Текст книги "Последний верблюд умер в полдень (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Питерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

– Благодарение Небесам, – выдохнул Эмерсон. – Наш сын в безопасности. Почерк его. Он, должно быть, писал под диктовку Тарека.

– Некоторые из выражений заставляют предполагать, что Рамзес не только писал, но и сочинял письмо, – отозвалась я. – Astutissimo^[174], на самом деле. Очевидно, он использовал латынь, чтобы скрыть смысл от посторонних глаз, если записку перехватят.

(Для облегчения страданий тех немногих моих читателей, чьё знание языка цезарей недостаточно, прилагаю перевод: «Я в безопасности, я свободен, и день возмездия близок. Не беспокойтесь о вашем исключительно смелом, исключительно умном сыне. С непревзойдёнными мастерством и смелостью он нашёл путь ко мне. Мы встретимся в храме в день явления бога. До тех пор ждите, ничего не предпринимайте»).

Эмерсон задул лампу.

– Вернёмся в постель, Пибоди. Нам многое придётся обсудить.

– У меня какое-то чувство неловкости, будто за нами следят, Эмерсон.

– Почти определённо, моя дорогая. Но я рад, что мы рискнули, и буду спокойнее спать, зная, что Рамзес вместе с нашим другом. Хотя ждать тяжеловато. Следует выяснить, когда состоится церемония.

– Именно это я и собиралась сказать тебе, Эмерсон, когда появилась кошка. Церемония – послезавтра в два часа пополудни.

* * *

Сообщение открыло бесконечный простор для размышлений. Как Рамзесу удалось найти дорогу к Тареку? Где они сейчас? Что именно планирует принц? Письмо твёрдо уверяло, что все вопросы будут решены к удовлетворению Тарека, но мы согласились, что чувствовали бы себя легче, если бы знали, как же он намерен поступить. Эмерсон выразил некоторое возмущение приказом Тарека (или Рамзеса?) воздержаться от любых действий.

– Такой критический и решительный тон, Пибоди, а? Будто мы уже сделали слишком много. Почему он рассчитывает, что нам следует сидеть сложа руки в течение двух чёртовых дней? Это выше человеческих сил. А если его планы пойдут вкривь и вкось?

Вопросы были вполне естественными, но, к сожалению, я не могла дать на них более разумные ответы, нежели сам Эмерсон.

* * *

Следующий день остался в моей памяти как безусловно самый скверный за всё время нашего приключения. Смерть от жажды не являлась тем, что мне хотелось бы испытать заново; ожидание насильственной гибели Эмерсона причиняло исключительные страдания; ужасные предположения, что Рамзес навсегда исчез в скалистых недрах, невыносимо терзали душу. Но в целом, любая деятельность предпочтительнее ожидания – особенно, когда есть веские основания полагать, что ожидание может закончиться мучительной смертью.

Мы завершили приготовления, осуществив всё, на что были способны. Я убедилась, что мой револьвер заряжен, нож – легко доступен, а затем энергично занялась различными физическими упражнениями, памятуя о том, что могут понадобиться незаурядные усилия. Мои действия привели к неожиданной выгоде: только я начала прыгать, скакать и размахивать руками, прислуга бросилась бежать. Очевидно, они восприняли происходящее, как магические действия при колдовстве.

Оказавшись в одиночестве, мы с Эмерсоном провели время наилучшим образом из всех возможных. То, как мы наслаждались обществом друг друга – единственное, что помогло вытерпеть этот длинный день. Кошка не вернулась, хотя я в течение некоторого времени стояла у стены сада и звала её. Ни слова от Реджи или Аменит. Никто не появлялся, чтобы угрожать нам или успокаивать нас.

К счастью, нам не пришлось повторно выносить подобное испытание. Рано утром за нами пришли, и при виде отдёрнутой занавески Эмерсон испустил могучий вздох облегчения.

– Как я надеялся и ожидал. Всё начнётся в полдень.

Пришлось сидеть в течение часа или более, так как мы наотрез отказались пройти любые церемонии очищения, а также облачаться в красивые наряды, которые нам принесли.

