачу, но он так и не узнал о нашей последней встрече с великим и ужасным противником, Гением Преступлений. Не представлялось возможным объяснить всё, что случилось, не признав, что к определённым мерам Сети подтолкнула недозволенная страсть к моей скромной персоне.
Не то чтобы мне было за что стыдиться. Дама не виновата в том, что приглянулась Гению Преступлений. Однако я не хотела обсуждать эту тему с сыном.
По крайней мере, я искренне надеялась, что Рамзесу неизвестно об этих фактах. Хотя особо не рассчитывала на удачу, потому что у Рамзеса имелись способы выяснить правду. И наши рабочие и другие люди (которым бы следовало быть умнее) верили, что он – джинн, в то время как в действительности он был всего лишь одним из самых выдающихся дознавателей[42] в мире. В молодости он исключительно охотно обсуждал сведения, полученные весьма сомнительными с моральной точки зрения средствами, но в последнее время стал более молчаливым. Не знаю, что хуже. Дискуссии часто ввергали меня в смущение, но размышлять о том, что творится в голове у Рамзеса – бесполезное занятие.
Бал все ещё продолжался, сквозь открытое окно доносились далёкие звуки музыки и смеха. Температура резко упала, как и всегда в Египте после захода солнца. Прохладный ветерок приподнял шторы и пошевелил тонкие шифоновые рюши, обрамлявшие свободный воротник и рукава моего халата.
Отвесив мне пощёчину (с самыми добрыми намерениями, как указал Эмерсон) и убедившись, что Эмерсон не нуждается в его услугах, молодой хирург удалился. Очевидно, он расценил моё прежнее упоминание о яде как банальный пример женской истерии, и хотя при нормальных обстоятельствах я чувствовала бы себя обязанной поставить его на место (во имя справедливости для себя и своего пола), в данном случае я позволила врачу оставаться в заблуждении.
Вчетвером – вшестером, если считать кошек – мы собрались в гостиной, где и уселись, потягивая чай и восстанавливая силы. Я облачилась в свободную одежду, и, по-моему, выглядела в неглиже из белого шёлка en princesse[43]. Эмерсон также сменил одежду – не потому, что вечерний костюм пострадал (бо́льшая часть крови пролилась на меня, когда я прижала его голову к груди), а потому, что он предпочитает носить как можно меньше. Помимо вечерних туфель он снял куртку, жилет, галстук и рубашку. Последняя отличалась жёстко накрахмаленной манишкой и прикреплённым воротником, застёгивающимся сзади, так что я не могла оспорить утверждение мужа, что эта рубашка – «самый дьявольски неудобный предмет одежды из существующих, кроме… о, да, Пибоди, согласен, кроме корсетов, но ты всё равно их не носишь». Он заменил снятое одной из своих рабочих рубашек, с расстёгнутым воротником и закатанными до локтей рукавами. Он курил трубку и гладил кота, лежавшего у него на коленях.
Как и его сотоварищ женского пола Бастет, Анубис – тигровый египетский кот, более крупный и дикий, чем европейские сорта кошачьих. Он принадлежал Эмерсону или, если выражаться точнее – поскольку нельзя утверждать, что кошки принадлежат кому-либо – он снизошёл до того, чтобы сосредоточить своё внимание на моём муже. Бастет, жившая с нами дольше, обожала Рамзеса до такой степени, что некоторые суеверные особы считали Бастет кошачьим фамильяром[44] Рамзеса и приписывали ей обладание собственными магическими силами. Она, безусловно, была предана мальчику (хотя в последнее время распространила свою благосклонность и на Нефрет), и Рамзес без неё и шагу не мог ступить. Мы привезли и Анубиса, так как наши слуги в Кенте отказались остаться с ним наедине. Признаюсь, что Анубис и мне причинял некоторые неудобства. Он был крупнее и темнее, чем Бастет, и не обладал её доброжелательным характером. Нельзя сказать, что они были друзьями. При первой встрече Анубис попытался привлечь внимание Бастет, а она сбила его с ног. Так что в настоящее время их отношения лучше всего было бы назвать «перемирием по взаимному согласию».
Свернувшись на коленях у Нефрет, Бастет хрипло мурлыкала, пока рука девушки гладила её по голове. Нефрет не стала переодеваться. Встревоженно сверкая глазами, она потребовала предоставить ей отчёт о том, что произошло.
