Текст книги "Последний верблюд умер в полдень (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Питерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

– Я не могу ходить в этом чёртовом наряде, Пибоди, – пробурчал он, проследив направление моего взгляда. Он пошевелил сандалиями, которые, казалось, были из кованого золота с загнутыми кверху носами.

– Но ты великолепно выглядишь, Эмерсон.

– Хммм…. Да и ты тоже, Пибоди, хотя я предпочитаю, чтобы ты была одета. И рад заметить, что ты хоть что-то носишь под халатом.

– Эмерсон, прошу тебя! – вспыхнула я.

Трудности с сандалиями вскоре удалось преодолеть с появлением нескольких занавешенных паланкинов вместе с дюжими носильщиками. Я ожидала, что Эмерсон заупрямится, как это, конечно, и случилось; но высказанное им замечание, когда он стоял и смотрел на темнокожих, мускулистых мужчин, вырвалось прямо из его благородного сердца.

– Их разводят для этого, – пробормотал он. – Разводят, как скот. Проклятье, Пибоди…

– Ничего не говори, Эмерсон. Я с тобой душой и сердцем. Но сейчас неподходящий момент для возражений.

Эмерсон неловко уселся в паланкин. Рамзес проворно прыгнул в другой, и там же устроился прислужник. Вместе со мной оказалась некая дама, которая ужасно раздражала меня, поскольку, пытаясь изобразить величайшее почтение, отказывалась сесть и всё время падала на колени – вначале на свои, затем на мои. Я украдкой подглядела между занавесками, что ноги носильщиков двигались в унисон; тем не менее, среди испытанных мной средств передвижения паланкин был не самым удобным. Как я и ожидала, нас несли дорогой, поднимавшейся от квартала знати к храму. Темнота наступила почти полностью; повсюду виднелись звёзды, будто алмазные украшения на груди ночи. В окнах богатых домов на склонах светились огни, но деревня выглядела так, словно её покрыли толстой чёрной вуалью. Клубы тумана плыли над ней, будто газовый шарф – над бархатной пелериной.

Я приложила пальцы к запястью и без удивления отметила, что пульс слегка участился. Неважно, подумала я; быстрое сердцебиение заставит кровь сильнее течь по венам. С нами обращались, оказывая невероятные честь и уважение, но это не давало никакой гарантии, что мы переживём ночь. Я снова вспомнила древних ацтеков Америки. И слегка изменила позу, чтобы острие ножа не покалывало кожу. Я воспользовалась возможностью спрятать его, когда надевала нижнее бельё.

Мы двигались вперёд. Я сопротивлялась робким попыткам моей компаньонки втащить меня обратно в приличествующее уединение; глядя из паланкина перед собой, я видела сквозь занавески очертания головы Эмерсона. Над скалами взошла луна – ещё не полностью, но в этом холодном, сухом воздухе её свет был достаточно силён, чтобы озарить серебристым сиянием сцену, и ни один учёный не смог бы сдержать себя при этом зрелище. Лунный свет над древними Фивами! Не величественные руины, пережившие века, но стовратный город в гордом расцвете, с не тронутыми временем дворцами и памятниками. Мимо проскользнул пилон ворот; ряд колонн, увенчанных головой Хатхор^[127], образовывали портик величественного особняка. Справа простиралась широкая лестница с лежащими сфинксами вместо балюстрады^[128]; над ней возвышались стены с вырезанными монументальными фигурами. Яркое красное сияние освещало нам дорогу. Я вытянула шею, чтобы лучше видеть, но передние носилки закрывали мне обзор, пока мы не поднялись почти на самый верх: близнецы-пилоны парили высоко в небесах, их раскрашенные фасады озарялись пламенем факелов. Не нарушая шаг, носильщики проследовали через двор, заполненный колоннами, будто в гипостильном зале в Карнаке^[129].

В этот момент увещевания моей спутницы достигли истерической высоты, и, так как мы проходили в опасной близости от некоторых колонн, я неохотно убрала голову. Когда же я отважилась выглянуть в следующий раз, лунный свет исчез. Мы находились глубоко в сердце горы, и, по мере того, как проходили комнату за комнатой и коридор за коридором, я поражалась невероятности достигнутого. Какие полчища рабов, какие неисчислимые столетия понадобились, чтобы свершить подобное?

