Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 24

– Брешет Аглая! Дома Ксанка! – по улочке к Дуне торопился дед Фиодор. – Только у меня была, на твово молодца глядела.

– Что же ты смуту сеешь, любезная? – овертун двинулся в обход Аглаи, и та сжалась под его гипнотизирующим взглядом.

– Аглайка такая! – Ипатьевны дружно попятились. – Норовит всех рассорить! Плететь интриги как паучиха! Все потому, что хозяйкой не стала! А уж как нос задирала, гонористая!

– В другой раз голову откушу! – ласково взрыкнул овертун и наддал Аглае лапой по спине. – А ну, пошла отсюда!

Повторять второй раз не потребовалось – Аглая припустила по улочке, за ней, то и дело оглядываясь, потрусили старухи.

– Совсем обнаглела бабенка. Давно пора ей на место указать, – запыхавшийся Фиодор поклонился овертуну. – Одежу, хозяюшка я приготовил. Хоть сейчас забирай.

И, отвечая на удивленный Дунин взгляд, пояснил:

– Чубастенькая твоя залетала. Мышуха. От нее и узнал. А как на Ксанку то рассердилась из-за поцелуя.

– Из-за какого поцелуя?

– Дак это… – дед закряхтел и почесался. – Ну… дак… ты не думай, касатушка, ничего таковского! Он как лежал в беспамятстве, так и лежит. Глупая девка сказку вспомнила, где принцесску поцелуем пробудили. Вот и решилась проверить – сработает такое или нет.

– А ты куда смотрел, старый? – возмутилась Марыська. – Почему не остановил?

– Да за вами молодыми, разве поспеешь? – начал оправдываться дед, с опаской поглядывая на поскуливающего от смеха овертуна.

– Не надо было ее впускать!

– Эх, касатушка. С раннего утра почти все деревенские у меня уже побывали. Только Клавка еще не заглянула. Я что подумал – может пусть и она Монашека поцелует? Она бабочка сочная. Не то, что Ксанка.

– Какая еще Клавка⁇

– Клавка. Рыжая. С Власюков. У нее еще Поликарпыч шабашил. – затараторила Марыська. – Клавкина бабка в Замошье проживала. Дом ей оставила. Вот Клавка и наведывается сюда. Приглядывает за ним.

– И то правда, дед, пусть еще и Клавка его поцелует, – прохрипел довольный овертун и подмигнул Дуне синим глазом.

– Обойдется! Ни Клавки, никого другого в дом больше не пускать! – такой подставы от деда Дуня не ожидала. – Монах не экспонат в паноптикуме!

– Дак они меня в покое не оставят, касатушка!

– Будут настаивать – скажите, что Монах заразный. Вы меня поняли?

– Понял. Чего ж не понять. – дед виновато кивнул. – Так что, заберешь Минькину одежу?

– Марыся заберет. А я навещу Ксанку.

– Не серчай на девку… – снова завел дед, и Дуня жестом показала ему, чтобы замолчал. Приказав Марыське отправиться за вещами и не обернувшись на овертуна, побежала к Ксанкиному дому.

Ну, дед! Ну, учудил!

И Ксанка хороша. Поцеловала. Надо же! До чего шустрая особа!

Было смешно и немного досадно, что девчонка оказалась смелее её. Сама Дуня вряд ли решилась бы на поцелуй, даже с проверочными целями.

Ксанка открыла ей сразу и с улыбкой поклонилась.

– Хозяйка! Как хорошо, что ты пришла! Маме очень нужны капли! Она сейчас ну… такая… Да ты проходи, взгляни сама.

– Первый раз попробуем обойтись без капель! – проглотив невысказанные упреки, Дуня завернула за Ксанкой в маленькую комнатку и едва не наткнулась на сидящую у стола сгорбленную фигурку. В пальцах Ксанкина мать сжимала иголку с оборванной ниткой. Недошитое платье лежало тут же, на полу.

– Она так часто застывает. Делает что-то, а потом… – Ксанка зашмыгала носом.

– Принеси воды. – Дуня подошла к женщине, осторожно провела рукой по распущенным волосам.

– Какой воды? – захлопала ресницами Ксанка.

– Обычной. Живее, Ксана!

– Вот! – Ксанка подала Дуне чашку. – Что ты собираешься…

– Не мешай мне! И не перебивай!

Дуня прихлебнула воды и брызнув женщине в лицо, завела-запела:

– Ключевая вода, не мой, не полощи берега! Сними тоску с тела бела, чтобы душа ее не скорбела! Чтобы заря душу не допекала! Чтобы тоска тело не донимала!