– Если мы идём, то идём сражаться, а потому будем одеты, как подобает английским леди и джентльмену, – провозгласила я.

Эмерсон оглядел меня с ног до головы, его губы подёргивались.

– Настоящая английская леди лишится чувств, увидев, как ты одета, Пибоди.

Увы, он был прав. Я изо всех сил пыталась разгладить и отчистить наши костюмы для путешествий, но не могла заштопать дыры или пришить без вести пропавшие пуговицы. Поиски ниток, которые Рамзес одолжил мне, не увенчались успехом. Не требуется большого ума, чтобы понять, почему он взял их с собой, но вышло чертовски неудобно. Рубашка Эмерсона не подлежала восстановлению; он напялил на себя нечто, созданное из местных тканей, и надо признать, что этот наряд неожиданно оказался ему к лицу, тем более, что изначально предназначался для гораздо более худого человека.

– И думать не хочу, что случится с настоящей английской леди, если она увидит тебя, Эмерсон, – парировала я, улыбаясь. – Ты уверен, что не хочешь позаимствовать у меня нож?

– Нет, спасибо, моя дорогая. – Эмерсон рассеянно согнул руки. Одна из служанок, которая робко размахивала перед ним плиссированным килтом (вроде горничной, вытряхивающей коврик), с визгом отскочила назад.

– Твой костюм следует дополнить, – нахмурилась я. – Почему бы тебе не одеть ожерелье из бисера? И несколько браслетов?

– Да будь я проклят… – громко начал Эмерсон.

– Несколько красивых тяжёлых золотых браслетов, – продолжила я.

– О, – согласился Эмерсон. – Отличная идея, Пибоди.

Как только туалет завершился – и, позвольте мне добавить, с замечательным результатом – мы были готовы. Однако эскорт не появлялся. Не знаю, как они определяли время, не имея часов, но, видимо, было ещё рано. Последовали споры, закончившиеся решением: лучше слишком рано, чем слишком поздно.

– У нас всё, Пибоди? – спросил Эмерсон, выбив трубку и аккуратно засунув её в карман брюк.

– Кажется, да. Блокноты, – я ощупала блузу, – мои пояс и снаряжение, моё оружие, твои трубка и табак… Я готова.

Когда стражники сомкнулись вокруг нас, я бросила последний взгляд на комнаты, где мы провели так много печальных, но всё же захватывающих часов. Что бы ни последовало, возвращение казалось маловероятным. Мы решили, что Тарек, вероятно, решил напасть на солдат брата во время церемонии. Без всяких сомнений мы намеревались поддерживать его до самого конца, а если он и его дело потерпят крах – спасти его. Детали этой акции казались достаточно расплывчатыми, ибо зависели от слишком многих неизвестных факторов, наиболее важный из которых – будут ли присутствовать Рамзес и Нефрет. Если бы представилась возможность похитить их и взять с собой, мы попытались бы пробраться через скалы, украсть верблюдов и запасы и броситься во весь опор (если читатель извинит мне подобную вульгарность) к Нилу. В противном случае нам пришлось бы скрываться в туннелях, пока не найдём детей, ибо, как сказал Эмерсон, мы бы скорее отказались от Рамзеса, чем от златовласой девы, чьи мужество и красота покорили наши сердца.

Погода была достаточно благоприятной. Солнце сияло на безоблачном небе; ни дуновение ветра, ни песчаные вихри не оскверняли тихий, чистый воздух. Мы шли вперёд, рука об руку, в тесном окружении усиленной охраны; Эмерсон начал насвистывать, мой дух взмыл вверх. Мы с Эмерсоном собирались действовать вместе, а в этом случае мало кто мог противостоять нам. Впереди возникли неясные очертания.

Я не знаю, как сделать план Великого Храма ясным для читателя, который не знаком с устройством подобных сооружений в той степени, как мы. По сути, он очень похож на древние египетские образцы. Продвижение шло от света к тьме, от открытости к тайне. Проходя через огромные пилоны при входе, посетитель вступал в открытый двор, окружённый колоннадами. Среди нарастающих теней человек проходил из зала в палаты, затем к проходу, пока не достигал святая святых – святилища, в котором обитал сам бог. Простой, незамысловатый план; на протяжении многих лет и в Египте, и здесь добавлялись дополнительные залы, палаты и пилоны там, где допускало пространство. Подобно храму в Абу-Симбеле, он большей частью был вырезан непосредственно в скалах, а ограниченность площади самого города приводила к увеличению как количества комнат, так и связанных с ними функций.