Наконец процессия остановилась, и паланкины поставили на землю. Мне удалось выкарабкаться, хотя занавески этому и препятствовали.

По сравнению с тем, что я видела раньше, эта комната была довольно небольшой. Тканые портьеры покрывали стены; с одной стороны стояли вырезанные из камня скамейки, покрытые подушками. Носильщики подняли паланкины и удалились тем же путём, что и пришли. Женщины набросились на меня и принялись выпрямлять юбки и понадёжнее закреплять булавки в моих волосах, как горничные высокопоставленной дамы, готовящие хозяйку к государственному приёму.

Я оттолкнула их и подошла к Эмерсону, который стоял, положив руку на плечо Рамзеса. Он протянул ко мне другую.

– Твоя маленькая ручка замёрзла, дорогая, – поэтически произнёс он.

– Воздух холодный.

– Хм, да. Удивлюсь, если… – Он замолчал, когда по комнате разнёсся нарастающий бронзовый гул. Болтовня и смех прекратились. Наши сопровождающие сгруппировались по рангам: некоторые впереди, другие позади. Завесы на одном конце комнаты поднялись с помощью невидимых рук. Вострубил ещё один бронзовый удар, и процессия двинулась вперёд.

– Сейчас окажемся на месте, что бы там ни было, – весело заметил Эмерсон. – Я только надеюсь, что эти проклятые сандалии не заставят меня упасть. – Я сжала его руку.

Коридор, по которому мы шли, был широким, но коротким – не более десяти-двенадцати футов. В дальнем его конце находились другие завесы – такого тонкого льна, что сквозь них пробивался свет, и виднелась богатая вышивка, украшавшая их. При нашем приближении эти завесы раздвинулись. Эмерсон споткнулся, но удержался и пошёл дальше.

– Господи… – услыхала я его бормотание.

Я испытывала те же чувства. Мы стояли в самом внутреннем святилище храма – огромном, высоком зале невероятных размеров. Колонны разделяли площадь на три прохода; в торжественной тишине мы прошли вниз по самому широкому, центральному проходу, в изумлении глядя на то, что открылось нашему взору.

И сколь ни удивительным оказалось это зрелище, но оно не было абсолютно незнакомым, ибо храм был заложен по тому же плану, что и в Египте. После прохождения через ворота с пилонами и колонного двора мы очутились в святилище – обители богов, которым был посвящён храм. Чаще всего встречались изображения божественных семей, по три божества в каждой – Осирис с Исидой и их сын Гор, или Амон с супругой Мут^[130] и сыном Хонсу^[131]. В конце этого святилища в нишах стояли ещё три статуи, но не принадлежавшие ни к одной из здешних триад. Слева сидела женщина, увенчанная изогнутыми рогами и державшая у груди голого младенца – Исида, кормящая молодого Гора. Статуя выглядела довольно старой, поскольку изображение матери-богини характеризовалось тщательной отделкой, без признаков грубости типичной мероитической или позднеегипетской работы.

В правой нише лежал ещё один знакомый – окоченевший, мумифицированный Осирис, правитель Запада (то есть мёртвых), чьи смерть и воскресение давали надежду на бессмертие его поклонникам. Но третий член группы, стоявший в центре (что символизировало величайшую важность), не принадлежал к этой божественной семье. Он возвышался на добрых двадцать футов. Его высокая корона, украшенная двумя перьями, и скипетр, который он держал в поднятой руке, были из золота, украшенного блестящей эмалью и драгоценными камнями.

– О Небеса, это же наш старый друг Амон-Ра, – сказал Эмерсон так хладнокровно, как будто изучал статую, выкопанную из четырёхтысячелетней могилы. – Или Аминрех, как его называют здесь. Не так, как его обычно изображали, но демонстрирующий атрибуты Мина, обладающего огромным^[132]…

– Хватит, – прервала я. – О, Эмерсон, мне очень тревожно. Я уверена, что нас вот-вот принесут в жертву. Поклонники Солнца совершали человеческие жертвоприношения, и Амон…

– Прекрати эти глупости, Пибоди. Дрянные романы, которыми ты зачитываешься, размягчили тебе мозг.