Ксанкина мать пошевелилась, и удивленно воззрилась на Дуню.

– Хозяйка! А я… вздремнула… не ждала тебя. Ксана! Чего стоишь как в гостях? Вскипяти чайник! Достань пироги!

– Ничего не надо. Я просто проведать зашла. И поблагодарить за платье.

– Подошло тебе?

– Идеально! Вы сидите. Не вставайте. Ксана меня проводит.

– Спасибо! Спасибо! Она сразу ожила! – принялась благодарить Дуню Ксанка.

– Вечером сама ей отчитку сделаешь. Брызнешь водой, повторишь все, что я говорила.

– Я не запомнила…

– Запишу слова и с Марысей передам. Будешь так делать ровно семь дней. На восьмой начнешь давать капли. Это должно помочь.

– Поможет! Уже помогло!

– Вот и хорошо. Ты, главное, не забывай ее отчитывать утром и на ночь. – отмахнувшись от благодарностей, Дуня побежала домой.

Полдня она перебирала записи прежней хозяйки – искала информацию о том, как превратить в человека насильно обращенного. Попадались лишь отрывки из обрывков – про то, что обряд нужно проводить в бане, про молоко, которое следует смешать с росой, про имя обращенного, что должно послужить привязкой к этому миру.

– Память подскажет, хозяюшка! Ты ж с богинкой в родстве! – Марыська крутилась рядом, прижималась теплым бочком к Дуниным ногам. – Ты только начни – и все как по маслу покотится!

Наблюдая, как Дуня разливает прозрачную росу по расставленным на столе бутылочкам, ворковала:

– Много росы сцедилось. На все хватит! И этого напоить. И тебе омыться, и телушке удои поднять. Еще для ярманки несколько бутыльков приберечь бы…

– Марыся!..

– Ну шо Марыся-то? Ты брови не хмурь, а прислушайся! За такую росу нам хорошую плату дадут! Ткань себе приглядишь, Ксанина мать после нашьет из нее платьев. Ароматов пахучих, заморских накупишь! Ну, и для чипурения что-то.

– Я и без чипурения нормально выгляжу.

– Да кто ж спорит-то, хозяюшка! Вот только румянцу не мешало бы и подбавить! Уж так бледна! Так тонка!

– Помолчи, Марыся! Ведь собьюсь… – Дуня наклонила бутылочку над чашкой с молоком и начала медленно переливать туда росу, считая каждую каплю и бормоча. – Первая, вторая, третья…

– По годам хорошо бы росы нацедить. Но кто ж знает, сколько овертуну лет, – вздохнула следившая за процессом Звездочка.

– Капель писят бери, хозяюшка. Не меньше. – Поликарп Иваныч внимательно поглядывал с печки.

– Какое там писят⁈ – немедленно отвергла его совет коза. – Бери, хозяюшка, сорок. Число кругленькое, ладненькое. Не прогадаешь.

Дуня и сама решила остановиться на сорока каплях. Овертун представлялся ей зрелым мужчиной, но до пятидесяти ему было далеко.

– Ты, Поликарпыч, чем болтать попусту – одежу Минькину в баню снеси! – спохватилась Марыська, выразительно покосившись на домового.

Тот с кряхтением полез с печи, подхватил сложенные на лавочке рубаху со штанами и побрел к дверям.

– Баеннице все отдай. – напутствовала его в спину коза. – Пущай веничком пройдется, от Минькиного духу избавит. Да скажи, чтобы подготовили все, что нужно. И этого позови! Хозяюшка скоро будет.

– Уже иду. – Дуня отставила бутылочку с остатками росы и взялась за чашку.

– Погоди, хозяюшка. К молоку еще кой-чего добавить нужно. – голос Марыськи зазвучал виновато. – Я сперва смолчать собиралась. Чтобы обряд не удался. Да поняла, что не смогу после тебе в глаза глядеть. Стыд со свету сживет!

Марыська оглянулась на удивленную не меньше Дуни Звездочку, поджала хвостишку и выпалила решительно:

– Чтобы обращение как надо сработало, тебе нужно с этим кровью поделиться! Богинка, думаю, обряд своей кровью запечатала. А тебе, стало быть, распечатывать придется. Кровь на кровь и выйдет.

– Нельзя кровь, нельзя! – запричитала кикимора. – На крови приворот делается!