Я подозревала, что, помимо того, что мы видели, в храме имеются ещё более тайные и неприкосновенные комнаты для сокровенных тайн бога, недоступные для обычных верующих – только для жрецов и жриц, назначенных на службу божеству. Так как предстояла публичная церемония, то она, как я и ожидала, готовилась во внешнем дворе. Гипостильный зал был заполнен людьми, упакованными, как сардины, в колоннадах с обеих сторон и выплёскивающимися в открытое пространство в центре. Шеренги вооружённых стражников освобождали проход, по которому мы и спустились к колоннам напротив ворот. Этот участок предназначался для элиты и их свит – бритоголовых жрецов самого высокого ранга в чистых белых одеждах; дворян обоих полов, сверкавших золотом и драгоценными камнями; музыкантов с арфами, трубами и барабанами; и наших недостойных персон. Мы заняли указанные нам места и приступили к осмотру сцены с неподдельным интересом, о котором вряд ли нужно упоминать.

– Нельзя ли мне закурить, – задумался Эмерсон.

– Было бы невежливо, мой дорогой. Всё-таки это – религиозное здание, одно из них.

Эмерсон фыркнул. Наши глаза остановились на предмете, который доминировал в пространстве перед аркадой – массивный каменный блок, с рисунками, почти стёртыми временем, и уродливыми пятнами, формировавшими гротескные узоры на вершине и по бокам. Мне казалось, что над ним висит тёмное облако, словно яркий солнечный свет бежит прочь от этой поверхности. Человеческие жертвы не практиковались в Древнем Египте; кровь, окрашивавшая алтари, принадлежала бедным перепуганным быкам, коровам и гусям. Но здесь… Ну, без сомнения, скоро мы всё узнаем.

Мои глаза переместились к созерцанию более приятного зрелища – пёстро одетых групп знати. Среди них виднелись дети – девочки с золотыми кольцами, вплетёнными в чёрные волосы, маленькие мальчики, чьи единственные локоны блестели в солнечном свете, как вороновы крылья. Один был так похож на Рамзеса, что моё сердце ёкнуло. Но когда он повернулся и посмотрел на меня, сходство исчезло.

Глупо с моей стороны было думать, что он может быть здесь. Тарек не позволит такому юнцу рисковать собой в бою. Я задавалась вопросом, где собираются люди Тарека. Солдаты Настасена виднелись повсюду, окружая зрителей и смешиваясь с ними; от вспышек света на наконечниках копий рябило в глазах. Он тоже явно ожидал вооружённого нападения. Мне казалось, что шансы на успех на его стороне – не только из-за численного преимущества, но и в силу занятых позиций. Прорваться через хорошо охраняемый узкий проход – почти невыполнимая задача.

Отборные воины Настасена – высокие, мускулистые парни в расцвете сил – окружили кресло-трон и странную маленькую беседку позади него, построенную из плетёного тростника, убранную золотом и тяжёлыми занавесками. По форме она напоминала те, что я видела на египетских барельефах, с покатой крышей и карнизом. Я толкнула Эмерсона, который угрюмо изучал ряды зрителей.

– Она там, как ты думаешь?

– Кто? Где? А, там? Хм-м. Вполне возможно. В настоящий момент меня больше занимает вопрос, где же Рамзес.

Я объяснила свою аргументацию по этому вопросу.

– Несомненно, – раздражённо отозвался Эмерсон. – Надеюсь, они справятся. Нам, вероятно, придётся сидеть на протяжении большей части чёртовой церемонии; если Тарек имеет хоть какое-то понятие о стратегии, то будет ждать кульминации, когда внимание аудитории отвлекается.

