Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Глава 11

Добираясь до первой из скрытых деревень, Монах с Дуней болтали о разном. Препятствий им никто не чинил, недухи лесные ничем не выдавали свое скрытое присутствие рядом. Бжутка летела не спеша, задерживаясь над каждым распустившимся весенним цветком.

От свежего воздуха и усилий разыгрался аппетит, и Монах предложил Дуне поделить один из переданных Липовной млинов, мотивировав тем, что старушка ничего не узнает, а те, другие, и подавно.

Дуню возмутила такая беспечность. Заставив себя сдержаться, она заявила, что не сможет съесть и кусочка от этого угощения. Потому что это особенные поминальные млины.

– Поминальные? – не поверил Монах.

– Именно! Мы с тобой попали в… – Дуня прищурилась, что-то прикидывая. – Примерно в век десятый-тринадцатый?

– Не силен в истории… – повинился Монах. – Знаю лишь, что картошка появилась при царе-плотнике. Нам картошку не подавали. Здесь вместо нее – репа. Скорее всего до Петровской эпохи народу еще пилить и пилить.

– Вот-вот. В те времена блины считались поминальным блюдом. Липовна потому и передала их в сгинувшую деревню. Живых мы там не встретим.

– Главное, чтобы там не было русалок из омута, – передернулся Монах. – А остальное мне пока нравится. Не мог и мечтать о таком приключении!

Дуня промолчала, и он продолжил:

– Я много всякого навидался. Даже бабу Ягу, разделившуюся на три персоны. Клянусь, что не вру! – Монах приложил руку к груди. – Я тогда за лунным молоком охотился.

– Лунное молоко? Впервые слышу. Что это?

– Миф для дураков. Я повелся, а оказалось – пустышка. Зато я из той экспедиции гораздо более ценный подарок привез. Друга. Ерошку. С тех пор вместе холостякуем.

– И где он сейчас?

– Дома. Скучает, наверное. И я скучаю. Привязался к нему как к родному.

Дуня на это лишь вздохнула. Она тоже скучала по своим.

Разговор смолк. Задумавшись, они не заметили, как лес расступился в широкую проплешину, на которой расположилась первая из сгинувших деревень.

Небо здесь было другим – тускло-серым, без проблесков света. Нависнув низко над землей, оно словно впитало в себя все звуки, и Дуня слышала сейчас лишь свое, нетерпеливо отстукивающее сердце.

Права оказалась Липовна. Деревня почти канула во мхи. От домов остались только крыши, шляпками гигантских грибов торчащие среди поросших травой кочек.

– Погоди, – Монах придержал Дуню на границе. – Эта деревенька уже лет сто как исчезла. Стекла, которые ты ищешь, давно спрятали?

– Не знаю… может несколько месяцев… или лет…

– Значит, все вкруг – морок? Или домишки кто-то специально вколотил в землю? Не мизгирь ли?

– Не знаю! – Дуня поправила на плечах невесомое паутинное полотнище.

– Вот и я не знаю. В дома нам, боюсь, не попасть. Не получится найти вход.

– Но…

– Тшш! – вдруг напрягся Монах и шепнул почти беззвучно. – Не шевелись. Нас вычислили.

Но Дуня уже и сама увидела появившуюся рядом с последней крышей скрюченную фигуру. Бабу в полуистлевшей рубахе, с изъеденным коростой, ничего не выражающим лицом.

Упыриха! Навья!

В голове беспорядочно замелькали обрывки прочитанного в записях ведьмы. Более действенные способы борьбы с мертвяками, как то: надрезание подколенных жил, вбивание в сердце кола, отсечение головы. И способы попроще, способные временно отвлечь их внимание: рассыпание маковых зерен или крупы, съедание горсти земли с могилы, забивание мертвяку рта песком.

Все они были бесполезны сейчас в сравнении с лежащим поодаль обломком толстой ветки, и Дуня нацелилась ее подобрать.

Монах тоже не растерялся – неуловимым движением извлек из кармана складной ножик, но открывать его не торопился – упыриха не предпринимала попыток напасть. Задрав голову, она лишь жадно обнюхивала воздух, роняя на землю липкую черную слюну.

– Похоже, дамочка нас не видит, – с надеждой пробормотал Монах. – Хотелось бы обойтись без рукоприкладства.

– Зато чует! – Дуня не была так оптимистично настроена. – Уверена, что…

– Вот черт. – перебил Монах, кивнув в сторону. – Еще один перец нарисовался. Походу тут гнездо.