– Да они ужо безо всякого привороту связаны. Кровью. У хозяюшки с богинкой кровь ведь одна.

Связаны кровью?

Кровью!

От Марыськиных откровений в груди у Дуни разлился холод.

Рука, держащая чашку, дрогнула.

Связаны кровью!

Вот почему овертун так смотрит на нее! Вот почему тянется к ней!

И все эти нежные прикосновения, все ласковые слова – всего лишь следствие банальнейшего приворота⁇

– Кровь его притягивает, хозяюшка. – во взгляде козы промелькнула жалость. – Кто ж ее, богинку ту, знает? Может, она и приворот заодно на него навести пыталась. А за то, что не сработал – обратила!

– А разве приворот может не сработать? – Дуне пришлось поднапрячься, чтобы «удержать лицо».

– Иногда может. Ты браслет на его лапище приметила?

– Да.

– Браслет, думаю, и удержал от помутнения. Кузнецы народ ушлый. Они, да еще мельники с пастухами. Навроде колдунов. И этот, думаю, тоже из знатких. Взглядом синющим так и продираеть! И чувствуется скрытая внутри сила! Как он Аглайку-то послал!

– Марыся. Я… что-то… – ледяными пальцами Дуня потрогала лоб. – От твоих откровений настрой на обряд сбился. Я не смогу… Не получится… Давайте его перенесем.

– Поздно, хозяюшка. Банница овертуна ужо в сон ввела. Маковым настоем окропила.

– Усыпила его? Зачем⁇

– Ох, хозяюшка, – укоризненно качнула головой коза. – Обращение же во сне случилось. Ты ж сама про видение сказывала. Богинка на него спящего шкуру медвежью набросила. Значит, со спящего ее нужно и стянуть!

– А мак… откуда у вас мак?

– Метелочкой твоей намели пакетик. Мы ее сейчас мало используем. Бережем. Так, по мелочи кой-чего попросим, и все.

– Как же я не додумалась, что обряд нужно проводить над спящим?

– Прослушала ты, хозяюшка. А ведь мы обсуждали! Этот тебя безо всякого маку одурманил! О-охх…

Одурманил… Точно одурманил!

А она, дурочка, намечтала себе лишнего! Решила, что нравится ему!

Дуня поставила чашку и оперлась на стол. Ноги противно подрагивали, глаза заволокло слезами.

Как же она так повелась? Как поверила этим ложным знакам внимания?

Как смогла настолько раскиснуть⁇

– Хозяюшка… – Марыська осторожно лизнула Дунину ладонь. – В бане готово все. Хавроний за тобой кулишонка прислал.

– Да. Сейчас буду. – Дуня кивнула застывшему на порожке крошечному бесенёнку.

– Мы все пойдем, поддержим тебя. Поликарп Иваныч с мышухой уже там.

– Не надо. Ждите меня здесь. Не волнуйся, Марыся. Я справлюсь. Я сильная.

Дуня провела своим ведьмовским ногтем по ладони и сцедила в молоко потянувшуюся ниточкой кровь.

– Хватит, хозяюшка! – Марыська отодвинула чашку из-под Дуниной руки. – Иначе ведь не отлипнет от тебя!

– Не отлипнет – отворотом отвяжу. – Дуня подула на ладонь, останавливая кровь. А потом взяла чашку и вышла.

В бане было не продохнуть от жара. От порожка к Дуне сразу бросились жиганята, ухватили за платье, повлекли к отсвечивающей красным каменке.

Там на полу лежала навытяжку мохнатая туша. Голова овертуна была скрыта под платком, лапы раскинуты.

Как же я стану его поить? – в смятении подумала Дуня, а сзади проскрипело нетерпеливо:

– Заждалися, хозяйка! Пора!

И завело нараспев:

– Поверну-покручу! Коло оборочу!

Жиганята рассыпались вдоль туши, ловко и быстро перевернули овертуна мордой вниз и сразу же вернули обратно. Среди них в дымном чаду Дуне привиделись борода Поликарпа Иваныча и торчащий щеточкой чубчик мышухи. А голос позади все продолжал гудеть:

– Заберу из ино, в Явь закину!

Скорее механически, чем осознанно Дуня склонилась над приоткрытой пастью оборотня, принялась медленно переливать из горлышка окрашенное ржавым молоко.

От пота щипало глаза. Рука тряслась. Дуня боялась, что овертун захлебнется, что часть молока не попадет внутрь. Она старалась изо всех сил, а сзади над ухом колоколом надсаживался баенниик:

– Сброшу-скину прежнюю личину! От шкуры освобожу! В истинный облик верну!