Так подавляюще велики были размеры храма, что потребовалось немалое время, чтобы достичь места перед главным жертвенником – ибо это был жертвенник, зловеще окрашенный тёмными прожилками. Процессия остановилась; наши спутники отступили, исчезнув в рядах жрецов, заполнивших оба боковых прохода.

Я только тогда увидела кресла, стоявшие по обе стороны от алтаря, когда двое мужчин вошли и заняли их. Одним из мужчин был Тарек, другим – его брат. Я попыталась встретиться взглядом с Тареком, но он смотрел прямо перед собой с каменным выражением лица. Настасен хмурился; он был похож на угрюмого ребёнка.

Последовало долгое молчание. Эмерсон начал ёрзать; он не любит формальные обряды любого вида, и его обуревало желание пренебречь своим положением и рассмотреть барельефы и жертвенник как можно ближе. Что касается меня, я считала окружающее достаточно интересным, чтобы сдержать растущее нетерпение. Ни одна из божественных статуй древнего Египта не дошла до нынешних дней в первоначальном состоянии; все они были ярко окрашены, а некоторые детали – такие, как борода на подбородке Амона, державшие Осириса крюки и цепи – создали из отдельных кусков дерева или драгоценных металлов. Мои глаза привыкли к полутьме, и я увидела, что стена за статуями не пуста, как мне казалось, но пронзена несколькими проходами. Ниша, в которой стоял Амон, была глубже и темнее, чем две других. Прищурив глаза, я заметила там какое-то движение.

Наконец, молчание нарушили отдалённые звуки музыки. Пронзительный свист флейт смешивался со скорбным мычанием гобоя; журчание струн арф прерывалось негромким биением барабанов. Музыканты вошли из дверей в задней части святилища, за ними следовали облачённые в чистые белые одежды жрецы, чьи бритые черепа сияли в свете ламп. Муртек и Песакер шли бок о бок, и, хотя шаг Песакера был длиннее и твёрже, старик умудрялся идти с ним в ногу, хотя для этого ему приходилось каждые несколько шагов припускать рысью. Затем появилось настоящее облако белых драпировок – Служанки кружились в торжественном танце. Я пыталась сосчитать их, но постоянно сбивалась, поскольку они постоянно кружились и пересекались в сложных узорах. Их движения одурманивали; и так продолжалось, пока они не остановились перед жертвенником, создав некий водоворот из ткани. Лишь тогда я поняла: танец совершался вокруг одного человека, который сейчас сидел на низком табурете. Как и другие, он был полностью закутан в белое, но одеяния сверкали золотыми нитями.

Я описала последующую церемонию в виде научной статьи (чья публикация, к сожалению, будет задержана по причинам, которые я изложу ниже), поэтому не буду утомлять непрофессионального читателя подробностями. В некотором смысле (к сожалению, включающем жертвоприношение пары бедных гусей) она была напоминанием о том, как мало мы знали о подобных мероприятиях в древнем мире. Эмерсон крепко схватил Рамзеса, когда внесли гусей, но отдаю ему должное: он осознал тщетность протеста. Однако, если бы он смотрел на меня так же, как на Песакера, с явным удовольствием орудовавшего жертвенным ножом, я бы наняла дополнительных стражников.

После жертвоприношения группа жрецов стремительно развернула искусно вышитую огромную льняную простыню, которой они стали драпировать каменные плечи Амона. Я не видела, как им это удалось, потому что они работали за статуей; явно требовались леса или лестницы. Когда они вернулись в поле зрения, то вели с собой женщину, одетую богаче, нежели любая, которую я видала раньше, в платье из чистого плиссированного льна, и увенчанную, как королева. Песакер поспешил подойти к ней и подвёл её к статуе. Женщина обняла ноги и некоторые другие части тела Амона, а также сделала ряд жестов, чей смысл был исключительно понятен, но описывать их не стоит. Затем Песакер взял её за руку и повёл за статую, и больше мы её не видели.