Волнение толпы и нарастающий гул указывали на интерес к происходящему. Там, где нас поместили, не было видно входа, поэтому до того, как новый гость оказался перед нами лицом к лицу, мы не признали Реджи. Да и то для уверенности мне пришлось взглянуть ещё раз. Он был одет, как дворянин – даже огненные кудри скрывал парик из грубых тёмных волос.

Читатель, возможно, заметил, что в наших планах побега для Реджи не находилось места. Отнюдь не из-за бездушия, как может показаться. Просто в день, назначенный Тареком для выступления, у Реджи было больше шансов на спасение, чем у всех нас. Если Аменит не могла спасти его, маловероятно, что у нас бы это вышло лучше. Если мы благополучно сбежим, то сможем снарядить и осуществить ещё одну экспедицию; но благополучие детей, Рамзеса и Нефрет, имело естественный приоритет.

Пребывая в счастливом неведении по поводу такой хладнокровной оценки обстоятельств, Реджи приветствовал нас храброй улыбкой.

– Ну, вот и конец. По крайней мере, мы умрём вместе.

– Я совершенно не намерен умирать, – заскрипел зубами Эмерсон. – Вы выглядите нелепо, Фортрайт. Почему вы позволили им напялить на себя эти тряпки?

– Какое это имеет значение? – вздохнул Реджи. – Единственное, что меня беспокоит – судьба бедного маленького мальчика. Даже если он всё ещё жив, как он сможет выжить без родителей?

– Я предпочитаю не обсуждать эту тему, – отрезал Эмерсон. – Так, кажется, представление вот-вот начнётся.

Настасен появился у входа во внутренний двор. Он был одет как простой жрец, если не считать длинных чёрных волос^[175]. За ним следовала небольшая группа высокопоставленных чиновников, в том числе оба Верховных жреца, стражники – и ещё один человек, появление которого заставило меня усомниться, не являются ли события двух прошедших дней просто ужасным кошмаром. Он выглядел в точности, как рука Хенешема, которого прикончил Эмерсон – то же самое приземистое, мускулистое тело, то же грубое лицо, то же сверкающее копьё и та же узенькая набедренная повязка.

– Проклятье! – выпрямился Эмерсон. – Я думал, что убил ч… ублюдка.

– Язык, Эмерсон, пожалуйста. Это не тот… не может быть… тот же самый человек.

– Должно быть, его брат, – пробормотал Эмерсон. И действительно, отвратительный злобный взгляд новой Руки, искоса брошенный на моего мужа, явно предвкушал удовольствие, превышавшее простую гордость своим профессиональным мастерством.

Приветствуемый музыкой и танцами, бряцанием систров и криками поклонников, появился бог.

Эмерсон наклонился вперёд, его глаза сияли.

– Господи Всемогущий, Пибоди, только взгляни! Это ковчег бога – корабль, изображённый на древних рельефах. Кто из учёных, кроме нас, мог бы похвастаться возможностью увидеть такое?

Читателям, которые интересуются значением судов в древних египетских религиозных церемониях, советую обратиться к статье Эмерсона в «Журнале египетской археологии». Всё, что я собираюсь сказать – появившийся перед нами корабль был построен по образцам священных лодок, на которых боги посещали различные святыни. Изогнутые нос и корму украшали вырезанные головы бога – Амона Ра, увенчанные рогатыми коронами и солнечными дисками. Длинные вёсла тоже покрывали знаки, священные для Амона, а в центре корабля стоял храм или шатёр светлого дерева, окружённый занавесками. И, хотя это была всего лишь деревянная скульптура, требовалось двадцать пять-тридцать человек, чтобы нести её.

В иные дни скрытый от людских глаз, нынче бог предстал общему взору на фоне отдёрнутых занавесок. Он оказался невероятно любопытной статуей, непохожей на любую, какую я когда-либо видела, и созданной, должно быть, в незапамятные времена. Приблизительно четырёх футов в высоту, вырезанный из окрашенного, позолоченного дерева. Руки, скрещённые на груди, сжимали двойные скипетры. Тонкие льняные полотна покрывали обнажённые конечности; шестидюймовый воротник украшал широкую грудь.