– Режь! – баенница сунула Дуне остро заточенный нож на длинной деревянной ручке.

– Но…

– Режь!!

Овертун шумно выдохнул и заворочался, и жиганята навалились ему на лапы, пытаясь удержать в прежней позе.

– Режь!!! – голос банницы сорвался на визг. – Промедлишь – не успеешь!

– Я не могу! Нет! – Дуня завертела головой, отказываясь, и сильная банникова лапища обхватила ее запястье, завела руку вверх и с размаха опустила.

Нож ткнулся в грудь овертуна, заскользил вперед, с усилием продираясь сквозь мех. Лопнувшая шкура распахнулась по сторонам словно полы тяжелой шубы, и внутри обнаружился голый, весь покрытый перьями человеческий торс! Узор был нанесен настолько искусно, что Дуня не сразу распознала в нем татуировку.

– Держись, соколик! – банник ухватил овертуна за бока и выдернул из шкуры. Тот вскрикнул пронзительно, по птичьи, завертел головой и, распахнув глаза, слепо уставился на Дуню.

– В-веточка… ветка… – рука в браслете потянулась к ней и опала. – Ветка-а-а…

Синие глаза подкатились. Овертун захрипел.

– Держись, соколик! Еще полетаешь! – продолжая бормотать, банник опрокинул овертуна на полок, принялся нахлестывать веником из гибких черных прутьев. Жиганята с остервенением рвали брошенную на полу медвежью шкуру, швыряли клочки в печь и огонь жадно слизывал остатки.

– Боюсь не выдюжим! – банница окатила овертуна душистым травяным отваром, заскребла ногтями по груди. – Сердце молчит!

– Позови его по имени, хозяйка! – проревел банник, отбрасывая в сторону веник. – Имя удержит! Не даст уйти!

– Я не знаю! Не знаю, как его зовут! – в отчаянии Дуня склонилась над кузнецом. Положила ладони ему на лоб, пытаясь передать свое тепло.

– Крови нужно, хозяюшка! – шепнул снизу Поликарп Иваныч. – Видать, маловато ее было в молоке.

– Крови? Крови! Конечно! Сейчас! – Дуня продрала ногтем ладонь и опустила ее на посиневшие губы кузнеца. – Отвернись, откатись, обратно воротись! Отвернись, откатись, обратно воротись! Воротись и останься! Здесь-здесь-здесь!

Она кричала что-то еще, не останавливаясь, не различая слов. И вдруг почувствовала слабое движение под рукой.

– Вейя! Вейюшка-а-а!

Губы шевельнулись и жадно припали к ладони, вместе с кровью потянули силу, а потом и саму жизнь.

Дуня попыталась отдернуть руку, но та словно приросла к кузнецу.

Дуня хрипела, пытаясь вырваться, а вязкая липкая духота обволакивала её все плотнее, сдавливала со всех сторон и, наконец, полностью поглотила.

Дуне снилось небо. Она парила легко, в струе воздуха скатываясь до самой земли и взмывая.

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Это не она летала – это гребень скользил по волосам, кто-то нежно перебирал распущенные пряди, как когда-то Звездочка…

Дуня лежала, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это приятно ощущение.

Постепенно сквозь тишину прорезались голоса. Недалеко от нее беседовали двое.

– Верно говоришь, батюшка-карактерник. Дуняше нужно отлежаться. А то ведь потрясение за потрясением!

Ответ прозвучал неразборчиво.

Кто-то приблизился к кровати и замер, следом процокали Марыськины копытца да прозвучало жалостливое:

– Сосем умучили нашу хозяюшку. Сноровистее ее расчесывай, Звездочка! Чтобы волоса подлиньше отросли!

Шершавый палец нежно прошелся по Дуниной щеке, поправил прядку надо лбом.

– Прости, Веточка. Не смог я вовремя остановиться.

– Не вини себя, батюшка-карактерник, – сладко пропела коза. – Ты же между инью и Явью болтался. Где тебе было остановиться-то. Да и без хозяюшкиной силы ты бы не смог вернуться.

– Не смог бы, Марыся. – широкая теплая ладонь коснулась Дуниного лба, и мысли спутались, веки отяжелели, Дуню снова потянуло в сон.

– Попустило нашу красавицу. – довольно проворковала Марыська. – Пускай теперь отдыхает. Пойдем, оставим ее. Успеешь еще наглядеться.