Недалеко от них на четвереньках замер мужик с ободранным до кости лицом. А за ним – еще несколько жутких в своей гротескности, плохо опознаваемых фигур.

– Я возьму на себя первого. А ты попробуй подтащить ветку.

– Не надо. Только нож испачкаешь… – Дуня уже приняла решение, сдернула с плеч паутинное полотно и сунула в корзинку, чтобы не потерять.

– Он у меня заговоренный. Не подведи, братишка! – примерившись, Монах метнул ножик в казавшуюся неуклюжей цель.

«Братишка» не подвел – воткнулся упырю точнёхонько в грудь. Вокруг раны собралась темная слизь, упырь рухнул на колени и после секундной заминки медленно пополз вперед. Остальные фигуры и баба в лохмотьях поковыляли за ним вперевалку, совсем как зомби в третьесортных ужастиках.

Заругавшись, Монах сам прыгнул за веткой, а Дуня воспользовалась моментом и бесстрашно шагнула навстречу мертвякам.

Липкий кружочек, скатанный мельником из живицы и трав она уже давно держала в кулаке и теперь раскрыла ладонь да, торопясь, зашептала:

Живица-защита,

туманом растекись.

Передо мной плотно сомкнись.

Незримой тенью вокруг тела обернись,

Чтобы не видели меня

Упыри да навьи,

Не чуяли, не слыхали,

Запах мой не вдыхали.

Аминь. Аминь. Аминь.

Комочек на ладони раскалился. Резко запахло скипидаром. И чем-то еще – дымным, горьковатым. Воздух вокруг Дуни задрожал, сделался мутно-рыжим и тягучим. Фигуры упырей увязли в нем, постепенно исчезая.

Монах снова чертыхнулся, и Дуня успела схватить его за руку, прежде чем мир канул в наведенный туман.

– Неплохо сработано! – после паузы похвалил Монах. – Но как мне теперь забрать свой нож?

– Новый купишь. Не мешай! – Дуня принялась вслушиваться в зависшую тишину, пытаясь почувствовать в ней бжутку.

Где-то впереди мелькнуло размытое желтое пятно, донеслось едва различимое: «Жууххх, жуууж… жууу»

Дуня ухватилась за этот звук и осторожно потянула к себе.

Когда чуть позже Монах попросил описать, как она смогла обнаружить пчелу – беспечно отшутилась, потому что и сама толком не понимала этого.

После того, как толстенькое тельце бжутки зависло рядом, Дуня представила, что набрасывает ей на лапку невидимую нить, завязывает потуже на узелок и, ухватившись за другой ее конец, дергает, побуждая пчелу к движению.

– Проведи нас во вторую сгинувшую деревню! – просьба прозвучала как приказ.

Бжутка сердито жухнула и исчезла среди пелены. Дуню резко поддернуло следом, и она едва успела крикнуть Монаху, чтобы не отпускал ее руку.

После стремительного перелета они приземлилась у похожей проплешины, только домов здесь было всего три. От почерневших изб с крытыми соломой крышами тянуло нежилым, распахнутые двери перекосились, по бревнам липкими пятнами расползлась гниль, в маленьких окошках уныло висели обрывки защитной пленки.

– Добро пожаловать к портуну… – выдохнул Монах Дуне в затылок.

– Или к ведеме-росомахе… – пробормотала Дуня, напряженно вглядываясь в кажущуюся спокойной картинку.

– Что говорит твое чутье?

– Пока ничего…

– В таком случае предлагаю поближе познакомиться с местностью. – Монах было шагнул к домам, но Дуня вцепилась в его куртку и удержала.

– Не советую соваться туда без защиты!

– Да ладно, принцесса. При случае применим царь-траву. Нужно было ее и тем упырям показать, да я затупил малость. Такой ножичек потерял! Боевого товарища, между прочим.

Непринуждённо болтая, Монах лениво ощупывал взглядом проплешину и в одном из окошек заметил притаившуюся тень.

– Ты видела? В избушке справа?

– Да. Доставай ладанку. Зажми ее в руке. И не мешай мне… – шепнула Дуня, встряхивая извлеченное из корзинки паутинное полотно. Когда невесомая ткань расправилась в широкую полосу – набросила ее на голову Монаху и, поднырнув, встала рядом, зашептала сам собой появившийся в голове заговор:

– Куда пойду – там всех проведу.