Пальцы Эмерсона судорожно сжались. Чего бы он ни дал за возможность записей! Увидеть такую церемонию, часто описываемую, но никогда не изображаемую в деталях – всё равно, что совершить путешествие назад во времени. Грозная цель происходившего и его отвратительная кульминация были почти забыты.

Склоняясь под тяжестью позолоченного сооружения, носильщики медленно продвигались по проходу к воротам храма. Стражники грубо оттесняли зрителей, бурливших, как муравейник. А те кричали в мольбах и восхищении; поднимали на руки детей, толкая их вперёд над головами стоявших в первых рядах, чтобы крошечные ручки прикоснулись к священному ковчегу; дрались и толкались, стремясь занять более выгодную позицию. Впервые я полностью осознала силу суеверий, и поняла, что религия, которую я изучала с отстранённостью учёного, была живой, полной жизненной силы. Эти люди верили. Они примут решение бога и защитят его избранника.

Спускаясь по проходу, носильщики остановились, и из рядов зрителей вышел человек; стражники раздвинулись, чтобы пропустить его. Я не слышала, что он сказал, его слова заглушили крики толпы, но предположила, что он провозгласил призыв или вопрос – и хорошо подкупил стражников и носильщиков: не только, для того, чтобы ему позволили обратиться к богу, но и для обеспечения правильного ответа. Я встала на цыпочки, пытаясь увидеть, как бог отвечал; к сожалению «он» стоял ко мне спиной, а вокруг столпились люди. Всё, что я увидела – спрашивавший отшатнулся и попятился назад, схватившись руками за голову. Вздох удивления пронёсся над толпой. Спустя несколько мгновений корабль двинулся дальше.

То же самое произошло ещё дважды. Я видела ещё меньше. Затем корабль достиг ворот, и развернулся. Теперь он двигался быстрее и не останавливался. Шум толпы умер в звенящей тишине, и прогремел мелодичный бас Верховного жреца:

– О Аминрех, царь богов – фараон ждёт тебя. Дай ему своё благословение, о Аминрех, дабы земля жила и процветала с Его Величеством.

Настасен шагнул вперёд, ухмыляясь. Где же Тарек? Всеобщий взор был прикован к кораблю и богу, каждый присутствовавший в ожидании затаил дыхание. Я не могла оторвать глаз от гротескной деревянной статуи. Раскрашенное лицо смотрело прямо перед собой. Пустые глазницы… Они были полыми, не раскрашенными, не заполненными кристаллами. Но – не пустыми. Что-то мерцало в них. Я заметила, что руки бога не составляли одно целое с остальной частью тела, а были вырезаны отдельно – и в тот момент, когда корабль почти достиг места, где в ожидании стоял Настасен, одна рука пришла в движение. Тяжёлый деревянный цеп ударил по плечу ближайшего носильщика. Он вскрикнул, споткнулся, потерял контроль над шестом и рухнул у ног человека, стоявшего перед ним. Всё сооружение закачалось и остановилось, другие носильщики с трудом сохраняли опору и равновесие. Рука бога поднялась – не та же самая, а другая, державшая посох. И осторожно коснулась им головы человека, внезапно вырвавшегося из рядов зрителей и застывшего рядом со святыней. Белая одежда была такой, какую носили младшие жрецы. А лицо принадлежало Тареку.

В ошеломлённом молчании прогремел голос, подобный грому бронзовой трубы:

– Бог сказал! Вот Царь ваш, народ Святой Горы!

СПИ, БОЖИЯ РАБА

Я узнала голос – значит, Муртек всё-таки оказался человеком Тарека! Время было рассчитано идеально. Зрители неподвижно застыли от изумления, а Тарек сорвал ритуальный парик с головы и сбросил халат. На лбу сияли близнецы-уреи^[176], символы царской власти; на груди лежали священные знаки – скарабей, кобра и Нехбет-стервятник^[177]. Выхватив меч из ножен, он высоко поднял его, крича:

– Я король! Повинуюсь выбору Аминреха, того, кто несёт на землю Маат, защитника народа!

Повсюду во дворе другие мужчины освобождались от маскировки, обнажая оружие, вынимая красные перья из скрытых складок одежд и прикрепляя их к повязкам на головах.

– Браво! – воскликнул Эмерсон. – Что за стратег! Я сам не смог бы придумать лучше!

Это был гениальный ход, и на мгновение я подумала, что Тарек победил, выиграв корону без насилия и гражданской войны. Но красные перья уступали в числе кожаным шлемам гвардейцев Настасена, а Верховный жрец Аминреха отнюдь не был человеком, который просто так позволил бы ускользнуть власти из рук.

– Измена! – проревел он. – Богохульство! У этого преступника нет имени. Он – не избранник Аминреха, но предатель, приговорённый к смерти. Схватить его!

Вспыхнуло смятение. Солдаты Настасена бросились исполнять приказ Верховного жреца, повстанцы сплотились, чтобы защитить своего вождя. Ни лук, ни стрелы, ни копья с длинной рукоятью не годились в такой тесноте; противники сходились лицом к лицу с мечами и кинжалами. Эмерсон в возбуждении топал ногами:

– Проклятье, Пибоди, отпусти мою руку! Мне нужен меч! Мне нужно перо!

Мне пришлось кричать, чтобы быть услышанной среди боевых возгласов и грохота оружия:

– Эмерсон, смотри!

Над головами борющихся мужчин ковчег бога качался, будто настоящий корабль в бушующем море. Один за другим носильщики теряли почву под ногами и падали беспорядочной кучей. Корабль накренился на нос и с грохотом рухнул. Хрупкое, древнее дерево разлетелось на сотни обломков. Святыня рухнула, как фигурка из спичек. Статуя треснула и развалилась^[178], извергнув, как бабочка из куколки, маленькое тело, беспомощно скатившееся под самые ноги сражающихся. С могучим рёвом Эмерсон погрузился в водоворот и появился, сжимая в руках Рамзеса.

Я вытащила пистолет и выстрелила в упор в солдата, который пытался обрушить лезвие на голову Эмерсона. Эмерсон подскочил ко мне и бесцеремонно швырнул Рамзеса к моим ногам.

– Господи Всемогущий, Пибоди, смотри, куда стреляешь! Проклятая пуля пролетела так близко, что выдрала мне волосы!

– Лучше так, чем выдрать их мечом, – ответила я. Ещё один кожаный шлем придвинулся к нам. Я целилась в руку, но, похоже, промахнулась, потому что он всё приближался, и я решила, что при таких обстоятельствах разборчивость неуместна. Второй выстрел отшвырнул его на Рамзеса. Эмерсон схватил упавший меч как раз вовремя, чтобы парировать сильнейший удар ещё одного нападавшего. К нам мчались и другие, но некоторые из наших стражников – теперь с красными перьями в волосах – встали на нашу защиту. Я почувствовала, что смогу улучить момент и побеседовать с сыном.

Внутренности статуи, похоже, годами не знали уборки. Волосы Рамзеса (вернее то, что так называлось) украшала паутина, а килт выглядел просто омерзительно. На животе явно виднелся след чьей-то сандалии, что, вероятно, и объясняло молчание. Я потрясла его.

– Ты не ранен, Рамзес?

– Уф, – попытался отдышаться Рамзес.

С пистолетом наготове, я обернулась взглянуть, не нуждается ли Эмерсон в моей помощи, и обнаружила, что он великолепно справляется. Очевидно, он втайне брал уроки фехтования, ибо его мастерство значительно улучшилось с того незабываемого дня, когда он сражался с Гением Преступлений за мою скромную особу^[179]. Уверена, он с лёгкостью мог бы расправиться со своим противником, если бы пытался не вывести из строя, а убить человека.

Один из наших защитников упал, забрызгав мои ботинки кровью. Очередная пуля из моего верного маленького пистолета заставила убийцу hors de combat^[180]. Я поспешно перезарядила оружие. Битва разгоралась. Я видела Тарека в диадеме, ощетинившейся красными перьями; он пытался пробиться к брату, укрывавшемуся за троном. А перед самим троном кипела ожесточённая борьба, верные гвардейцы Настасена дрались, пытаясь сдержать атакующие силы повстанцев. Даже Песакер выхватил меч и вступил в сражение.

Но среди всех криков, грохота и стонов, сопровождавших сражение, в одном месте царила тишина: занавешенный шатёр в задней части колоннады. Перед ним стоял Рука, опираясь на огромное копьё. Никто не приближался к нему; казалось, будто и сам он, и шатёр, который он охранял, отгорожены невидимой, непроницаемой стеной.

Ужасающая бойня продолжалась. Груды тел и лужи пролитой крови покрывали пол. Кто выигрывает? Я не могла сказать. Многие из сильных с обеих сторон пали – трагическая, ужасная потеря. Страдая в глубине души, я стремилась помочь раненым и утешить вдов и сирот.

Не знаю, что вдохновило Тарека – та же самая благородная цель, или страх, что он может проиграть. Предпочитаю верить, что первое. Повергнув наземь последнего из нападавших на него, он возвысил голос над звуками боя:

– Столько храбрецов погибло за тебя, брат мой, а ты прячешься за престол, который хотел занять с помощью лжи. Выйди и сразись со мной, как мужчина, за обладание им. Или ты боишься?

Воцарилась тишина, нарушаемая только стонами раненых и прерывистым дыханием бойцов, опустивших мечи и ожидавших ответа Настасена. Я видела, как на многих лицах упоение битвой сменялось невыразимыми страданием и ужасом. Воистину шла братоубийственная борьба – друг против друга, брат против брата.

Лезвие меча Эмерсона было малиновым по самую рукоятку. Я не жалела о том, что он совершил, ибо те, кого он убил, намеревались убить нас, но сожалела о печальной необходимости подобных действий. Не вся кровь, окрасившая одежду Эмерсона, принадлежала его противникам. Скользящий удар рассёк щеку до кости; если я в ближайшее время не зашью рану, останется уродливый шрам. Из других ран, полученных им, худшей выглядела одна на предплечье, сопровождавшаяся сильным кровотечением. Я вернула пистолет в кобуру и достала кусок полотна, который использовала в качестве носового платка.

– Кажется, я разорвал очередную рубашку, – заметил Эмерсон, когда я потянулась к нему. – На сей раз я не виноват, Пибоди.

– Как я могу жаловаться, дорогой, если ты получил все свои раны, защищая нас. Позволь мне перевязать тебе руку.

– Не суетись, Пибоди. Игра ещё не закончена. Я хочу видеть, что... Ах, вот и Настасен. Он не мог отказаться от вызова, но похож на человека, который отправляется к дантисту, не находишь?

Зрители отступили, оставив проход между Тареком и его братом. Тарек был покрыт дюжиной кровоточащих ран, но сохранял царственную осанку, и мрачная улыбка играла на его губах. Контраст между ними – одним, отмеченным шрамами в доблестной битве, и другим, в первозданно чистой и изящной одежде – вызвал ропот среди зрителей, и отнюдь не только среди последователей Тарека. Возможно, Настасен понял, что теряет преданность своих людей, и это подкосило его мужество; возможно, сыграли роль явное презрение брата, или надежда, что Тарек устал и ослабел от потери крови. Настасен расстегнул украшенный драгоценными камнями пояс и отбросил его в сторону вместе с халатом.

– У меня нет оружия, – сказал он. – Убей меня, беззащитного и безоружного, если хочешь… брат.

Тарек указал на одного из своих людей.

– Дай ему свой меч.

Настасен взял меч, иронически поклонившись владельцу, сделал несколько пассов, словно испытывая баланс и вес, а затем без предупреждения бросился на Тарека. У того не осталось времени, чтобы парировать; только ловкий прыжок в сторону спас его.

Зрители столпились вокруг, толкая друг друга, чтобы лучше рассмотреть, будто следили за спортивным состязанием. Отвратительное проявление дикости, животрепещущей в мужской груди, мешало мне видеть поединок. Рамзес взобрался на кресло и, встав на цыпочки, пытался заглянуть через головы зрителей. Я схватила его за руку.

– Немедленно слезь и стой рядом со мной. Если я потеряю тебя снова, то накажу от всей души. Эмерсон, ты тоже… Да пропади оно всё пропадом! Куда девался твой отец?

– Туда, – указал Рамзес.

Эмерсон поспешил присоединиться к аудитории. Его голова подпрыгивала вверх и вниз, и он выкрикивал советы – боюсь, бесполезные для Тарека. Такие слова, как «финт» и «выпад», естественно, ничего для него не значили.

Сражение затягивалось на больший срок, чем я ожидала; моё беспокойство возрастало. Звон скрестившихся мечей, крики и стоны зрителей – только они позволяли мне строить предположения относительно происходившего. Я не сомневалась в превосходстве мастерства и мужества Тарека, но его брат не был ни утомлён, ни ранен. Если Тарек погибнет, что будет с нами? Надеюсь, что меня не заподозрят в своекорыстии, если признаюсь, что начала рассматривать возможные варианты действий.

Оглянувшись, я обнаружила, что мы с Рамзесом остались в одиночестве. Стражники ушли смотреть схватку, а Реджи… Когда же он исчез? Не вступил ли он в битву? Его нигде не было видно. Таинственный шатёр, казалось, обезлюдел; во всяком случае, Рука больше не стоял перед ним.

Зрители испустили громкий крик. Мощный удар, возможно, смертельный, принёс поражение – но кому? Проклиная мой недостаточный рост, я вскарабкалась на стул. И тогда увидела голову одного из соперников. Единственного, остававшегося на ногах. Моё сердце стремительно упало при виде лица Настасена. Но вдруг – ах, вдруг! Из открытого рта хлынул фонтан крови, затем Настасен застыл и рухнул наземь. И тут же во весь рост поднялся Тарек – после могучего выпада, которым он поразил своего врага. Победитель стоял, истекая кровью, перья его головного убора были иссечены и сломаны. Через мгновение глаза Тарека закрылись, и он упал без сознания на кучу оружия и тел.

Я вскочила и бросилась к нему, волоча Рамзеса за руку. Другие матери могут обвинить меня; зрелище, которое я ожидала увидеть, конечно, нельзя было считать уместным для мальчишеского взора. Но этим матерям никогда не приходилось иметь дело с таким мальчишкой, как Рамзес. Я боялась выпустить его из рук даже на секунду.

С его активным содействием и помощью верного зонтика я проложила путь сквозь толпу и отогнала почитателей от простёртого тела нашего царственного друга. Как я и надеялась, он не умер; глоток бренди из фляги с моего пояса привёл его в чувство, и первый взгляд его открытых глаз устремился на Рамзеса, который, тревожно дыша, склонился над ним.

– Ах, мой юный друг, – слабо улыбнулся он. – Мы победили, а ты – герой. Я возведу тебе памятник во дворе храма…

– Поберегите силы, – прервала я, предложив ему ещё глоток бренди. – Если ваши люди перенесут вас во дворец, я последую за ними и перевяжу вам раны.

– Позже, леди – и всё равно благодарю вас. Многое предстоит сделать до того, как я смогу отдохнуть. – Он приподнялся и выпрямился. – Но где же Отец Проклятий? Я должен поблагодарить его и за мудрые слова, и за несокрушимую смелость, которая так помогла моему знамени одержать победу.

Мне стыдно признаться, что я совершенно потеряла голову, как только осознала, что Эмерсон исчез. Я металась по двору, выкликала его имя, переворачивала тела павших, глядя в ужасные лица. Носильщики уже начали забирать раненых с земли; я преградила им путь, желая лично убедиться, что Эмерсона нет среди тех, кого уносили.

– Как он мог исчезнуть? – восклицала я, ломая руки. – Он был здесь несколько минут назад, невредим… не был тяжело ранен… по крайней мере, я думала, что не был… О Боже мой, что же случилось с ним?

Тарек положил окровавленную, но ласковую руку мне на плечо.

– Не бойтесь, леди. Мы разыщем его, и если ему причинят вред, я убью похитителей собственной королевской рукой.

– Хороша помощь, нечего сказать! – завопила я. – Пусть все немедленно успокоятся и перестанут кричать! Он не мог бесследно исчезнуть. Кто-то определённо что-нибудь видел! Кто мог схватить его? Ибо я никогда не поверю, что он ушёл по собственному желанию, ни слова не сказав мне.