Шаги стали удаляться, деревянный гребень энергичнее заскользил по волосам.

– Яйцо не трогайте. Когда обогатитель вылупится – задание ему придумайте. – услышала Дуня сквозь дрему.

– Да уж придумаю, не беспокойся! Хорошо бы он до ярманки проклюнулся. Я уже список нужного пополнила! И для дела, и для радости! Велю ему клады поискать, чтобы с золотыми монетами да украшениями побогаче!

– Клады! Клады! – восторженно залопотала мышуха. – На ярманку из Заморья хрукту привозят! За золотую монетку можно много забрать!

– Пускай ищет клады, – согласился кузнец. – Его пять раз о том попросить можно. На шестой он бросится.

– Разорвет. Знаю. Слыхала. Надо будет хозяюшку предупредить, чтобы защиту поставила.

Разорвет? Кто разорвет? О каком обогатителе они говорят?

Дуня хотела открыть глаза, но не смогла.

– Тут защита не поможет. Я к тому времени уже прилечу, сверну ему башку.

– А топор то захватишь?

– Будет и топор. Сказал – выкую. Значит – выкую. Жизни в вашем Монахе почти не осталось. Потому сам обряд проведу. Незачем Дунюшке силой разбрасываться.

– Уж проведи, батюшка! Монашек мужичок неплохой. Да и хозяюшке помог чем смог.

– Сделаю. Вытащим и его. А уж потом пусть Дунюшка решает.

– Да что решать-то? Что решать, когда все давно решено? – голосок козы зазвучал масляно. – Видала я, как хозяюшка на тебя смотрит! Потому будь уверен – не нужен ей тот, другой!

– Не нужен! – с готовностью подхватили Поликарп Иваныч с мышухой. И самобранка насмешливо фыркнула.

– Аглае скажи, если вякнет что про Дуняшу – откручу голову как той змеюке, которую она в яйце подкинула.

– Аглайку давно приструнить пора. Хозяюшка только обещала ее в гусыню обратить, да все жалеет. И как мы жили без тебя до сих пор? Как справлялись? – совсем рассиропилась коза. – Ты возвертайся поскорее. А мы пока за хозяюшкой поухаживаем, развлечем, чтобы без тебя не скучала.

Глава 25

К моменту пробуждения Дуни кузнец-колдун покинул Замошье.

Дуню это сильно разочаровало. Ей хотелось увидеть новообращенного. Услышать, как он называет ее веточкой, как благодарит…

При мысли о кузнеце сердце защемило сладко, и Марыська, тревожно переглянувшись со Звездочкой, заторопила, разворчалась:

– Поднимайся, хозяюшка. Умоешься. Позавтракаешь нормально. А после план составишь – за что первее браться, а что на потом отложить.

– А кузнец? Когда он обещал вернуться? – не спросить об этом Дуня не могла.

– Вернется. Куда денется. – мордочка козы омрачилась. – Он уж Пипилинчику задание выдал, чтобы сыскала ему помощничков в кузню. Собрался кузню-то за старым амбаром городить, где ты зимой святочниц заперла.

– А ты будто недовольна? Деревне от этого только польза.

– Деревне, может, и польза. А некоторым… – выразительно помотав хвостишкой, Марыська процокала к столу.

Звездочка успела собрать на нем аппетитный натюрморт из возвышающихся горой испеченных лепешек да огромной миски, до верху заполненной крепко взбитыми сливками.

– Не сливки то, хозяюшка. Каймак. – автоматически поправила коза.

– Каймак? – слово было незнакомое и звучало забавно.

– Пенка с молока. Звездочка молоко от телушки долго в печи томила. Пенка сделалась толстая, мягкая, а уж вкусная какая!

– Я выдержать ее хотела, чтобы поплотнее стала. Такую пенку хорошо рулетом свернуть и ломтями нарезать… – Звездочка подставила Дуне тарелку, сунула ложку в густую кремовую массу. – Бери сколько хочешь, хозяюшка. Каймак сладимый, без кислинки. Намазывай на лепешки и пробуй.

– И понравится. И пользу принесет. После того обряда хозяюшке силы набраться нужно. – Поликарп Иваныч отломил кусочек от золотистой лепешки, обмакнул в каймак, довольно потряс бородой. – Ох, хорошо. Ну, Звездочка! Ну, мастерица!

Следуя его примеру, Дуня тоже отломила кусочек. Повозила в маслянистой массе и отправила в рот.