Амону воздали должное, настала очередь Осириса и Исиды. Перед жертвенником выросла завуалированная фигура, воздев руки к небу. Вначале я не поняла, что в них находится, но, услышав звуки, доносившиеся одновременно с осторожным встряхиванием, я поняла, что это – систры^[133], своеобразные погремушки, инструменты, посвящённые богине Хатхор. Хрустальные чётки и бронзовые струны рождали мягкий музыкальный шёпот, будто вода текла по камням. Вошедшая потрясла систрами перед Осирисом, одновременно что-то напевая; та же церемония повторилась перед статуей Исиды. Служанки увенчали цветами головы обеих статуй, и затем женщина вернулась к своему креслу.

Откуда, спросите вы, я знала, что завуалированной фигурой была женщина? Несмотря на плотное покрывало, я заметила, что она была небольшой и изящной, а когда заговорила (несколько позже), голос не оставил никаких сомнений относительно её пола.

Вообще-то впервые мы услышали её голос, когда она обратилась с песней к богу – высокий, чистый голос; и было бы совсем хорошо, подумала я, если бы владелицу голоса должным образом обучили. Дрожащие завывания, сопровождавшие песню, снижали впечатление, но Рамзес казался совершенно потрясённым: я видела, как он наклонился вперёд, пристально вглядываясь.

Жрецы снова запрыгали вверх по лестнице и сняли накидку Амона, которую тщательно сложили – точь-в-точь, как горничные складывают простыню. Песакер сделал последний, почти небрежный жест уважения к статуе… а потом, с внезапностью, заставившей меня подскочить, обернулся и указал на нас.

Я не могла разобрать, что он говорит, но по страстному тону голоса и выражению лица полностью убедилась, что он отнюдь не предлагал возвести нас в ранг королевских советников. Моя рука сжала халат на груди.

– Успокойся, Пибоди, – прошипел Эмерсон уголком рта. – Нет никакой опасности. Поверь мне.

Уж если я поверила нубийскому Робину Гуду, то могла ли отнестись с меньшим доверием к собственному мужу? Рука упала вниз.

Когда Песакер закончил, поднялся Настасен, как будто для дальнейших комментариев; но прежде, чем он открыл рот, мы услыхали высокий, сладкий и достаточно настойчивый голос таинственной завуалированной дамы. Она говорила, размахивая руками, будто изящными белыми крыльями. Когда она закончила, никто не посмел возражать. Кусая губы от очевидной досады, Песакер поклонился, и все присутствующие удалились.

– Вот это да! – воскликнула я, обращаясь к Эмерсону. – Кажется, мы по-прежнему почётные гости. На самом деле я ожидала, что Песакер потребует предать нас смерти.

– Как раз наоборот. Он пригласил нас остаться здесь, в святилище храма.

– Да, – нетерпеливо добавил Рамзес. – И она – мама, ты слышала…

– Конечно, Рамзес, мой слух абсолютно нормален. Но, признаюсь, я не поняла, что она сказала.

Наши служители, болтая между собой, сопровождали нас к выходу. Осторожно шаркая ненавистными сандалиями, Эмерсон ответил:

– Язык религиозного ритуала часто сохраняет архаические формы. Выживание коптского наречия, на котором не говорили в течение сотен лет, в египетской христианской церкви – чтоб тебя черти взяли!

Последнее относилось не к церкви (по крайней мере, в данном случае), а к сандалии, слетевшей с ноги.

– Но мама, – сказал Рамзес, чуть ли не подскакивая от волнения. – Она…

– Ну да, – ответила я. Носильщики уже ждали; ворча, Эмерсон забрался в паланкин. – Она-Которой-Следует-Повиноваться – как и эта таинственная дама^[134]. Скрытая под белыми одеждами, ибо невероятная красота этой женщины воспламеняет страсть у всех, кто её увидел…

Голова Эмерсона внезапно появилась между занавесками паланкина. Он сильно хмурился.

– Ты опять цитируешь выдумки какого-то чёртова писателя, Пибоди? Залезай в паланкин!

– Но папа! – Рамзес чуть не кричал. – Она…

– Делай то, что тебе сказал папа, Рамзес, – перебила я и заняла своё место.

* * *

Обратный путь показался более длинным, чем путешествие в храм – возможно, потому, что мне не терпелось обсудить знаменательные события прошедшего вечера с Эмерсоном. Мы могли бы даже улучить несколько минут, чтобы остаться наедине, ибо Ментарит (или Аменит, кто знает) будет занята со своей хозяйкой, прежде чем вернётся к нам.

Однако ожидания не оправдались. Доставив нас в комнаты, носильщики удалились. В отличие от наших спутников. Эмерсон, который снял сандалии и нёс их в руке, обратился к близстоящим и резко заявил им:

– Спокойной ночи.

Они ответили улыбками и поклонами и не двинулись с места.

– Проклятье, – чертыхнулся Эмерсон. – Почему они не уходят? – Он настойчиво указал на дверь.

Жест был истолкован неправильно. Один из мужчин забрал сандалии из рук Эмерсона; двое других метнулись к нему и стали снимать украшения.

– Кажется, они готовят тебя ко сну, – объяснила я, пока Эмерсон отступал, как лев, загнанный в угол гнавшейся за ним стаей шакалов. – Это знак уважения, Эмерсон.

– Уважение… – прошипел Эмерсон, пятясь к дверям своей комнаты, преследуемый заботливыми слугами.

Я смирилась с необходимостью получить такие же знаки внимания от дам. Пока их руки ловко и почтительно двигались, лишая меня торжественного наряда, распуская волосы и облачая меня в самую мягкую из льняных сорочек, я говорила себе, что необходимо всесторонне приспосабливаться к различным обычаям, каким бы болезненным ни был опыт. Когда женщины уложили меня в постель, мне вспомнились средневековые ритуалы – молодожёнов к брачной постели сопровождали орды доброжелателей, многие из которых были в заметном подпитии, и все не скупились грубые шутки. Дамы, по-моему, не были пьяны, но хихикали, не переставая; и когда одна из них, вращая глазами, указала на дверь в комнату Эмерсона с серией чрезвычайно выразительных жестов, остальные снова завизжали и захихикали.

За дверью не было слышно ни единого звука, шторы оставались закрытыми. Дамы расположились рядом с моим ложем и выжидательно смотрели на меня.

Всё выглядело довольно забавно, но как же мне быть? Мой бедный Эмерсон не сможет выйти, пока они здесь. Я приподнялась и обратилась к белой завуалированной фигуре, сидевшей на привычном месте у стены:

– Ментарит, скажи им, чтобы они ушли.

Это разбило их сердца, но пришлось подчиниться. Ментарит ушла вместе с ними. Через мгновение занавесь дрогнула и отодвинулась в сторону как раз достаточно, чтобы позволить появиться голове Эмерсона. Его глаза медленно, настороженно осмотрели всю комнату. Затем, остановившись только для того, чтобы погасить единственную оставшуюся лампу, он подошёл ко мне.

– Как ты избавилась от них, Пибоди?

– Попросила Ментарит отправить их прочь. Видимо, она тоже из тех, кому следует повиноваться. А ты?

– Я отпустил их сам, – сказал Эмерсон с дьявольской ухмылкой.

– От них сплошное неудобство, согласна, но думаю, что они являются признаком повышения нашего статуса. Удивительно, не правда ли? Я полагала, что нас накажут, или, по меньшей мере, строго отчитают за вмешательство в наказание реккит; вместо этого мы стали ещё более почитаемыми персонами.

– Или внушающими страх, – продолжил Эмерсон. – Хотя это и кажется маловероятным. Увлекательная церемония, согласна?

– Да, безусловно. Я считаю, можно с уверенностью предположить, что сегодня вершился один из религиозных ритуалов, выполняемых через определённые промежутки времени, дабы почтить богов. Нас удостоили чести лицезреть его.

– Больше, чем привилегия, – задумчиво ответил Эмерсон. – С профессиональной точки зрения случившееся просто замечательно, но ещё более примечательным, на мой взгляд, является тот факт, что нас пригласили присутствовать.

– Но, вероятно, существовали и злодейские замыслы, о которых мы и не подозревали, – бодро поддержала я. – Может быть, Верховный жрец Амона надеялся таким образом заполучить нас и подвергнуть лишению свободы и неслыханным пыткам. Или, возможно, Верховная жрица Исиды строила подобные планы в отношении наших скромных персон. Но кто эта другая женщина, богато одетая, которая делала такие… такие неподобающие авансы статуе Амона?

– Очевидно, она представляла наложницу бога, – промолвил Эмерсон. – Я не мог разобрать её титул, хотя Песакер называл его несколько раз. – Он обнял меня и поцеловал в макушку.

– Верховная жрица Амона? – Я отклонила голову назад. Губы Эмерсона двигались по направлению к моему храму.

– Звучало совсем иначе. Другая леди, со всей запелёнутой свитой, была, конечно, Верховной жрицей Исиды. Обе могут быть дочерьми короля, что вызывает вопрос о том, какой реальной политической властью, в отличие от духовного сана, они обладают на самом деле. Как-нибудь я намерен написать на эту тему…

– Я уже начала писать… – пробормотала я.

– Мама! Папа!

Это был не крик о помощи из соседней комнаты. Это был проникновенный шёпот, прозвучавший совсем рядом с нами.

Каждый мускул в теле Эмерсона задрожал. Каждый мускул в моём теле отозвался болью, ибо его руки сжали меня, как стальные полосы. Я протестующе захрипела.

– Прошу прощения, Пибоди, – сказал Эмерсон, расслабивший хватку, но не зубы. Моя щека ощущала, как они сжимаются и скрежещут.

Я не смогла ответить. Эмерсон похлопал меня по спине и повернулся на бок.

– Рамзес, – прошептал он очень тихо. – Где ты?

– Под кроватью. Я искренне извиняюсь, мама и папа, но до сих пор вы не хотели меня слушать, хотя абсолютно необходимо, чтобы вы…

Матрасные пружины (ремни из плетёной кожи) скрипнули, когда Эмерсон приподнялся и подпёр подбородок рукой.

– Я никогда не давал тебе раньше крепкой взбучки, Рамзес, а?

– Нет, папа. Если ты чувствуешь, что моё нынешнее поведение заслуживает такого наказания, я приму его без обид. Я никогда не опустился бы до подобного трюка, если бы не чувствовал…

– Молчи, пока я не разрешу тебе говорить.

Рамзес повиновался, но в воцарившейся тишине я слышала его частое дыхание. Казалось, он был на грани удушья, и я искренне пожалела, что этот факт не соответствовал действительности.

– Пибоди, – произнёс Эмерсон.

– Да, дорогой?

– Когда мы вернёмся в Каир, напомни мне поговорить с директором школы Академии для молодых джентльменов.

– Я пойду с тобой, Эмерсон. – Теперь, когда первое потрясение миновало, я начинала понимать юмор ситуации. (Я славлюсь своим чувством юмора. Моя способность подшучивать не раз помогала мне и моим друзьям выходить из сложных положений.) Но раз уж он здесь, давай разрешим ему ненадолго остаться. Возможно, он внесёт какой-нибудь вклад в нашу оценку церемонии.

– Пусть остаётся, – мрачно заметил Эмерсон. – Разговор – единственный вид деятельности, которым я могу заниматься в данный момент. Ладно, Рамзес. Ты, по-видимому, подслушал наш разговор о жрицах.

– Да, папа. Но…

– Очевидно, жрицы Исиды решили, что мы должны остаться на наших прежних квартирах вместо перемещения на территорию храма. Верховный жрец Амона, который предлагал второе, был явно недоволен, но не стал спорить. Разве нельзя сделать вывод, что он хотел бы заполучить нас в руки жрецов, и что она отменила приказ, потому что чувствовала, что здесь мы будем в большей безопасности?

– Па… – сказал голос под кроватью.