Любому очи отведу.

Зрячего послеплю,

Говорливого понемлю,

Полотном нас закрываю,

Непроглядом сберегаю.

Чтобы ведьмаки не повидали,

чтобы ведьмы не прознали.

Следов наших не увидали.

Аминь. Аминь. Аминь.

В отличие от прошлого раза визуально ничего не поменялось, но появилась внутренняя уверенность, что все сработало как нужно, и теперь можно подойти к домам.

Полотно на всякий случай Дуня прятать в корзинку не стала, и первая направилась к избенке, в которой заприметила тень. Монах попытался ее обогнать, но Дуня отпихнула его назад. А когда он вознегодовал на такую бесцеремонность – пригрозила, что нашлет столбняк.

– Ты меня пугаешь, принцесса. Я… – попытался отшутиться Монах, но Дуня взглянула выразительно, и он заткнулся.

Возле заброшки накатила не пойми откуда взявшаяся сонливость.

Монах принялся тереть глаза, раззевался, и Дуне пришлось ткнуть его кулаком под ребра, чтобы хоть как-то взбодрить.

– Не поддавайся! Это из-за портуна. Он нас потерял, больше не видит и не слышит, но воздействовать может – через сон.

– И чтооо… – Монах отчаянным усилием подавил зевок. – Никогда не чувствовал себя так погано! Может, дадим по нему залпом из царь-травы?

– Прибережём ее на крайний случай. Корень может сработать только один раз.

– Серьезно? Епимах Василич…

– Один раз! Корень может вместить в себя только одну сущность. Сначала развеивает её в пыль, а потом впитывает остатки. А у нас еще встреча с росомахой.

– Я и забыл про нее… – Монах ущипнул себя за шрам. – Да что ж такое-то! Все вокруг плещется как вода… и русалки… красивые… зовут…

Он плюхнулся на подгнившие доски ступеней, едва не задев головой выступившего из темноты портуна.

Колдун был стар и дряхл. Белые как у вареной рыбы глаза смотрели сквозь Дуню и не видели. Но он явно почувствовал что-то и, вытянув перед собой костлявые руки, начал медленно ощупывать воздух и выдавливать из безгубого рта глухие согласные звуки:

– Впкт… Цшх… Ксщ… ксщ-щ-щ…

Глаза завращались в орбитах, колдун захрипел все громче и яростнее:

– Шкс…впкт… ксщщщ!

Земля поехала в сторону, но Дуня успела ухватить Монаха за воротник куртки и рвануть к себе. Упала и сама, и пока он барахтался и бормотал про водяного, потащила прочь от творившего заклинание портуна.

Когда завернули за дом, наваждение спало, Монах ошалело уставился на Дуню.

– А где все? Где русалки? Они такие были… такие… – он обозначил руками их формы и выругался. – Хорошо же меня накрыло! Это портун постарался?

– Бабник! Как ты мог! – разочарование Дуни было так велико, что она едва сдержалась, чтобы не высказать Монаху все, что о нем думает. Но вовремя прикусила язык. Кто она такая, чтобы возмущаться и ревновать?

– Так что портун? – Монах проигнорировал ее порыв.

– Колдун попытался нас усыпить и добить заклинанием… – нехотя призналась Дуня и огорошила его встречным вопросом. – Сколько ты весишь?

–??? Где-то… в районе восьмидесяти…

– Я думала больше. – Дуня продемонстрировала распухшие пальцы со сломанными ногтями и внезапно побледнела. – Корзинка! Она осталась там!

– Сейчас принесу, – встряхнувшись, Монах осторожно двинулся вдоль стены, а из-за угла навстречу ему шагнула тощая пошатывающаяся фигура портуна. В руках у колдуна была веревка, свернутая как ковбойское лассо.

Колдун зашипел, и веревка метнулась к Монаху, но по счастью промазала.

Что произошло дальше, Дуня почти не осознавала.

Глаза затянула пелена. Ладонь зажгло.

Обнаружив, что стоит перед портуном, с силой ударила его в тощую грудь, сконцентрировав в кулаке всю мощь колдовского заряда.

Старик рухнул на землю кулем. В груди противно заклокотало.

Дуня едва успела отпрыгнуть – и из колдуна исторгнулся переплетенный клубок из гадов и жаб. Подхвативший веревку Монах с проклятьями исхлестал их в лохмотья, упустив лишь парочку.