Каймак походил на крем-чиз, но был немного нежнее и мягче.

– Ну как тебе? Нравится?

– Очень! Спасибо, Звездочка!

– Чтобы во благо пошло! – расцвела кикимора и подальше отодвинула миску от перепачканной в каймаке мышухи.

– Я еще не наелась! – возмутилась та и, сунувшись мордочкой в крем, с упоением зачавкала.

После сытного завтрака в голове стало яснее, и Дуня спросила про имя кузнеца.

– Откуда нам знать. – сразу нахохлилась Марыська. – Такие как он имя скрывают.

– Но как-то же к нему обращаться? Ах, да. Вы называли его батюшкой-карактерником. – Дуня не удержалась от подковырки, потому что немного ревновала.

– И называли, хозяюшка. А кто бы не назвал? – поежился домовой. – Ты ж его глазюки видала? Так и пронзают наскрозь! Всю подноготную считывают!

– А у самого в голове неизвестно какая задумка! – Марыська воровато оглянулась на окно и зашептала. – Я как поняла, кого ты из лесу с собой привела – думала на месте окончусь! Такому только поддакивать надо! Возражать нельзя! Он вроде как тебе внимание оказывать начал – вот и пришлось подпевать.

– Вроде как… – Дуня мрачно кивнула. – Нужно будет обязательно сделать отворот!

– Не нужно, хозяюшка! Может и не было никакого привороту. Да и вообще…

– Что – вообще, Марыся?

– А то… – коза повздыхала. – Ты, хозяюшка, многого еще не знаешь. А для карактерников любовь – всегда беда. Силы лишает, умений. Простым человеком делает. Нельзя такому любить.

– Но я слышала… слышала, как ты говорила ему про мои… мои взгляды… – Дуня почувствовала, что краснеет, но все же повторила. – Говорила про мои взгляды. Про то, что мне не нужен Монах!

– Плела, что на ум наворачивалось, хозяюшка! Он так своими глазюками блымкал, что впору было сбежать! А то, что кровушки твоей испил – плохо, хозяюшка. Самое сокровенное, что в мыслях держишь от него теперь не скрыть.

«Вейя» – немедленно вспомнилось Дуне обращение кузнеца.

Он, что же, знает ее тайное имя⁇

– Я для тебя только один выход вижу, – Марыська смотрела печально. – Надо будет и тебе его крови попробовать.

– Что ты плетешь, кума! – замахала лапами кикимора, а Поликарп Иваныч испуганно икнул.

Дуня тоже возмутилась:

– Я не вампир! И не упырь!

– Если хочешь быть с ним на равных – выпить крови придется. Только не думаю, что колдун на такое согласится. Надо будет тебе, хозяюшка, хитрость задействовать. Обмануть его.

– Отравите девку! – фыркнула с лежанки самобранка. – Или ванпиром заделаете. Всех в деревне потом перекосит.

– Не отравим. Не тряситесь вы так. – успокоила зароптавших было домовых коза. – Крови малая малостя нужна. Не станет от того хозяюшка упырихой. Кузнец вот не стал.

– Откуда ты знаешь? – взъерошил бороду Поликарп Иваныч.

– Да уж знаю. А то я упырей не видала?

– Мало, значит видала! Вот я слыхал…

– И я видала! И я видала! – зачирикала мышуха, перебив словоохотливого домового. – Не может быть колдун упырем!

Самобранка тоже влезла со своим мнением, домовой отбрехался, и помощники привычно заспорили.

Воспользовавшись этим, Дуня выбралась из-за стола и вышла во двор.

Полюбовалась разросшимися среди травы фиалками, сорвала неуспевшую распуститься ромашку, рассеянно смяла в пальцах.

Голову распирало от мыслей о колдуне, и она решила отвлечься, приготовить обещанные Ксанкиной матери капли. Подхватив ведро, отправилась к заросшему мхом срубу.

Увидеть колодезника Дуня больше не опасалась – знала, что легко отправит его в нокаут нужной закляткой.

И все же, прежде чем опустить ведро – не удержалась, посмотрела в зеленоватую, прозрачную воду.

Внизу промелькнуло что-то неуловимое, быстрое и почти сразу составилось в лицо бабки Агапы.

– Пока твой сокол далёко летает – найди мизгиря, усыпи, упрячь за тысячу запоров. – проскрипела бабка.

– И как я его найду? – Дуня оторопела от неожиданного ее появления и от такого же приказа.

– На паутине к нему долетишь!

