Текст книги "Зеркало души (СИ)"
Автор книги: Элеонора Лазарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
– Ах, как давно я не испытывала такого уюта, не сидела с такой дружной милой компанией! – подумала я, оглядывая этих людей, ставших мне семьей во время моего странного перехода в этот мир. – Что бы я делал без вас, мои дорогие!
Генерал частенько поглядывал на меня и улыбался. Мне нравилась его улыбка, и очень хотелось прикоснуться и даже прижаться к нему. И ему тоже. Я поняла, когда он подавал мне посуду, при нашей уборке со стола.
Как же трудно сдерживаться, когда из тебя так и прет!
Прихватив мою ладонь, он поднес к губам:
– Спасибо.
И поцеловал пальцы.
Это все увидели и смущенно отвернулись, а я стушевалась:
– Не за что. Это Глаше спасибо и Иванычу. А еще и вам за всё, что вы для меня сделали.
Он посмотрел мне в глаза и ушел в комнату. Мы убрали со стола, и вымыли посуду. Глаша уже не прогоняла меня, только странно так смотрела, и Иваныч откашливался иногда. Поняв, что им надо побыть одним перед выходом того из дома, я прошла в комнату. Там разобрала постель, но спать не хотелось. Посмотрела на себя в зеркало и, увидев молодое лицо, даже рассердилась.
– Зачем тебе молодость, когда моя душа рвется к этому человеку. Если бы мы были равны! Хотя он тогда точно не обратил бы на меня внимание. Так что заткнись и терпи! Может, что и выйдет. Со временем.
Я села в кресло и задумалась, переваривая свои душевные сомнения. И как-то ненароком прислушалась – играли на пианино. Звуки распространялись по всей квартире и дошли до меня. Это были вальсы Шопена – легкие, сказочно красивые. Я выскочила из комнаты и прошла в столовую. Около раскрытой двери, подперев плечом притолоку, стояла Глаша, и приложила палец к губам, увидев мою прыть:
– Это он впервые за всё время, когда переехали, – сказала она тихо, склонившись ко мне. – Что с ним случилось?
– Не знаю, – пожала я плечами. – Но играет здорово.
Я постояла немного с ней, а потом пошла к пианино и встала сбоку. Мне очень хотелось посмотреть на его руки. Он увидел меня, подняв глаза и улыбнулся, таинственно так и, склонив голову, продолжил играть, чуть прикрыв веки. Я облокотилась о крышку инструмента и внимательно следила за его пальцами. Тонкие, длинные они ловко и плавно перебирали клавиши, и музыка Шопена охватывала меня и всех, кто мог её услышать. Мне не дано было музыкальной грамоты ни там, ни здесь, как я поняла, но чувство прекрасного не отменили в Небесной канцелярии. Я стояла, смотрела на генерала и была просто счастлива. По моей просьбе он исполнил и один из известных вальсов Штрауса. Подтянув к пианино стул, села рядом. Мы вспоминали известные произведения, и он иногда наигрывал мне, когда я своим жутким голоском пыталась изобразить мелодию. Он подсмеивался надо мной и играл коротко, будто исправлял мое соло. Глаша давно ушла, а мы все веселились и спорили, вспоминая произведения и композиторов. Он был в ударе! Играл и задавал вопрос – знаю ли. Я путалась или попадала с ответом. Нам было интересно вместе.
Но всё пришло к концу, когда большие тяжелые напольные часы, что стояли в углу пробили полночь. Закрыв пианино, он поцеловал мои обе руки и пожелал спокойной ночи. Мне так не хотелось с ним расставаться, что я даже скуксилась, но потом взяла себя в руки и ушла в комнату.
Ах, если бы я тогда знала, что мы долго не увидимся, я бы обязательно осталась у него в спальне. Именно сегодня!
Глава 16
Утренний завтрак я проспала и Глаша сказала, что хозяин запретил меня будить. Перекусила с ней на кухне. Потом переговорила о варенье. Она сказала, что будет ждать Иваныча с орехами, а я пошла переодеваться к выходу. Вручила мне ключ от квартиры и записку с домашним телефоном.
– Звони обязательно, – говорила она уже в дверях. – Если что, то Иваныч заберет тебя, откуда захочешь.
Я чмокнула её в щеку и побежала вниз по лестнице. Любопытной голове консьержке я крикнула: «Здрасьте!» и бросилась на выход.
– Всё! – выдохнула я, оглядевшись и прищурившись от яркого утреннего солнца.
У меня было радостно на сердце, а в душе пел соловей. Я – в Москве и, наконец, могу делать что захочу! Покрутившись вокруг себя пару раз, подпрыгнула и быстрым шагом пошла на метро. Там я купила в кассе билетик и прошла к контролеру. Женщина в синей форме работника Метрополитена, надорвала мой билет и я положила его в сумочку. Как рассказала Глаша, билеты надо хранить до конца поездки на любом виде транспорта. От частых проверок контролеров. Тогда всё было чрезвычайно строго.
С большими трудами добралась до института и еле нашла секретаря приемной комиссии. Там мне объяснили, где искать свой факультет и деканат. Там же можно было встать на учет в комсомольской организации, пока еще не определились с ячейкой курса. Я пробивалась через завалы ответов, пока не нашла нужный деканат и там, еле протиснулась через толпу таких же бестолковых абитуриентов, теперь уже студентов. Бледная высокая помощница декана, женщина лет тридцати пяти, сунула мне в руки отпечатанный в типографии на серой бумаге четыре листа, где были выписаны все предметы, преподаватели и часы учебы. Но всё будет начинаться только с октября месяца, так как нам, первокурсникам предстоит отправляться на сельхозработы уже с третьего сентября, сразу после первой общей лекции в аудитории номер такой-то. Там будет общий сбор и ответы на вопросы.
Я выскочила на улицу вся взъерошенная и расстроена:
– Как я забыла про студенческую «картошку»! Целый месяц! И попробуй не езжай! Тем более мне, кандидатке! Можно, конечно, сослаться на это положение, но потом аукнется, при зачислении. Придется экипироваться для тамошней работы, и…. «пилите Шура, пилите»!
В самых раздраенных чувствах присела на парапет и тут вспомнила, что надо встретиться с единственной знакомой – Машей. Только она в общежитии и как туда добраться, я не знала. Решила, что дождусь первого сентября и там с ней встречусь. К тому же она могла и уехать домой, ведь еще была целая неделя впереди. Я не хотела ехать, да и куда? Никого не знаю и к тому же времени нет совсем. Решила посидеть в парке, съесть морожено и осмотреться.
Здесь была старая Москва и в соответствии с этим – архитектура. Я пошла за угол, где стояла мороженщица с тележкой, как мне сказала девушка, в руке которой я увидела пару брикетов. Купила то, чем угощал меня Иваныч – «молочное» за два рубля. Ела прямо на ходу. Очень вкусно! В моем мире уже такого нет. Увы! Настоящее молоко или сливки и очень сладкое, как раз такое дети и любят. Пришлось после него помочить пальцы в ближайшем фонтане, так как прилично слипались. Выбрала себе недалеко находящийся книжный магазин и побрела туда. Решила пройти по окружности, чтобы увидеть всё, что может пригодиться в будущем, но тот был закрыт на учет. Тогда решила поискала кафе или ресторан, где можно было бы перекусить, но не нашла ни того, ни другого.
– Плохо, – вздохнула я. – Придется рассчитывать только на студенческую столовку или брать с собой бутеры. Еще неизвестно, что за еда там в институте. В конце концов, можно сообразить и пристроиться со временем. Чем-то всё же питаются здесь и студенты и преподаватели? Да-а-а… – протянула я, вздыхая тоскливо, – это не мой мир, где этих кафешек на каждом углу завались! Здесь нужно придумать.
Я шла по улице и мне навстречу шагали толпа, по виду которых, можно было определить кто местный, а кто приезжий, кто на работу, а кто отдыхает или в отпуске. Кроме того полно молодежи, которой было очень много у зданий ВУЗов. Одеты по-разному от деревенских платочков и носочков, до шикарных платьев и сарафанов неизменно приталенных, с удлиненным подолом до середины икры и широкими юбками «солнце-клеш» или «полусолнце». Большие воротники-шали, мягкие покатые плечи, без прежних прямых с подстежками. На головах средней длины волосы до плеч, с завивкой или волнистые, со шляпкой и перчатками в тон платья или отделки. На ногах неизменные босоножки или туфельки на небольшом каблучке. Но чаще попадались грубые туфли, сандалии или полуботинки темного цвета со шнурками. Еще плохо была развита легкая промышленность, еще только едва просачивались сквозь глухую стену СССР западная мода и товары. Как я потом узнала, заграничные «шмотки», как говорили на местном сленге молодые «стиляги» (от слова «стиль»), можно было купить в основном в спецотделах ГУМа или же в комиссионках, куда сплавляли привезенный товар МИДовцы, или спортсмены, а также все, кто бывал в заграничных командировках.
Я направилась в самый престижный, как мы говорим, магазин, недавно открывшийся в столице после реставрации – ГУМ. Меня поразила его архитектура. Бывшие Торговые ряды, переименованные при советской власти в Государственный универсальный магазин, находился на большой площади, рядом с Кремлем. Его многочисленные пассажи и яруса давили своей масштабностью и красотой отделки.
– Эх ты! – Крутила я головой, пытаясь рассмотреть махину под стеклянным куполом. – Тут бы мне прежней не хватило бы сил одолеть эти лестницы, мостки и переходы. Хорошо, что молодые ноги.
Тут было сложно купить что надо. Но я нашла-таки спортивный отдел и пригляделась к фирменному костюмчику из тонкой шерсти синего цвета. С капюшоном. Он был единственный и как раз мой размерчик! Но когда увидела цену – чуть не вывалилась в аут – пятьдесят рубликов!
– А что вы хотели, гражданочка! – сказала, высокомерно глянув на меня, смазливая блондинка продавец. – Импортный. Берите! Один остался.
Меня обуяла жила вместе со слюной вожделения. Уж очень мне он подходил, когда я увидела себя в нем в небольшой примерочной кабинке. Переодевшись, вздохнула и сказала, что беру. Так я купила свой первый наряд в СССР. А потом долго искала отдел с сумками. Мне необходим был саквояж для носки тетрадей и всего остального нужного советскому студенту. При подсказках, нашла и его. Там на сумки цены были и вовсе запредельные, но я всё-таки выбрала один портфель с замком светлого серого цвета. Он был небольшим, но емким, и цвет подходил для девушки. Кругом были черные, коричневые и с двумя замками, как у генерала. Не пожалела – тут тоже отвалила аж тридцатку. От стольника осталось двадцать и еще пару мелочевок.
И тут я решила познакомиться с продукцией советского дамского белья. О! Мое любопытство было удовлетворено! Во-первых изделия изготавливались из простого материла, без вискоза и нейлона, во-вторых жутких оттенков и размеров. Если лифчик мы подбирали по номеру груди, не обращая внимания на объем, так как его можно было вытянуть, то здесь либо у тебя стандарт по всем позициям, либо ушивай, товарищ! А трусы! Мама моя роди меня обратно! Из трикотажа, но их можно было до грудей натянуть. «Парус – порвали парус! Каюсь, каюсь, каюсь!» А расцветки – негры на пляжах Рио «оборались» бы от испуга! От грязно-розового до сизо-зеленого и бледно голубенького! Нет, нам такой хоккей не нужен! Будем искать! Советовали некоторые полазить по комиссионкам. А еще Глаша говорила, что есть какие-то спецотделы для высших чинов. Надо с ней почирикать!
Груженая покупками, уставшая и проголодавшаяся, вышла на площадь и тут же рядом присела на скамью. Оглядевшись, увидела таксофон или телефонную будку, и вспомнила, что могу вызвать Иваныча. Встала в очередь, заодно спросив, сколько стоит разговор. Сказали двадцатикопеечную монетку надо бросить. Её и не оказалось. Похлопала по карманам и тяжело вздохнула:
– Скажите, – обратилась я к впереди стоящей женщине, что объяснила о стоимости звонка, – не сможете мне рубль разменять?
Та пожала плечами и сказала, что мелочи нет, но может мне ссудить такую же монетку. Через долгих двадцать минут, я, наконец, вошла в будку и, опустив монету, набрала номер. Через три гудка услышала голос Глаши и попросила прислать к ГУМу Иваныча, на что она сказала, что ни его, ни генерала в доме нет, и что мне придется добираться самой.
– И они в командировку умотали, – подытожила она грустным голосом. – Так что бери такси и дуй сюда.
На вопрос, сколько туда будет стоить оплата проезда, она ответила, что если не хватит, то она спустится и доплатит. Я повесила трубку и спросила у стоящих за спиной граждан, где здесь стоянка такси. Мужчина, средних лет, в белой косоворотке, «вышиванке», похожий на запорожца с такими же вислыми усами махнул рукой в сторону. Я посмотрела и увидела несколько «Побед» и при них очередь из желающих.
– Опять очереди! – Скривилась я и встала в хвост за молодой парой с покупками в руках.
Такси подъезжали и уезжали, а я все стояла и стояла. Прошло еще полчаса, пока подъехало такси, и водитель, высунувшись в окошко, прокричал:
– Кто на Сокол?
– Я… я… – встрепенулась и бросилась к машине. – Мне на Песчаную. Можно?
– Садись, – кивнул тот, слегка усмехнувшись. – И мой пассажир тоже туда же. Повезло.
Уж кому повезло, я так и не поняла, сев на переднее сидение. Сзади сидел хмурый мужчина лет сорока, потный от жары, но в темном костюме и при галстуке. Он держал в руках пухлый портфель, прижимая его к себе, будто боялся, что его отнимут, и постоянно вытирал большим носовым платком свое мокрое лицо. Молодой парень лет тридцати сидел за баранкой авто и улыбался, искоса глядя на меня. Я сделала вид, что не понимаю его взглядов и молчала, глядя в переднее стекло или боковое окошко. Мне было интересно – он нас правильно везет или наматывает километраж. И по тому, как он ухмылялся, поняла – наматывает, гаденыш! Но уже не могла ни говорить, ни тем более ругаться, так как выдохлась и устала. А тут еще и новость, что генерала не увижу. На сколько он уехал и когда вернется, мне не терпелось узнать.
Меня довезли первой и водитель взял с меня двадцать пять рублей. У меня было двадцать два. Я сказала ему, что если подождет, но снесут еще три рубля, на что возразил пассажир, сказав, что ему надо срочно и он доплатит за меня. Таксист как-то презрительно улыбнулся и кивнул.
– Обдерет его как липку, тварюга! – подумала я, провожая взглядом машину.
Потом вздохнула и прошла в подъезд. На улице было очень жарко и поэтому прохлада помещения успокоила разгоряченную меня, и я медленно прошла мимо сидевшей за чтением консьержки. Та подняла голову и тут же опустила в книгу или газету, я не обратила внимания. Я была рада. Мне было не с руки еще отвечать на её вопросы, поэтому я быстренько поднялась и вставила ключ. Открыв двери, крикнула, что пришла и тут же увидела грустную Глашу.
– А наши мужчины оставили нас, Валюша. В командировку срочную уехали. Вот так. Мы теперь одни остались. Но ты не горюй, – увидела она мое скисшее лицо, – авось не пропадем. Теперь все же вдвоем. Сейчас будем кушать и пить чай.
Уже после обеда, она расспросила меня о моем походе и покупках и посетовала, что крупно потратилась. Подтвердила, что можно попросить генерала и тот сделает нужный заказ в двухсотый отдел ГУМа и там можно приобрести любые вещи. Я воспряла духом и решила подумать над таким отличным предложением. Но когда сказала ей, что с начала сентября уеду на сельхозработы в колхоз на месяц, та всплеснула руками:
– Еще чего! Без тебя обойдутся! Только этого нам не хватало!
– Я так не могу, – попыталась объяснить ей. – Тем более, что я комсомолка и кандидатка. А это распоряжение партии – приходить на помощь колхозникам собирать урожай. Как не пойти?
Она охала, крутила головой, призывала всех святых, но всё же остыла и взяла с меня слово, что собирать меня туда будет сама.
– Что ты знаешь о той деревне? Ничего, – рубила она рукой в воздухе. – Грязь. Сырость. Бездорожье и голод с холодом – вот что там увидишь. И куда ты со своим тщедушным телом и этими руками? Будешь простуженная, а руки в цыпках!
Кстати, я привела в порядок пальцы еще ранее, сходив к маникюрше. Сделано было прилично и не дорого. Как я видела, такой же маникюр был и у генерала. И мне это нравилось. Он не стеснялся держать себя в порядке, и его щепетильность в этом вопросе мне импонировала.
Мы варили варенье и закатывали его в банки, накрывая пергаментной бумагой и завязывая веревочками. На бумаге писали из чего состоит, чтобы не перепутал Иваныч, когда закладывал эти заготовки на полки в темной узкой кладовке, предназначенной для лыж, коньков и санок. Это зимнее снаряжение я видела ранее и понимала, что генерал пользуется ими, не отказывает себе в удовольствии зимних пробежек или катания. Я тоже любила этим заниматься в молодости. Потом как-то забросила. Думаю, что тело Валентины вспомнит и поможет мне на сдаче физкультурных зачетов в институте.
Письмо, которое мне передала Глаша, а скорее записка от генерала, гласила, что он постарается приехать к началу учебного года и отпраздновать его вместе со мной в ресторане. Что будет скучать и просит сфотографироваться, чтобы в следующий раз увезти с собой мое фото.
Я несколько раз перед сном читала его, и сердце мое сжималось отчего-то, словно чувствовало долгую разлуку. И даже больше.
Сложив его, засунула под подушку, сжав в ладони. Так и уснула.
Глава 17
Утром еле встала, разбитая и невыспавшаяся. Решила сегодня идти в Мавзолей, но вспомнив, что Иваныч говорил, что там тоже очередь через всю площадь, помотала головой и опять вытянулась на кровати. Ноги ныли, мышцы спины тоже. Решила сегодня не ходить, а советоваться с Глашей по подготовке к поездке «на картошку». Я в молодости отбывала такую повинность, но это было давно и других условиях: нас хорошо кормили, размещая в пионерском лагере, и возили в «пазике» на поля и оттуда. При том были и баня и развлечения. Что будет здесь, я не представляла, но судя по охам Глаши колхозы не современные, то есть ужасные, в смысле условий и работать там придется в жуткой обстановке: хОлода, дождей, десятичасового рабочего дня. Какая уж там будет кормежка, в худом колхозе, где не могут самостоятельно убрать урожай понятно – соответствующая. И так целый месяц?
Глаша советовала всё же не ездить.
– Вот приедет генерал, что я ему скажу? Не уговорила ребенка остаться в тепле? А ежели заболеешь? Он меня тогда со свету сживет!
– Ну, с чего ты такое взяла, – утешала я её. – Какое ему до меня дело? Чужая да и временно здесь. Спасибо – приютил и помог, как мог. Не собираюсь я ему доставлять еще хлопот. Как только сдам и зачислят меня тут же съеду. Не буду вас обременять.
– Это что ты такое надумала? А? Куда это ты съедешь? А как же мы? А генерал? Он же дышит тобой. Я же вижу. Как нас бросишь?
Она смотрела на меня с упреком, с каким смотрят на неразумное дитя, пытающегося уйти из родительского дома в никуда. А её слова о генерале были бальзамом мне на сердце. Я заулыбалась:
– Ладно-ладно тебе. Еще не скоро. Да и сдам ли все экзамены и зачислят ли меня – неизвестно. А то выгонят. Что буду делать? Поеду в свой Мценск к дяде с тетей. Славик же в армии будет. Вот я и замещу его.
– К родным кто же будет против. Только как же генерал? Он тебя уже не отпустит.
– Это почему? – прищурила я глаза, глядя на простодушную Глашу. Я её провоцировала, пыталась вывести на те мысли, которые она прятала.
– Да потому и не отпустит, что …влюблен. Вот.
Она сказала это и тут же прикрыла в испуге рот ладошкой, будто сболтнула какой секрет.
– Да, не может быть? – притворилась я непонимающей. – Что бы такой генерал и я провинциалка из глубинки? Нет. Выдумки это твои.
– Ага, – покивала она головой, – Иваныч тоже так думает. Только ты не хочешь замечать, а он страдает. Нешто нет у тебя к нему ничего?
Я улыбнулась и сказала, что сама влюблена в него, да не знаю, как признаться.
– Боязно. А вдруг он смеяться будет? Скажет, что это мои детские забавы?
– Ой, нет! – вскинулась она. – Мы-то видим с Иванычем, что он только и ждет твоих лет, чтобы сделать предложение. Вот узнаешь потом. Ах, как это замечательно! Наконец-то будет в доме полно деток и семейного уюта. А я-то, как буду при вас теплом пользоваться! Не прогонишь?
– Никогда! Честное комсомольское! – И подняла в руку в пионерском салюте.
Мы обнялись и дружно засмеялись. С этого дня мы стали с ней подругами, если такое можно придумать между семнадцатилетней и пятидесятилетней женщиной. Она по своей простодушной наивности быстро привязалась ко мне, при том ей было тяжело видеть мучения генерала, так как любила она его, как можно любить своего доброго барина, который не только обогрел в прошлом, но и сейчас дает и дом, и пищу, не требуя взамен ничего. Она же всей своей неистраченной теплотой привязана к нему и не видит без него своей жизни. Деньги, которые тот ей платит, складывает на книжку и еще даже ворчит, когда он дарит ей подарки ко всем праздникам и дням рождений. К тому же за много лет проживания рядом они стали одной семьей и не мыслили остаться в одиночестве или что-то менять в ней. А я вошла в их быт метеором, скорее меня туда ввел сам хозяин и предоставил всем осмотреться, привыкнуть и понять, сможем ли жить рядом. За небольшой промежуток времени я поняла, что они стали мне родными и я им тоже. Особенно генерал. Он всё больше привязывался ко мне, все труднее ему было держать себя в руках и теперешняя его командировка должна показать и ему и мне, что мы, что называется, нашли друг друга. Как будет дальше, я не знала, да и никто не знал, но тоска уже начинала понемногу одолевать меня.
Уже утром я почувствовала нехватку ясных внимательных глаз, тихого ласкового голоса и даже запаха его одеколона. Пустое место за столом раздавило меня и попросила Глашу, что буду есть вместе с ней на кухне, до тех пор, пока не вернется генерал. Она была рада и суетливо старалась сделать для меня вкусненького.
Мы договорились, что я буду по утрам уходить знакомиться с путями к институту и с самой Москвой, а к обеду возвращаться и проводить день дома. Так и поступили.
В Мавзолей я всё-таки попала, правда со второй попытки. В первый раз меня просто не пустили, так как подходил к концу лимит времени посещений. Красная площадь перекрывалась на это время, пока очередь желающих не пройдет в Мавзолей. Это было сделано, как рассказал мне говорливый молодой человек, с которым я очутилась в паре, когда добралась утром до Александровского парка, для того, чтобы не создавать толчею, и не дай Бог! кто-то влезет без очереди! Всё должно быть чинно, дисциплинированно. Человек за это время должен настроиться на торжественно-минорный лад и встретить образы вождей с должным патриотическим вниманием. Так что мы тихонько обменивались словами и шли в медленно шагающей очереди. Познакомились или скорее представились. Он оказался из Оренбурга, молодой инженер, работающий на заводе. Женат и имел годовалого сынишку. Здесь же в командировке по военной части. Так я узнала, что за Уралом довольно голодно, малолюдно и скучно. Когда-то во время войны туда перевезли некоторые заводы, и теперь сам город немного расцвел, наполнился жизнью, превратившись из провинциального захолустья в промышленный центр Южного Урала. А когда началась Целина, то и совсем помолодел старинный город приехавшей молодежью, но всё еще не так как хотели сами жители. Туда направляли на работу из центральных районов и даже давали путевки с хорошими перспективами и денежным содержанием. Уже на двадцатом съезде поднимался вопрос о заселении и поднятии жизнедеятельности востока страны на должный уровень. Пока же, как рассказывал этот парень, его семья жила в общежитии, питались исключительно с рынка и одевались, если только могли выбраться в Куйбышев или Москву. Вот и сегодня он вырвался лишь посмотреть Красную площадь и вождей, да прокатиться в метро, о чем его обязательно будут расспрашивать дома.
Так за рассказом, мы добрались до места нашего интереса. У входа в мемориал стояли на вытяжку солдаты в добротной форме, вычищенных сапогах до блеска, с винтовкой со штыком. Они стояли и даже, по-моему, не моргали, смотрели вперед и ни один мускул не дрогнул на их застывших лицах. Честно говоря, мне было жаль этих мальчишек, стоявших на жаре, ветре в непогоду также, будто окаменели враз, не реагируя и даже не вздыхая. Двухстворчатые двери были открыты и мы вошли в святая святых советского государства. Было прохладно и полутемно. Звучала тихая музыка. Спокойно двигалась по лестницам очередь. И я увидела наконец вождей, как говорили тогда – мирового пролетариата. Стеклянный саркофаг на постаменте, где лежали рядом две фигуры – одна в гражданском костюме другая в военном френче с наградами. Руки вытянуты вдоль туловища, а не как у всех усопших на груди. Рядом у стен большие венки из цветов. Их запах смешивался с запахом воска или похожего чего-то, который как-бы просачивался через траурные черные стены с развешанными красными флагами в наклоне, приспущенными. Обстановка и в самом деле была странной – то ли плакать, то ли радоваться, что они хоть и мертвы, но вот здесь перед нами. То что многие вытирали слезы, выйдя из мавзолея, я видела. Это были в основном в возрасте мужчины и женщины. Видимо они жили при вождях и ценили их заслуги. На лицах же молодых виднелась торжественность и какой-то задор, мол, теперь можно идти в бой – причастились.
Я же вышла с чувством удовлетворения и некоей усталости. Так на меня подействовала сама атмосфера, да еще и вид пустой площади с великим произведением искусства – собором Покрова или как величали его сегодня собором Василия Блаженного. Как только его не снесли во времена борьбы с царскими то бишь с церковными атрибутами!
Заглядевшись на разноцветные купола, я вспомнила Кедрина и его поэму «Зодчие», которую так любила:
– И уже потянулись стрельчатые башенки кверху,
Переходы балкончики, луковки да купола,
И дивились ученые люди: – Зане это церковь?
Краше вилл италийских и пагод индийских была…
Подойдя ближе, почти к самой ограде, я пыталась высмотреть через узкие оконца в разноцветной мозаике внутренности храма, его роспись, иконы.
– Был диковинный храм богомазами весь размалеван,
В алтаре и при входе и в царском притворе самом.
Живописной артелью монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело византийским суровым письмом…
Постояв немного, уже без своего попутчика, который ушел за покупками в ГУМ, я всё не могла отойти от ажурной решетки, вцепившись в неё, хотя на ней висела табличка «Руками не трогать!», но я себя уже не контролировала.
– И стояла их церковь такая – словно приснилась!
И звонила она, будто их отпевала навзрыд!
И запретную песню про страшную царскую милость,
Пели в тайных местах по широкой Руси гусляры!
Тут меня кто-то тронул за плечо и я оглянулась. Передо мной стоял молодой милиционер и улыбался:
– Гражданочка! – Козырнул он мне. – Плакатик для кого написан?
Он показал в сторону и вверх, туда, где был прикреплено предупреждение. Я охнула:
– Простите, не заметила!
– Ничего, – продолжил он с улыбкой. – Будьте внимательны.
Ещё раз козырнув, он помедлил, будто еще что хотел спросить, а потом козырнул еще раз и нехотя повернулся и ушел. Я, поняв его реакцию на меня молодую симпатичную девушку, скорее приезжую, раз стою здесь, усмехнулась и решила обойти храм по окружности. Честно говоря, даже не ожидала, что он небольшой по своим масштабам, скорее какой-то карманный, что ли, но такой милый, что захотелось забрать с собой, и поставить в зале для любования. Игрушечный какой-то. Очень красивый! Я мысленно поклонилась ему, а скорее мастерам, создавшим такое чудо и грустно усмехнулась, вспомнив поэтические строки из того же Кедрина:
– А над всем этим срамом, та церковь была – как невеста!
И с рогожкой своей, с бирюзовым колечком во рту,
Непотребная девка стояла у лобного места
И дивясь как на сказку, глядела на ту красоту.
Вот и я постояла, полюбовалась, вздохнула и потопала назад домой, где меня ждала Глаша.