– Можно утверждать и обратное, Эмерсон, – возразила я. – Мы были бы лучше защищены в храме. И, возможно, ближе к туннелю, через который должны бежать.

– Мама…

– Но оба мы согласны с тем, что две разные враждующие фракции борются за контроль над нашими ничтожными личностями?

– Не меньше двух. Даже если предположить, что Верховная жрица Исиды и Песакер держат стороны разных принцев, не забудь о моём посетителе. Он должен представлять третью сторону – народа.

– Не обязательно, – воспротивился Эмерсон. – Теория власти народа чужда такой культуре, как эта. Лучшее, на что реккит могут надеяться – правитель, сочувствующий их нуждам.

– Демократическое правление может быть чужеродной концепцией, но захват власти авантюристом – нет.

– Верно. В следующий раз, когда к тебе заявится Роберт Локсли^[135], можешь поинтересоваться его намерениями. Нам стоило бы немного поболтать со жрицей Исиды. Вот подходящая задача для тебя, Пибоди: исключительно учтиво засвидетельствовать своё почтение. Может быть, она намекала именно на такой визит, когда говорила…

– С ледяных вершин гор Гренландии! – Шёпот Рамзеса чуть не превратился в крик. – С коралловых берегов Индии^[136]!

– То есть? – оторопел Эмерсон.

Слова хлынули бессвязным потоком:

– Она не говорила об этом, папа, мама – она пела. Гимн. Когда она пела богу. Вперемешку с другими словами. «Будь славен, Амон-Ра, великий прародитель с ледяных вершин гор Гренландии, тот, кто пробуждает ребёнка в утробе матери с коралловых берегов Индии». Мама, папа – она пела это по-английски!

ОЧЕРЕДНАЯ МОЛОДАЯ ПАРА БЕЗ ПАМЯТИ ВЛЮБЛЁННЫХ!

Наш ответ на заявления Рамзеса оказался – без малейшего злого умысла – самым обескураживающим из всех возможных. Я подавила смех, уткнувшись в широкое плечо Эмерсона, а он ласково и терпеливо ответил:

– Вот как, мой мальчик? Ну, это не удивительно; все жрицы благородного происхождения, и, как нам известно, многие обучались английскому от Форта. Она, возможно, решила преподнести тонкий комплимент своему богу исполнением гимна другой веры. Или даже… знаешь, Пибоди! Может, это было задумано, как тонкий комплимент – признак того, что она о нас очень высокого мнения?

– Я ни на мгновение не поверю, что она пела что-нибудь подобное, – вставила я. Воображение Рамзеса сыграло с ним шутку. В странных завываниях этой музыки при желании можно было найти какую угодно мелодию.

– Уверяю тебя, мама…

– О, безусловно, ты убеждён, что слышал именно это, Рамзес. Чёрт возьми, – добавила я с растущим раздражением: игривость Эмерсона улучшила его настроение и вызвала к жизни некоторые тайные жесты, противоречившие прежним опасениям, – мы с папой были чрезмерно терпимы к твоему возмутительному поведению. Немедленно отправляйся спать!

Из-под дивана донёсся слабый скрежет. Рамзес пытался стиснуть зубы – одна из весьма трогательных попыток подражать собственному отцу и властелину. Но возражений не последовало, и исчезновение было столь же тихим, как и появление. Только тогда, когда слабый шорох занавески указал, что наш сын уже в соседней комнате, Эмерсон возобновил прерванные было занятия.

* * *

Наши сопровождающие вернулись на следующее утро, к крайней досаде Эмерсона. Как только мы закончили завтракать, он заявил о намерении посетить несколько значительных персон, в первую очередь – Муртека, а затем, если это позволено, принцев.

Если он надеялся ускользнуть от своих помощников, уловка не сработала. Господа последовали за ним по пятам из самой опочивальни. Он не вернулся, поэтому я пришла к выводу, что ему разрешили покинуть здание, и решила поступить точно так же.

Когда я предположила, что могла бы навестить Верховную жрицу, потрясение моих фрейлин дало понять, что я совершила недопустимую ошибку, даже подумав о подобном. Жрицы не развлекали посетителей и не покидали своего жилья – за исключением участия в религиозных церемониях. Я преисполнилась искренней жалости к бедняжкам; даже мусульманские женщины обладали большей свободой – они могли гулять в садах и даже выходить на улицу, если были надлежащим образом закутаны и имели сопровождающего.

– И те же правила для всех знатных женщин? – спросила я. – Все они в такой же степени являются узницами?

Меня поспешили заверить, что, во-первых, жрицы – не узницы, и, во-вторых, что жрицы подчиняются иным правилам. Другие женщины могли перемещаться куда угодно и как им заблагорассудится.

– И куда же они ходят? – спросила я.

О… в храм, друг к другу в гости, наносят визиты королеве и королевским детям…

После этих слов меня озарило. Я объявила, что тоже хотела бы навестить Её Величество, которую они именовали древним титулом Кэндис^[137].

– В моей стране, – добавила я, – все гости свидетельствуют своё уважение (дословно – приходят и кланяются) нашей Королеве. И поступать иначе является верхом невоспитанности (дословно – недостойным поведением).

После непродолжительного обсуждения дамы согласились, что это отличная мысль. Но процедура оказалась гораздо более сложной, чем я ожидала: каждый шаг пришлось обсуждать и доказывать. Должен ли кто-то прибыть раньше других, чтобы сообщить о нашем появлении? (Да, конечно.) Что мне одеть? (Мы оказались единодушны по этому вопросу: я была полна решимости отправиться в полном облачении и при оружии, и дамы полагали, что Её Величество хотела бы видеть моё необычное одеяние.) Как нам идти? (Остановились на компромиссе: женщины взяли паланкин, я шла пешком.) Может ли Рамзес сопровождать нас?

Рамзеса нигде не могли найти, так что вопрос решился сам собой. Дамы, похоже, решили, что это игра – вроде пряток – и потратили бы на поиски целый день, если бы я не объявила о намерении идти без него. Я не беспокоилась о его безопасности, так как он не мог выйти из дома. И потом, я уже неоднократно убеждалась, что без моего сына визит пройдёт гораздо спокойнее. Никогда не знаешь, что ему взбредёт в голову сказать. И вот мы двинулись в путь. Солнце стояло высоко, было очень жарко, но я не возражала, испытывая непревзойдённое удовольствие свободно шагать, глубоко дыша и озирая по пути достопримечательности. Скорее всего, и носильщики были довольны, ибо им пришлось соответствовать моему темпу, который, хотя и был достаточно быстр, но гораздо менее утомителен, чем их обычная рысь.

Вымощенная камнем мостовая содержалась в отличном состоянии. Группа маленьких темнокожих людей в одном месте занимались ремонтом; они пали на колени при виде стражников и оставались в таком положении, пока мы не прошли. По пути я мельком наблюдала за другими слугами, работавшими в садах. Часть склона была красиво заставлена террасами и благоустроена, но в других местах бушевали заросли сорняков и ежевики, среди которых, будто гнилые зубы, виднелись фрагменты разбитых стен. Я задала себе вопрос, признаки ли это миновавшей гражданской войны или результат сокращения численности населения и величины ресурсов. Некоторый спад был неизбежен, но удивительно, что эта любопытная культура сумела пережить столетия. Дни её изоляции сочтены, думала я с удивительным чувством сожаления. Рано или поздно её обнаружат – не одиночные странники, как мы с Уиллоуби Фортом, но наступающая волна цивилизации, обладающая оружием, против которого копья и луки бессильны. И что же тогда ожидает здешних жителей?

Резиденция Кэндис примыкала к храму с западной стороны – то самое впечатляющее здание, которое я заметила накануне вечером, и было, по сути, королевским дворцом. В связи с неопределённостью в отношении преемственности Её Величество являлась в настоящее время единственной обитательницей, не считая обычного нагромождения наложниц, слуг, придворных и прихлебателей. Я узнала от моих спутниц, что она – мать принца Настасена, а мать Тарека умерла, когда тот был ещё ребёнком.