– На паутине? Вы… вы серьезно⁇

– В темном месте паутину ищи. По сараям, по развалюхам насобирай да в косичку сплети. И помни – солнце той паутины касаться не должно! Иначе не долетишь, расшибешься!

– Погодите, баба Агапа! – Дуня потерла виски. – Я после обряда обращения что-то плохо соображаю…

– Еще бы не плохо. – досадливо причмокнула Агапа. – Потому и торопиться должна, пока твой сокол мизгиря не убил! Да как упрячешь мизгиря – про мельников топор не забудь. Нужно его вернуть Епимаху. Мыши дверь усыпальни грызут, жуки дерево точат. Придет черед – выберется он из ловушки, начнет людей портить.

– Я собралась… конечно… Но почему не подождать кузнеца? Он обещал помочь Монаху. Поможет и с мизгирем.

– Ох, дева-легковерка! Ты сама должна укротить мизгиря.

– Да. Но почему бы не попросить…

– Значит, на кузнеца сердце тебе указало. – Агапа задумчиво покивала, и по воде пробежала мелкая рябь. – Эх, судьба-судьбинушка. От нее не спрячешься, зато обхитрить можно. Думай, дева! На то ты и ведьма. Ты сейчас на самой развилке стоишь – одна тропочка куда надо приведет, другая – прямиком в клетку. Не обманись!

Оставшийся день Дуня рассеянно листала записи прежней хозяйки в поисках нужных рецептов, а сама все раздумывала над словами Агапы.

Как бабка предлагала обмануть судьбу? О какой развилке говорила?

Капли она так и не сделала – отвар убежал, чашка прогорела и дом пришлось долго проветривать. Помощников в тот момент рядом с Дуней не было – все отправились в хлев посмотреть на состояние подброшенного Аглаей яйца.

Марыська предлагала навестить и Аглаю, чтобы потребовать от той объяснений, но Дуня отказалась наотрез – собралась вечером поискать паутину и не хотела отвлекаться ни на что другое.

Дуня понимала, что в заброшенных строениях ей может попасться кто-то из нечисти и поэтому решила набросить на себя непрогляд.

– Непрогляд тебе в этом деле не помощник! – распричиталась крутившаяся рядом Марыська. – Ты должна как есть пойти! Не скрываясь! А если полезет кто из нашенских – уговорами отвадить, не чарами. Иначе нужного не найдешь.

– Хозяюшка! Может погодишь? – встрял и домовой. – Карактерник возвернется, подскажет что?

– Нельзя его ждать! Нельзя помощь принимать! – замахала хвостишкой коза. – Хозяюшке надо самой с мизгирем разобраться!

– А ты возьми с собой хилитонию-травку, хозяюшка! – внес неожиданное предложение Хавроний. – Помню бабка про нее много удивительного сказывала. Положишь листочек под пятку, и никто с разговорами не сунется. И препятствия чинить не станет. А корешки так совсем хорошо обезопасят! Да заодно и голову прояснят.

– Невидимкой хозяюшке нельзя… – начала было кикимора, но Поликарп Иваныч встрепенулся и закивал:

– И я слыхал про таковскую траву! Когда шабашил… давно еще… Хилитония не для невидимости, а для защиты.

– Амулет-трава! – подхватил Хавроний. – Чтобы никакая нечисть близко не сунулась.

– Да где ее теперь искать, хилитонию вашу?

– Найду, Марыся. Она как сорняк растет. – Дуня сорвалась с места и бросилась к записям ведьмы. Перекладывая листочки, забормотала. – Сейчас… я встречала это название… мне попадалось… попадалось про нее… погодите… вот! Нашла! Хилитония… ограждает явье, сдерживает навье, насылает жарье… Собирать хилитонию надобно в молчании… выкопанный корень в темное оборачивать да свежим использовать…

– Хилитония за старым анбаром наросла, где святочниц ты держала, хозяюшка. – заторопился Хавроний. – Я проведу, укажу. А дальше ты уж сама. Нашего брата от той травы отвращает.

– Ведьме ее тоже так просто не взять. Написано, что нужно руки землей обмазать. Иначе корень не дастся, глубоко упрячется.

– Ну, обмажешь. – домовой покосился на недавнее приобретение Звездочки – растущую в горшочке герань. – Дело нехитрое. После вымоешь и все. Главное – корень добыть, хозяюшка!