– Достаточно! Хватит! – Дуня постепенно приходила в себя. – Он… кажется… он больше не опасен.

– Ты полна сюрпризов, принцесса, – Монах смотрел настороженно. – Что это за техника?

– Энергетическая практика «Открытый кулак».

– Я в восхищении! Научишь?

– Нет. – чтобы скрыть растерянность, Дуня склонилась над лежащим неподвижно портуном. Не признаваться же Монаху, что все произошло спонтанно, и она была лишь инструментом в этой борьбе, а не направляющей силой.

– Родовая память сработала, – самодовольно промурлыкал внутренний голос. – То ли еще будет!

– Заткнись, – приказала голосу Дуня и лишь махнула рукой в ответ на возмущение Монаха, принявшего этот посыл на свой счет.

После мощного колдовского вброса накатила сильная слабость.

От всплывшего в памяти голоска Марыськи захотелось разрыдаться.

«Это ты переколдовала, хозяюшка. Попей молочка – и оттянет»

Как же ей не хватало сейчас заботы и поддержки дорогих сердцу существ! Не хватало их разговоров. Ворчания. Посиделок у печки.

Раскисшая от жалости к себе Дуня, не сразу поняла, что Монах поднял ее на руки и куда-то несет.

– Отпусти… зачем…

– Дождь начался. Не чувствуешь?

И Дуня тотчас ощутила, как на лицо брызжут редкие холодные капли.

– Переждем в доме. Может удастся протопить печку. Тебе нужно сбросить в нее негатив.

– Откуда знаешь?

– Знакомая ведьма рассказывала. Кто-то закапывает послед от колдовства в землю на погосте, кто-то топит, а кто-то сжигает в огне. Воды здесь точно нет. Погоста вроде тоже. Остается печь.

– А… портун?

– Его бы тоже прикопать, но что-то не хочется. Сейчас вернусь и перевяжу той веревкой. Чтобы не побеспокоил пока мы здесь.

– Я его?

– Да. И спасла нас. Если б мог – я сделал бы так же.

Оставив Дуню в крохотной запущенной комнатенке, Монах ушел.

Осмотреться сил не было. Привалившись к стене, Дуня впала в полузабытье. Перед глазами зависло искаженное шоком лицо портуна, в голове бубнило без пауз и всхлипывало: «яубилаегояубилаяегоубила…»

Странные всхлипы вернули Дуню в действительность и заставили прислушаться.

Тоненький срывающийся голосок доносился откуда-то снизу. Так мог плакать только ребенок, крохотное беспомощное существо.

Позабыв обо всем, Дуня принялась искать вход в подпол. Разгребая пыль и расшвыривая попадающее под руку старье, довольно быстро наткнулась на плотно утопленную в доски крышку и попыталась ее открыть. За этим занятием ее и застал Монах. Без лишних вопросов, мягко оттеснил в сторону и рванул крышку вверх. Из открывшегося лаза резко потянуло сыростью и дохлятиной, и голодный желудок немедленно отозвался на это спазмом.

Голосок продолжал стенать, не обращая внимание на их возню. Монах тоже услышал его и, показав Дуне, чтобы оставалась на месте, полез в глухую вонючую темноту. Послышалось чертыхание и грохот. И следом – тихий испуганный писк.

– Что там? – шепнула Дуня через ладонь, пытаясь хоть как-то отгородиться от вони.

– Не что, а кто! – подтянувшись на руках, Монах тяжело плюхнулся рядом и извлек из куртки крошечный трясущийся комочек.

Дуне показалось сначала, что это котенок, но потом она разглядела вытянутую мордочку, смахивающую на козью, с розовыми пенечками-рожками и таким же пятнышком во лбу. В золотых глазах застыли слезинки, шерстка свалялась от грязи. Оказавшись у Дуни на руках, малышка вжалась в нее подрагивающим тельцем и, глубоко вздохнув, затихла.

– Там еще пятеро таких же как она, и, наверное, мать… – Монах отер лицо рукавом.

– Так что же мы сидим! Нужно их вытаскивать!

– Поздно… взрослая особь прикована к стене. Уже начала разлагаться. А рядом вповалку – эта мелюзга… Печальное зрелище…

«Поздно… Разлагаться… вповалку…»

Слова застряли горле, Дуня силилась вдохнуть и не могла.

– Мне… нужно… подышать… – не отпуская комочек, она поползла к выходу, и Монах бережно подхватил обеих и вынес под тихо накрапывающий дождь.

Холодная свежесть постепенно прояснила голову. Разглядывая задремавшее существо, Дуня медленно водила пальцем по шерстке, очерчивала такой знакомый овал пятнышка, трогала маленькие отростки рожек.

Этого не может быть. Нет, конечно же нет! Она не могли повстречаться через столько веков! Марыська просто похожа на эту кроху. Они с ней одного рода-племени.

– Заметила сходство? – Монах подставил ладони под дождь, и когда в них собралось немного влаги, понес к малышке, чтобы попила.

– Она как Марыся…

– Марыся! Марыся! – прочирикало существо, бросив пить и смешно наморщив меховую мордочку.

– Ты еще и разговаривать умеешь? – Монах легонько постучал пальцем по бархатистому носу, и кроха попыталась его куснуть.

– Интересно, как они попали в подвал?

– Какая теперь разница. Главное, что мы ее спасли. Ты ее спас! – Дуня почесала малявку между рожек и спросила Монаха про корзинку.

– Собираешься забрать ее с собой?

– Конечно!

– Надеюсь, не в Замошье? Это может повлечь радикальные изменения в нашем мире.

– Знаю. – Дуня слегка покачала малышку и вздохнула. – Отличным вариантом стала бы мельница. Вот только у меня такое чувство, что туда мы больше не попадем.

– Значит, отнесем в Пергу. Оставим Агаше. Она девка добрая, вырастит малявку как родную.

Словно понимая, что речь ведется о ней, козочка сонно щурилась то на Дуню, то на Монаха, и маленький хвостик приветливо подрагивал.

– Поспи, – Дуня не удержалась и чмокнула ее в замурзанное рыльце. – Все будет хорошо. Ничего не бойся. Мы отнесем тебя в безопасное место.

– Хватит рассиживаться. – Монах встал и деловито огляделся. – Вы побудьте здесь, а я пробегусь по домам, поищу что-нибудь интересное и твои стекла заодно.

– Их здесь нет, – уверенно заявила Дуня. – Я бы почувствовала.

– Все-равно пробегусь. Мало ли. – не дожидаясь ответа, Монах заскочил в дом портуна.

– Не задерживайся, – крикнула ему в спину Дуня. – Я сильно наследила здесь. Мизгирь теперь знает, где нас искать…

– Я быстро! Ты не успеешь сосчитать до десяти…

Но считать Дуня не стала. Поглаживая по шерстке притихшую козочку, задумалась о случившихся в своей жизни переменах, и о малышке, что спокойно сопела рядом.

Глава 12

Осмотром домов Монах остался разочарован.

В деревне портуна не нашлось ни одной занимательной необычной вещицы, лишь отвратительные атрибуты порочного колдовского ремесла: засушенные лягушачьи шкурки и змеиные головы, плохо выпотрошенные трупики неопознаваемых уродцев размеров чуть больше мыши, связки из звериных клыков и когтей, мумифицированная кисть человеческой руки, вырванный у кого-то с мясом четырехсуставчатый синий палец, несколько ножей с ржаво-бурыми пятнами на лезвиях и непонятыми знаками, выцарапанными на костяных ручках.

Ножи Монаха заинтересовали, но брать их в руки он не стал. Колдун запросто мог заговорить их на порчу, не зря же прослыл среди местных портуном. После мощного Дуниного удара он впал в прострацию и только гудел неразборчивое на низкой монотонной ноте. Заподозривший неладное Монах заткнул ему рот засаленной тряпкой, валявшейся среди хлама, и скинул в подпол. Веревки разматывать не стал, наглухо захлопнул крышку и притоптал ее для надежности:

– Без обид, дедуля. Бывай. Кесарю, как говорится – кесарево.

Пока Монах возился с портуном, Дуня уложила козочку в корзинку и прикрыла сверху паутинным полотном. Ей было важно спрятать малютку от мизгиря. Скрываться самой больше не имело смысла. Все равно она выдала себя чарованием. Дуня почти уверилась в том, что встреча с мизгирем неизбежна. И произойдет она в последней из сгинувших деревень. Она и боялась ее, и ждала – любопытно было посмотреть на своего дальнего родственника. Ведь если Евдокия ее праматерь, то мизгирь – праотец!

Об этом она откровенно сказала Монаху, великодушно предложив подождать ее возвращения здесь.

– Я, может, бабник, но трусом не был никогда. – Монах мрачно оглядел Дуню. – Я в деле. И не спорь! Ножа нет, но корень аконита остался. Если что-то пойдет не так – используем его.

– Мизгиря убивать нельзя. Он слишком значим для этого мира.

– Боишься эффекта бабочки Брэдбери?

– Боюсь. Нам нужно вернуться домой. Если здесь что-то изменить…

– Понял. Не дурак, – скривившись, Монах почесал шрам. – Давай валить из этого стремного места. Ищи свою пчелу-переростка.

Послушно прикрыв глаза, Дуня представила упитанное толстенькое тельце пчелы и позвала ее к себе.

Бжутка появилась с противоположной стороны проплешины – зависла в воздухе между стволов, неистово трепеща крылышками и ближе не подлетала.

– Она издевается? – Монах поднял корзинку с посапывающим ценным грузом. – Может, испугалась чего-то?

– Сейчас узнаем, – Дуня побежала к пчеле.

– Не так быстро, прин… – голос Монаха неожиданно оборвался.

Обернувшись, Дуня увидела лишь стену из белесой дымки, за которой остался и Монах с корзинкой, и лес, и дома второй сгинувшей деревни.

– Ты об этом хотела предупре… – договорить Дуня не успела.

Бжутка тоже исчезла, оставив Дуню в одиночестве посреди тумана.

Стало очень тихо, и как-то мертво.

Бежать было некуда. Да и зачем?

Дуня уже знала, кто сейчас придет.

Мизгирь не захотел больше ждать. Нашел ее первым.

Ведьмино чутье подсказало, что делать: Дуня содрала с себя пижаму, торопясь, принялась выворачивать наизнанку. Переодевшись, поменяла лапти на ногах, непослушными пальцами дернула за косу, пытаясь ее расплести.

– Круг! Очерти круг! Очерти круг! – вопило в голове. – Нужен защитный круг! Скорее!

Рухнув на колени, Дуня принялась чиркать по земле особенным ногтем на мизинце, постепенно вращаясь противосолонь. Подкрепляя действие словами, бормотала-просила, обращаясь к неведомой силе:

– Батюшка-моро́к,

явись на порог!

Скинь на глаза ворогов моих ночку,

наведи на них оморочку.

Правда-матушка, спрячься, усни.

Кривду-матушку вперед себя пропусти.

Чтобы прямое покривила, кривое распрямила.

Очи моим ворогам замстила.

Сомкнув линию, Дуня чиркнула себя тем же ногтем по запястью, капнула кровью и зааминила заклинание. Вытянувшись в струнку на небольшом защитном пятачке, стала ждать неизбежного.

Ее решительность, уверенность и отвага растворились в тумане, исчезли, как и Монах с бжуткой.

Дуня чувствовала себя сейчас маленькой девочкой, оставленной один на один с ночными страхами.

Теперь желание увидеться с мизгирем казалось ей опрометчивым и глупым.

Сколько еще придется простоять вот так в ожидании чудовища?

И когда оно придет – что потом⁇

Совсем рядом негромко прозвенел колокольчик.

Едва различимо впереди взблеснуло золотистым.

Свет прорвал туман, и перед Дуней появилась умиротворенная картинка – зыбка с примотанным к одной из веревок подтренькивающим колокольчиком, горящая лучина, торчащая из стены и женская фигура в сарафане и платке. Дуня уже видела ее раньше – в зеркале, через которое попала в этот мир.

Это была ее тезка, ее прародительница. Евдокия. Добровольно отправившаяся к мизгирю и превратившаяся в богинку!

Склонившаяся над люлькой Евдокия пела. Каждое слово отчетливо звучало в тишине, но общий смысл ускользал от Дуни.

Очеп поскрипывал. Зыбка колебалась. Голос лился плавной рекой, гипнотизируя и погружая в сон.

Голова потяжелела. Стала клониться на грудь. Пошатнувшись, Дуня все же устояла в круге и принялась себя щипать, пытаясь отогнать сонное наваждение.

Богинка замолчала.

Выпрямилась, словно прислушивалась к чему-то.

Сейчас она обернется и увидит ее. И если прошлое сойдется с настоящим, произойдет сбой…

– Не смотри! Не смотри! Вам нельзя встречаться! – внутренний голос пытался вывести Дуню из оцепенения.

Дуня зажмурилась, понимая, что это не поможет. И в этот момент в зыбке захныкало.

Богинка снова склонилась над люлькой и начала ее колыхать.

Кажется, она опять запела, но туман наполз на картинку, смазывая линии и приглушая звуки.

Дуня попыталась прощупать пространство, попыталась позвать бжутку, но мешал защитный круг. Простояв еще некоторое время, Дуня почти решилась покинуть его, но туман засветился красным, и из него шагнуло огромное, мохнатое, восьмиглазое!

На саблевидных клыках-хелицерах желтыми каплями застыл яд, ноги-щупальца, слишком тонкие для грузного тела, потянулись было к Дуне и резко сдали назад. Наткнувшись на защиту, паук не спеша двинулся по кругу, волоча за собой толстую нить паутины.

Дуня поворачивалась вслед за ним, отстраненно наблюдая как липкие волокна наслаиваются одно на другое, прилипают к невидимой преграде, постепенно скрывая от нее мизгиря.

Шшшууу-шшшыыы… Шшшууу-шшшыыы… – шипело и потрескивало снаружи. – Шшшууу-шшшыыы… Шшшууу-шшшыыыыы…

Нити врастали в защитные стены, расползались по ним как стебли растения-паразита. И Дуня физически ощущала, как стены постепенно слабеют, начинают сминаться под плотным слоем паутины.

Еще немного – и мизгирь сможет добраться до нее. Или предпочтет оставить внутри кокона? А потом по капельке выпьет жизненную силу.

Нужно что-то делать! Нужно попытаться защититься от монстра!

Но все, что Дуня могла сейчас – покорно ждать и следить за плавным движением нити.

– Принцесса! Держись! Я идууу!

Дуня подумала, что у нее начались галлюцинации, но туман позади мизгиря всколыхнулся. Монах выпрыгнул из него прямо на спину чудовища и с размаха вонзил нож в один из восьми выпученных глаз.

Красный свет мигнул и потух.

Мизгирь осел на задние ноги.

Последовал новый удар.

И еще один. И еще.

Монах бил паука по глазам до тех пор, пока в тумане не растворился последний отблеск красного света. Когда он погас – мизгирь распластался на земле. Конечности заскребли по ней в тщетной попытке поднять мощное тело.

– Ты как? Дуня? Слышишь меня? – лезвие ножа с треском вошло в паутину. Принялось рвать и кромсать. – Дуня! Ответь мне! Принцесса!

Он кричал что-то еще, но Дуня не могла произнести ни слова в ответ.

Лишь протянула руку навстречу Монаху, и он проволок ее через освободившийся проход мимо поверженного мизгиря, мимо серых мохнатых пауков, суетящихся вокруг своего хозяина.

Если бы Дуня обернулась, то увидела бы как паук превратился в раскинувшегося на спине крепко сбитого, бородатого мужика в кафтане. Разглядела бы жуткие, искривленные страдальческой судорогой младенческие личики его помощников. Но она смотрела только вперед – на оседающий хлопьями туман, на обнажающиеся деревья леса и одинокий дом перед ними.

Их перенесло в последнюю сгинувшую деревню. И мизгирь с помощниками остались где-то позади.

– Думал, не выберемся… – Монах принялся обтирать лезвие ножа о траву, и Дуня заметила, как сильно трясутся его руки.

– Ты… убил его⁇ Убил⁇ – пробормотала она вместо благодарности. – Зачем⁇ Я же говорила!!

– Понадобилось – и убил бы! – в голосе Монаха прозвучал вызов. – Тут ведь как – или он тебя, или я его. – И уже помягче, видя неподдельный Дунин ужас, добавил. – Расслабься, принцесса. Я его только ослепил.

– А ножик… откуда? Это же твой ножик!

– Мой. Когда тебя забрало в туман, я оказался снова у зомбаков. Спасибо, они попрятались по норам и не сразу меня просекли. Ножичек то мой сработал как надо! Хоть и с опозданием. Я его в лохмотьях нашел. Пришлось испачкать руки в дерьме. Но в нашей работе без этого никак.

– А остальные?

– Я быстро смотался. Пчела настоящий боевой товарищ! Вытащила меня. И так вовремя! Как раз успел поприветствовать твоего членистоного друга.

– А корзинка? Где корзинка!! Ты ее потерял⁇

– У бжутки корзинка. Вместе с мальком. – Монах сплюнул и огляделся. – Тебе не кажется, что пора убираться отсюда?

– Я… – Дуня прокашлялась. – Я должна забрать стекла.

– Вот же упертая! И где они, твои стекла?

– Там. – Дуня указала рукой на дом. – Меня туда тянет…

– Очередная ловушка скорее всего.

– Нет. Это другое… Я не чувствую опасности. Я должна посмотреть…

Дуня подошла к двери, приложила к ней ладони, вслушиваясь в тоскливую тишину с той стороны, и, решившись, слегка подтолкнула.

– Да погоди ты! – Монах бросился следом, но Дуня уже успела проскользнуть внутрь.

Открылась комната как из видения. Вырубленная из дерева зыбка, веревками подвешенная к очепу. Только сейчас она пустовала и была сплошь затянута пушистой паутиной. Черным пятном сквозь паутину же с трудом угадывалась холодная печь. Паутина была повсюду – гирляндами свисала с потолочных балок, лепилась к стенам, хлопьями наросла по углам.

Дом был давно оставлен людьми.

Никакой мебели. Никаких вещей. Ничего кроме зыбки.

Дуня с сомнением еще раз огляделась вокруг, прикидывая, где могут быть спрятаны стекла. Ее чутье вопило, что они находятся здесь. И, подчиняясь ему, Дуня решила искать.

Она не успела сделать и шага, когда дверь захлопнулась с протяжным скрипом. Монах метнулся на звук и, спустя секунду, выругался.

– Заклинило, чтоб ее! Говорил тебе, это ловушка!

– Ловушкааа… – выдохнуло от печи, и паутинные хлопья всколыхнулись. – Забылиии… Оставилиии… Бросилиии… Теперь не отпущууу…

– Это еще что кадр? – Монах присел на корточки и постучал в заслонку. – Эй! Приятель? Ты кто такой?

– Бедняга, – Дуня тоже подошла поближе, провела рукой по закопченному печному боку. – Покажись… не бойся…

Брякнула дверца топки. Внутри печки фухнуло и плюнуло сажей.

– Да ты чего! – Монах едва успел отшатнуться и шлепнулся в пыль.

– Выыы бойтесссь… выыы… – прозвучало нерешительно, с заминкой.

– Если тебе это так важно, считай, что мы боимся. – Монах начал сердито отряхиваться. – Ну ты и неряха, приятель.

– Фуууххх! – из печки вылетела новая порция сажи.

– Хорошо, хорошо! Не неряха! Вылезай, хозяин. Есть разговор.

– Мы тебе гостинца тебе принесли. – Дуня обернулась к Монаху, но тот виновато развел руками – млины Липовны остались в корзинке.

– Гостинца? – совсем с другой интонацией переспросил голос и, спохватившись, провыл. – Хочууу…

– Сейчас… – Дуня принялась делать Монаху знаки. – Сейчас… самобранка сообразит вкусненького…

Монах закатил глаза, но послушно вытащил из кармана скатанную в рулончик тканьку. Вздохнув, попросил почти умоляюще:

– Принеси нам, подруга…

– И никакая я тебе не подруга! – вырвавшись из рук, тканька спланировала на пол и расчихалась. – Подруг по таким местам не водют! Куды приволок, идолище патлатое? У меня на паутину… чхааа… апчхххааа… эта… аллЕргия. Вот!

– Скатёрочка, милая, нам очень нужна твоя помощь, – Дуня погладила сварливую ткань. – Предлагаю бартер – ты нам приносишь меда и млинов, а я излечу твою аллергию. Только не сейчас. Когда вернемся в Замошье.

– А ежели не вернетеся?

– Вернемся обязательно! У нас проводник есть. В Перге дожидается. – Монах вспомнил про бомку.

– Вылечу. Обязательно. – повторила Дуня. – Это легко.

– Не брешешь? Чем поклянесси?

– Я всегда выполняю обещания!

– Смотри! Чтоб без обману! И это… массажу добавь до кучи. Спина уж который год ноеть.

– Хорошо. Будет тебе и массаж.

– Заметано! – самобранка взмахнула уголком, и на ней появилась плошка с густым засахарившимся медом и стопочка румяных дырчатых млинов на деревянной досочке. В центре верхнего млина красовалась аппетитная композиция из рубленых яиц и лука, при виде которой из печки приглушенно охнуло.

– Мед с прошлого сбору. – рапортовала меж тем самобранка. – Пчелы нового еще не натаскали. А млины с мельницы. Гречишные. С яичным припеком.