– Если только, – добавила она, изящно округлив губы и устремив ярко-голубой взгляд на Эмерсона, – вы, сэр, не принадлежите к школе, считающей, что женщины должны оставаться в неведении и не подвергаться опасности.
– Не затевай со мной свои маленькие игры, юная леди, – ответил Эмерсон добродушно. – Даже если бы я придерживался такого мнения, опыт научил меня тому, что бесполезно настаивать на подобном. – И спокойно продолжил: – Я намеревался рассказать вам с Рамзесом всю историю, потому что у меня странное предчувствие… э-э… мне кажется, что случившееся сегодняшним вечером предвещает некие опасности.
После чего приступил к повествованию. Несколько многословному, но достаточно чёткому и ясному, поэтому я не перебивала.
В отличие от Рамзеса.
– Хм-м, – погладил он подбородок. – Очень интересно. Могу ли я сначала спросить, не мог ли приступ мистера Салеха быть притворным? Кто тебя ударил – он сам или кто-то другой? Где...
– Я не знаю, – громко вставил Эмерсон. – Если ты позволишь мне закончить, Рамзес...
– Прошу прощения, отец. У меня сложилось впечатление, что ты закончил, иначе я бы не стал...
– Хм-м, – фыркнул Эмерсон. – Дело в том, что судороги, будь они истинные или притворные, завершились вскоре после того, как ты ушла, Пибоди. Парень обмяк и ни на что не реагировал, поэтому я направился к серванту, чтобы принести ему стакан бренди. Вот и всё, что я помню. Должно быть, по голове меня ударил всё-таки Салех, так как я отвернулся всего на несколько секунд, и уверен, что услышал бы, как открылась дверь.
– Нет, если другой человек уже находился в комнате, – вмешалась я, опередив Рамзеса. – Спрятавшись за драпировками или на балконе.
– Смешно, – сказал Эмерсон, потому что понимал, куда приведёт эта аргументация. – Как мог другой человек войти? Суфраги…
– Охотно примет взятку. Я предлагаю немедленно допросить его.
– Не может быть и речи, Пибоди. Твоя теория – чистая фантазия.
– Следует предположить, – снова начал Рамзес, – поскольку не наблюдалось никаких признаков присутствия другого человека, и поскольку существует ряд технических трудностей – например, как он мог войти, оказавшись не замеченным суфраги, и как он мог уйти, таща бессознательное тело...
– О, ради Бога, Рамзес! – перебила я. – Дай и другим иногда высказаться. Нефрет уже пять минут пытается вставить хоть слово. Замечания, выдвинутые тобой, верны, хотя моё первоначальное предположение, что суфраги был подкуплен или временно отсутствовал на своём посту, объяснило бы кажущиеся аномалии. Кроме того, я не могу понять, почему мистер Салех появился, явно желая предоставить нам некоторые сведения, а затем внезапно передумал и прибегнул к физическому насилию, чтобы уйти, поскольку, если он действительно передумал, ему достаточно было просто сообщить об этом; и, натурально, не было никакой необходимости...
У меня перехватило дыхание. На сей раз первой оказалась Нефрет.
– Совершенно верно, тётя Амелия, это именно то, что я собиралась сказать. Гораздо вероятнее, что какой-то неизвестный со стороны хотел заставить замолчать Салеха, прежде чем он выдаст секрет. И это означает... Но ты же сама понимаешь, что это значит, тётя Амелия!
– О Господь всемогущий, – простонал Эмерсон, вынимая трубку изо рта. – Нефрет, не поощряй её. Она может посчитать это одобрением.
– Он опять решил пошутить, – сказала я Нефрет.
Эмерсон чертыхнулся и выбил трубку о пепельницу.
– Язык, Эмерсон, пожалуйста, – ответила я.
– Ты вынудила меня, Пибоди, – отозвался Эмерсон.
– Но Нефрет права, Эмерсон. То, что произошло с мистером Салехом, точь-в-точь похоже на отравление стрихнином, и я отчётливо почувствовала запах горького миндаля.
– Прошу прощения, мама, – вновь вмешался Рамзес, поскольку его отец побагровел и явно был неспособен к артикуляции. – Но я боюсь, что ты перепутала яды. Миндальным экстрактом пахнет синильная кислота. Кроме того, и синильная кислота, и стрихнин действуют очень быстро. Ты предполагаешь, что некий яд содержался в поданном мистеру Салеху виски? Это была единственная субстанция, которую он усваивал в течение необходимого периода времени, но если бы яд содержался в виски, то это затронуло бы и вас с отцом.
– Именно это я и хотел сказать, – прохрипел Эмерсон.
– Ты видел карту, отец? – спросил Рамзес.
– Какую карту? О, ты имеешь в виду бумагу, которую Салех собирался показать мне? Я не знал, что это была карта. Я просил – требовал, по сути – сообщить точные сведения. Он ответил: «Я так и думал, что вы скажете это». И затем вытащил бумагу из кармана.
– Вот именно, – кивнул Рамзес. – Так что, вероятно, это была карта или её словесный эквивалент.
– Или чистый лист бумаги, – проворчал Эмерсон. – Проклятье, Рамзес, ты ничуть не лучше всех остальных. Самое логичное объяснение состоит в том, что этот тип – сумасшедший. Он верит в собственную фантазию, что является реинкарнацией или потомком древнеегипетского жреца, но когда был вынужден представить доказательства, то забился в припадке вместо того, чтобы сказать правду мне или себе. Сейчас он находится в безопасности у себя дома, где бы этот дом ни располагался, и, без сомнения, твёрдо убеждён, что мы с ним подверглись нападению демонов или воображаемого врага. Люди подобного типа думают именно так.
– Вот как, Эмерсон! – воскликнула я. – Ты читал труды по психологии?
– Чушь, – фыркнул Эмерсон. – Ни к чему тратить время на такую ерунду. К сожалению, я был знаком с достаточным количеством сумасшедших, чтобы понять, как работает их разум. А теперь все слушайте меня. История этого типа – чистая выдумка, но если он поверит в неё, то способен снова обратиться к нам, и может быть опасен. Будьте начеку – по крайней мере, пока мы не покинем Каир.
– А когда это будет? – спросила я.
– Скоро. – Эмерсон улыбнулся мне. – У меня есть небольшой сюрприз для тебя, Пибоди, и я уверен, что он тебе понравится.
– Когда? – Я старалась сохранять твёрдость, потому что его поведение действительно сводило с ума; но трудно быть твёрдым с Эмерсоном, когда острые голубые глаза смягчаются, а резко очерченные губы расплываются в улыбке.
– Завтра. Я хочу начать пораньше, поэтому нам лучше пойти спать. Это был утомительный день.
– Особенно для тебя, мой дорогой Эмерсон, – подхватила я, пристально глядя на Рамзеса.
– Отец, безусловно, должен отдохнуть, – согласился молодой лицемер, который явно не собирался позволить отцу осуществить это намерение. – Один вопрос, если можно. Кольцо, которое вы упомянули...
– Отсутствует, – прервала я. – Рамзес…
– Ты забыла положить его в безопасное место?
– Я бросила его на стол, когда мистер Салех упал, больше заботясь о его состоянии, чем о безжизненном металле, – ответила я с максимально возможным сарказмом. – Когда я вернулась, его уже не было. Полагаю, Рамзес, что твой вопрос не подразумевает критику моего поведения?
– Конечно, нет, мама. Я знаю, что ты горько сожалеешь о том, что не смогла сохранить это примечательное доказательство, и ни за что в мире не стал бы добавлять…
– Отправляйся спать, Рамзес.
Нефрет покорно встала. Опустив глаза и сложив руки, она подошла к Эмерсону.
– Спокойной ночи, сэр.
Он взял золотую головку в руки и поцеловал Нефрет в лоб.
– Спокойной ночи, дорогая. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, тётя Амелия. – Она подошла ко мне, и я поцеловала её, как и Эмерсон.
Рамзес недавно решил, что уже слишком стар, чтобы целовать – родителей, во всяком случае. Пожалуй, иначе не выразишься. Он серьёзно пожал руку своему отцу – процесс, изрядно удививший Эмерсона.
– Спокойной ночи, отец. Спокойной ночи, мама.
– Спокойной ночи, Рамзес. Не оставляй свою куртку на стуле; возьми её с собой и обязательно повесь.
Нефрет уже исчезла и унесла с собой Бастет. Дверь её комнаты открывалась из гостиной, как и наша. Рамзес занимал комнату рядом с нашей, но без выхода в гостиную.
– Редкостное везение: у нас такие умные, послушные дети, – бездумно подытожил Эмерсон. – Я говорил тебе, Пибоди, что Нефрет не доставит тебе хлопот.
– Твоя наивность не перестаёт меня удивлять, Эмерсон. Я не знаю, что побудило Рамзеса выполнить приказ без возражений, хотя бы раз в жизни, но Нефрет пыталась избежать нравоучений. Мне придётся поговорить с этой юной леди. Сегодня вечером она вела себя крайне неуместно. Я поймала её выходящей из мавританского зала – ты знаешь, что это за место, Эмерсон! – и сильно подозреваю, что она находилась там наедине с мужчиной!
– Ты противоречишь себе, Пибоди. Если она находилась с мужчиной, то уже была не одна.
– Ты не принимаешь это всерьёз, Эмерсон.
– А ты относишься к этому слишком серьёзно, Пибоди. У тебя нет доказательств того, что что-то случилось. Если нужно, предостереги малютку, но разве предостережение не может подождать до утра? – Эмерсон зевнул и потянулся.
И тогда я удостоверилась, что пуговицы на старых рубашках Эмерсона пришиты двойными нитками, так как на новых рубашках они всегда отскакивали, когда он спешно раздевался или, вздыхая, расширял впечатляющую грудь. Сейчас на нём была старая рубашка; пуговицы легко выскользнули из петель, и когда он вытянул руки, моему взору предстала покрытая ровным загаром изрядная часть торса, которая вполне могла бы послужить моделью для художника.
– Послушай, Эмерсон, тебе должно быть стыдно, – протянула я. – Если ты думаешь, что можешь отвлечь меня от материнских обязательств таким грубым, неуклюжим способом...
– Неуклюжим? Моя дорогая Пибоди, ты сама не знаешь, что говоришь. Смотри, если я сделаю так... или так...
Оставив Анубиса в гостиной, мы удалились к себе.
Воздух был прохладным и свежим, когда на следующее утро мы покидали отель. Я всегда рано вставала, и моё любопытство по поводу сюрприза, обещанного Эмерсоном, явилось дополнительным стимулом для того, чтобы пораньше оказаться на ногах. Но не верь, Читатель, что любопытство или некие знаки внимания со стороны Эмерсона заставили меня пренебречь своим материнским долгом.
Я вошла в комнату Нефрет сразу же после пробуждения. Во сне она являла собой картину девичьей невинности, локоны рыжевато-золотых волос обрамляли лицо, губы сладко изогнулись. Имя, данное девушке отцом, исключительно подходило ей, поскольку на древнеегипетском языке означало «Прекрасная».
Я стояла и смотрела на неё, запутавшись в мыслях и предчувствиях. Я первой готова признать, что мои материнские инстинкты недостаточно развиты – однако хочу добавить в свою защиту, что воспитание Рамзеса любую женщину полностью выбило бы из колеи. Исполнив этот долг и миновав, как надеялась, самый опасный период жизни, я вдруг обнаружила, что материнство навязано мне повторно. Уверена, что меня нельзя упрекнуть в преувеличении, когда я утверждаю, что ни одна мать не сталкивалась с таким уникальным испытанием, как Нефрет. Только её быстрый интеллект и желание угодить позволили ей приспособиться к образу жизни, столь отличному от того, к которому она привыкла.
Хотя и не без возражений. Её уверенность и вера в нас неуклонно росли, но одновременно с этим усиливалась критика условностей цивилизации. Зачем ей напяливать на себя тяжёлые, неудобные одежды? Почему ей не следует без присутствия сопровождающего открыто и свободно говорить с молодыми людьми? Почему она должна опускать глаза, краснеть и молчать в компании, когда её мнение не менее интересно, чем мнения других?
Да, эти правила были абсурдными. Но, признавая этот факт, мне приходилось настаивать, чтобы она следовала им. Юная и неопытная, в те годы, когда определённые физиологические изменения придают женщине восприимчивость к уговорам мужского пола, она была призом в честной игре для мужчин, подобных сэру Эдварду Вашингтону, и состояние, которое она унаследует, достигнув совершеннолетия, заставит женихов толпами роиться вокруг, подобно пчёлам. Мы были её единственными защитниками – и достаточно эффективными, можете мне поверить, ибо очень немногие мужчины, даже полностью обезумев от любви, рискнули бы вызвать гнев Эмерсона, посягнув на его подопечную. Я размышляла, и уже не в первый раз, о том, чтобы удочерить её по всем правилам. Можем ли мы осуществить это? Хотелось бы ей этого? Она, несомненно, любила нас, но, возможно, такая близость не пришлась бы ей по душе.
Вздохнув, я отбросила размышления и перешла к насущным потребностям, разбудив Нефрет ласковым прикосновением.
Она отвечала на мои вопросы без притворства и молча выслушала нравоучение, но сохраняла недовольное выражение лица, пока Эмерсон помогал ей сесть в коляску.
Эмерсон не видел надутых губ. Он бы не заметил их (мужчины такие, какие они есть), даже если бы его ничего не отвлекало. Череда звуков, напоминавших крики гигантского гуся, предвещала появление чудовищного устройства, перед которым разбегалась толпа нищих, торговцев, туристов и ослов. Автомобили пока что были редкостью в Каире, и эта машина двигалась с изрядной скоростью – добрых пятнадцать миль в час, если я не ошибалась. Сам автомобиль был ярко-красным, а шофёра, чьё лицо сияло гордостью и удовольствием, украшала не менее блестящая малиновая куртка.
– «Стэнли Стимер»[45], – выдохнул Эмерсон. – Пибоди, что бы ты подумала о…
Наклоняясь вперёд, я ткнула кучера своим зонтиком:
– Вперёд, будьте любезны.
Однако экипаж не мог сдвинуться с места, так как автомобиль преградил путь. Вместо того чтобы, как обычно, возражать против задержки, Эмерсон наклонился вперёд, изучая автомобиль жадными глазами. До сих пор мне удавалось сопротивляться его предложениям купить одну из этих ужасных железяк, но я боялась, что теряю позиции.
Впрочем, другие отличались меньшей терпимостью, чем Эмерсон. Пассажиры экипажа позади нас возвысили голоса в громкой жалобе, и несколько женщин, ожидавших прибытия своих колясок, закрыли носовыми платками лица и отступили назад, когда транспортное средство с диким грохотом выпустило клуб зловонного дыма.
Владелец автомобиля, о чём свидетельствовали длинное пальто и кепка с козырьком, вышел из отеля. Все глаза повернулись к нему: некоторые – с гневным упрёком, некоторые (женские) – с изучающим интересом. Улыбаясь, он предложил свою руку (и, очевидно, свои извинения) даме, запутавшейся при отступлении в собственных длинных чёрных юбках. Передав даму её кавалеру, он медленно спустился по ступенькам и занял место за рулём.
– Кто этот молодой выскочка? – раздражённо осведомился Эмерсон, чья страсть (к машине) заставила его пренебречь завершением фразы, которую прервало моё распоряжение кучеру. – Он выглядит знакомым.
Нефрет плюхнулась на сиденье и отвернулась. Ответил Рамзес, окинув свою сестру подозрительным взглядом:
– Это сэр Эдвард Вашингтон, отец, и он не очень молод. Тридцать лет, если не больше.
– Совсем пожилой, не спорю, – отозвался Эмерсон. – Как я уже говорил, Пибоди, что бы ты подумала о... –
– Куда мы едем, Эмерсон? – спросила я.
– Проклятье, Пибоди, если бы не ты...
– Кучер ждёт распоряжений, мой дорогой.
Машина уехала. Эмерсон согласился отдать распоряжения, но придвинулся вплотную к кучеру и что-то бормотал ему на ухо, чтобы не дать мне услышать. Я улыбнулась:
– Значит, это часть секрета? А если бы знала пункт назначения, то угадала бы?
– Вряд ли, – заявил Эмерсон. – Но ты уже собаку съела в таких делах, моя дорогая, и вечно заявляешь, что всё знала уже с самого начала. Вот если я завяжу тебе глаза…
– Маловероятно, – заверила я его, крепко держась за зонтик.
Эмерсон засмеялся. К нему вернулось хорошее настроение, об автомобиле забыли, и я поняла, что дети причастны к тайне. Узкое лицо Рамзеса выглядело почти приветливым, а серебристый смех Нефрет смешался с глубоким похохатыванием Эмерсона. Признаю, что у девушки не было угрюмого нрава. Она преодолела раздражение, вызванное моей беседой; хотя, если начистоту, я своего раздражения, вызванного её поведением, полностью не преодолела. Нефрет была с сэром Эдвардом – и в мавританском зале!
– Но он вёл себя, как идеальный джентльмен, тётя Амелия. И даже не пытался поцеловать меня, хотя хотел.
– Господь Всеблагий! Откуда ты это знаешь? Он осмелился…
– Нет, конечно же, нет. Но я видела. Я сделала всё возможное, чтобы ободрить его – разумеется, как подобает леди – но, возможно, я ещё не научилась, как…
– Нефрет!
– Ты всегда говоришь мне, что я должна расширять свой жизненный опыт. Это и был самый подходящий случай. И, как я заметила, очень приятный.
Я не сомневалась, где и при каких обстоятельствах маленькая шалунья имела возможность заметить это. Эмерсон – импульсивный человек, и зачастую небрежно закрывает двери. Определённая застенчивость заставила прочитать лекцию о женском поведении мягче, чем следовало бы.
В то утро Нефрет выглядела, как настоящая маленькая леди, в бледно-зелёном платье в мелкую клетку и очаровательной плетёной шляпке из сине-зелёной соломки, напоминавшей перья. В нынешнем году в моду для юных девушек вошли шляпы с широкими полями или канотье, но эта шляпка пришлась Нефрет по душе, и я не видела причин препятствовать умеренным проявлениям индивидуальности в вопросах одежды.
Рамзес тоже выглядел довольно презентабельно, но я знала, что такое состояние долго не продержится. Мы оставили Анубиса в отеле, но Бастет, сидевшая в карете между Рамзесом и Нефрет, с интересом оглядывалась вокруг, как обычная туристка. Я подражала ей. Не то чтобы я хотела лишить Эмерсона невинного удовольствия, заявив, что предвидела его сюрприз, но мне было любопытно узнать, смогу ли я это сделать.
У меня появились намёки на решение задачи, когда мы пересекли мост Каср-ан-Нил и увидели на дальнем берегу вымпелы, флаги и трубы множества судов. С моих первых дней в Египте панорама значительно изменилась: туристические пароходы и буксиры весьма существенно потеснили изящные парусные суда, носившие имя дахабий[46]. Судя по тому, что я слышала, пароходы Кука были достаточно удобны, и пассажирам на них предлагалось всё: от традиционного английского завтрака с яйцами, беконом, овсянкой и мармеладом до армии слуг в красных фесках.
Путь от Каира до Луксора пароходы преодолевали за пять с половиной дней.
Только представьте себе, подумала я, когда услышала, как некто хвастается подобной скоростью. Пять с половиной дней на все чудеса Египта; пять с половиной дней в обществе ограниченных, поверхностных людей, «путешествующих» по Египту на максимальной скорости и в полной изоляции от страны и «грязных туземцев». Я полностью соглашалась с Эмерсоном: если нам требовалось куда-то спешить (что для него вполне обычно), то лучше выбрать железную дорогу, не претендовавшую на знакомство с культурой.
И всё же, пока повозка тряслась вдоль берега, мной овладели приятные воспоминания. Хотя я и знала, что это глупость, мои глаза искали исчезнувший силуэт – силуэт моей дорогой дахабии под названием «Филы»[47], на которой я путешествовала во время моей первой, незабываемой поездки в Египет. Но мне ещё предстояло увидеть воочию несколько изящных лодок. Многие наши друзья оставались приверженцами старых добрых обычаев, и я с радостью узнала «Истар», принадлежавшую преподобному мистеру Сейсу, а чуть дальше – лодку Сайруса Вандергельта, «Долину Царей».
– А, так и Сайрус здесь? – спросила я; мне показалось, что я разгадала незатейливую хитрость Эмерсона и удивилась, стоило ли так суетиться из-за обеда со старым другом. – Вот в чём… Ах! О, Эмерсон!
Ибо моему взору предстало видение, мечта воплотилась в реальность. Узнала сердцем я её своим, как сказал бы любой поэт (возможно, в совершенно ином контексте), хотя она невероятно изменилась, сияя свежей краской и яркими новыми навесами, а также хвастаясь новым именем. И это имя... это имя было... моим собственным.
Я разрыдалась.
– Боже, Пибоди, не надо, умоляю! – обнял меня Эмерсон. – Это не в твоих правилах. А тут дважды за два дня! Да что с тобой стряслось?