– Это, да. – вздохнула Дуня, потирая шрамик на ладони. – Сначала – корень добыть. Потом паутину найти…

Голова болела все сильнее, по телу разлилась слабость как после тяжелой простуды. Идти в ночь за какой-то травой, а потом исследовать пустые заброшки в поисках паутины больше не хотелось.

– А может ну его, мизгиря? – предательски зашептал внутренний голос. – Не слушай ты старую каргу! Доверь работу характернику. Он все за тебя сделает: и мизгиря уничтожит, и Монаха к жизни вернет, и Аглаю накажет. Пускай себе работает, раз желание есть. А ты при нем заживешь барыней!

Дуне вдруг представился огромный дом-дворец: череда обставленных красивой мебелью комнат, украшенные изразцами печи, узорчатые ковры на полах. И она – высокая, красивая, в сарафане да красных сапожках сидит на лавочке возле оконца, лениво перебирает в открытом ларчике перстни, браслетки и длинные снизки жемчуга да неизвестных искрящихся камней.

– А на оконце решетки железные! Чтобы птичка не улетела! – встревоженный голосок Марыськи безжалостно вторгся в мечты. – Не о том думаешь, хозяюшка! Или забыла про наш разговор?

– Помню, Марыся. – Дуня провела рукой по лицу, отгоняя морок. – Просто… устала… после того обряда…

– После того, как кровью поделилась! Но это пройдет. Придется себя пересилить! Бабка Агапа все верно сказала – как ни плох мизгирь, а тебе он нужен живым.

– Жалко, что она отказалась помочь. Могла бы его снова зачаровать.

– А может и не смогла бы! Разве она признается в том? Как ни крепки были чары – а ведь рассыпались. Потому придется тебе.

– Придется. – Дуня зевнула. – Отлежусь и буду пытаться. Завтра…

– Поспи, Вейюшка, – от окна потянуло сквознячком и знакомый голос ожег Дунино ухо. – Доверься мне! Все за тебя сделаю. Ни для работы, ни для грязи твои белые рученьки не созданы! Надену на них браслеты звенящие, нанижу на пальцы кольца самоцветные! Будешь жить барыней, как и должно!

– Буду… – улыбаясь, Дуня поднялась и шагнула было к закутку с кроватью, но ее остановил врезавшийся в колени разгневанный меховой шар.

– Мягко стелет, да жестко спать придется!.. Батюшка-карактерник сильный колдун! Уважаем его оченно! Завсегда ему рады! – возвысив голос, коза повернулась к окошку и отвесила поклон, а потом зашептала торопливо. – Очнись, хозяюшка! Слышишь меня? Пока совсем чарами не заморочило! Он твоей крови попробовал! Через нее теперь контролирует да управляет! Не поддавайся!

– Не поддавайся, хозяюшка! – дружно закивали домовой с хлевником. – Колдун-сокол быстрый как молния! А ну, завтра уже возвернется? И не успеешь ты мизгиря от него спрятать!

– Зачем его прятать? Он – зло! – Дуня продолжала глупо улыбаться.

– Зло! Кто же спорит? Да только тебе лучше, коли то зло живым останется!

– Останется… Сокол его пожалеет…

– Да как же… – заголосил тоненько Поликарп Иваныч, а Марыська снова покосилась на окошко, потом подмигнула Звездочке и пропела масляно:

– А то и правда, хозяюшка. Приляг. Отдохни. Уж так натрудилась, бедная наша! Дай ноженькам роздых.

– Отдыхай, хозяюшка. Не надо тебе в грязи мараться! – кикимора опрокинула на пол горшочек с геранью, и прихватив в лапы ком влажной земли просеменила к Дуне, принялась обмазывать ей руки.

– Что это? Что ты делаешь? – засмеялась Дуня.

– Спа-обертывание. Для лучшего сна, – шевельнулась на лавочке самобранка и громко, фальшиво затянула:

– Было топкое болото,

стал зелененький лужок.

Было личико румяно,

Его высушил дружок.

– И-э-эх! – взвизгнула мышуха, слетев откуда-то с потолка, и пошла топотать по столешнице:

– Думала девчоночка,

Не будет мне миленочка!

Навязался человек,

Иссушил меня на век!

– И-и-иэх! – подхватила самобранка и принялась подпевать:

– Кабы знала – не ломала

Вишенья, не вызревши;

Кабы знала – не любила

Мальчика, не вызнавши!

– Вот так! Вот так! – Звездочка размазала последний комочек земли Дуне на лбу и, подхватив ее под локоть, повела к двери. Марыська поддерживала с другой стороны, а вслед в четыре голоса неслось: