Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

В доме Аглаи было тихо. Дуня постучала, подождала и уже собралась уходить, когда расслышала в глубине двора голоса. За широкой и плотной стеной сиреневых зарослей бормотали и возились, пересмеиваясь.

– Ишь ты скорый такой! Не распускай руки, говорю! Я девушка порядочная!

– Они сами к такой красоте тянутся! Ммм… Умм…

– Да погоди ты! Скажи лучше – чего вокруг тебя Пипа отиралась? Там, возле амбара?

– Пипа? Та смешная тетка с блином на голове? Решетом каким-то трясла. Предлагала выбирать. А чего выбирать? Я так и не допер. Глянул – в решете птички сидят, чирикают, крыльями машут. – кузнец усмехнулся.

– И что она?

– Послал я ее подальше. Нет бы пожрать принесла, а она этих. Еле отстала. Все твердила, что я сам попросил. Как попросил – когда я ее первый раз видал? Смешная. И птички смешные. Чирикали в решете. Что за птички такие?

– Откуда мне знать! – фыркнула Аглая. – Небось придумала про решето, а сама к тебе подбиралась.

– Ко мне? Та старуха? – кузнец захохотал. – Зачем мне старые кости, когда рядом такая сдоба!

– Убери лапищи, медведь! Знаю я вашего брата – сейчас ко мне подкатываешь, а сам по сторонам на других зыркать готов!

– Да ты сама меня позвала! Я про тебя знать не знал! Я вообще ничего и никого здесь не знаю. Не пойму, как попал… откуда? Голова до сих пор гудит!

– А имя хоть помнишь свое? – Аглая тут же сменила тон на сочувствующий.

– Ничего не помню! – кузнец чертыхнулся.

– И эту не помнишь? Дуньку? Она тебя в деревню притащила!

– Что за Дунька? – в голосе кузнеца промелькнул интерес, и Аглая поспешила его погасить.

– Да есть тут у нас. Горе-самоучка. Вроде местной знахарки. Больше воображает о себе, чем что-то может. Тощая да бесцветная! За швабру поставь – не увидишь.

– Бесцветная? Не… Я таких не запоминаю. Мне другие любы…

Снова послышались смешки и возня, Аглая забормотала про приличия, про то, что нужно пройти в дом, и Дуня, наконец, отмерла и бросилась прочь.

В невольно подслушанном диалоге ее зацепило лишь одно – почему-то Аглая не рассказала кузнецу про то, что он был медведем. Не рассказала, что его обратили в человека, а потом провели обряд забвения. Вероятнее всего, Аглае была выгодна амнезия кузнеца – она рассчитывала, что тот не вспомнит свои прошлые увлечения, что его не будет тянуть домой и он осядет в Замошье.

Пирог Дуня отнесла деду Фиодору – завернула к нему по дороге домой, чтобы проведать Монаха.

Монах ничуть не изменился, лежал бледный и отрешенный, с багровеющей полосой шрама на щеке. При взгляде на него Дуню накрыло жгучее чувство стыда.

Он стал таким из-за нее! Из-за нее! А она вместо того, чтобы поторопиться с помощью – подслушивает по кустам всякий вздор!

Пообещав Фиодору, что скоро все исправит, Дуня унеслась домой.

Ступу уже выставили во двор. Рядом с ней расхаживал немного встревоженный Хавроний.

– Я… этта… хозяйка! Не слишком понимаю в ступах-то!

– Научишься! – Дуня была кратка. – Подожди здесь. Я быстро.

Вбежав в дом, она попросила у Звездочки метлу, вытащила припрятанное воронье перо, схватила свечу и, повелев Марыське следить за домом, помчалась обратно.

– Ты что так разбегалась! Чай не пожар! – Марыська с ворчанием выкатилась за Дуней.

– Я у Фиодора была, Марысь. Монах такой… такой…

– А каким ему еще быть? Ты будто раньше не видала. Или тогда кузнец глаза застил?

– Не говори мне про него! Пусть живет как хочет. – Дуня неловко полезла в ступу, и Хавроний помог, подсадил. Потом взгромоздился туда сам и, зажав в лапе метлу, стал ждать команду.

– Приведешь нас к пещере с топором! – велела Дуня перышку и пустила его по воздуху.

Перо пролетело немного и зависло, нетерпеливо подрагивая.

По Дуниному сигналу Хавроний принялся медленно и плавно водить по воздуху метлой, а Марыська заполошенно закричала:

– А защиту-то! Защиту набрось, хозяюшка! От вештицы! И вообще…

– Ты же меня на слет ведьмовской посылаешь! Там защита не понадобится?

– И там понадобится. А как же! Ведьмы все друг от дружки отшепчиваются! Профессия обязывает!

Дуня кивнула. Огладила себя руками, пошептала: «От черного глаза, от худого сглаза, от злых мыслей и дел – за завесой спрячусь! Наброшу на себя прозрачный полог, чтобы никто за него проникнуть не смог!»

Ступа затряслась, завибрировала и, рывком снявшись с места, начала набирать высоту. Вцепившись руками в шершавый бортик, Дуня зорко следила за стремительно удаляющимся вороньим пером. Хавроний загребал метлой воздух, бормоча себе под нос что-то успокаивающее.

Они пронеслись над деревней, миновали лес, залетев в совсем уж непроходимые дебри. Пришлось оставить ступу на маленьком пятачке поляны, и дальше пойти пешком.

Наконец перо зависло над огромным гнилым выворотнем, под корнями которого слабо просматривался лаз.

– Узнаешь место, хозяюшка? – Хавроний обернулся на Дуню.

– Кажется… кажется, узнаю…

Дуня напряглась, прислушалась к себе. Сразу же нахлынули неприятные воспоминания, и в затылок дохнуло холодным и влажным.

– Мы правильно пришли. Топор лежит там! Я пойду первой…

– Погоди, хозяюшка. Я сперва с корнями разберусь, подрасчищу маленько.

Хавроний принялся разрывать упругие еще, густо переплетенные корни и, проделав в них довольно большую дыру, полез вниз, бормоча:

– Куда войдешь – оттуда и выйдешь! Куда войдёшь – оттуда выйдешь! Ничего не потеряешь! При своем останешься!

Подождав немного, Дуня прыгнула за ним и мягко приземлилась на слежавшийся влажный опад. Вызвав искру и затеплив свечу, пошла вперед, оглядываясь по сторонам, пока не увидела приткнувшийся у стены топор мельника.

– Есть! – она наклонилась его понять и среди листьев и мха заметила слабый всплеск синевы. Прищурилась, присматриваясь и не поверила глазам. Синевой оказалось сорочье перо!

Дуня осторожно извлекла его и внимательно рассмотрела.

– Не вештица ли потеряла его, хозяюшка? Обычная сорока в такое место не залетит. – прогудел сзади Хавроний.

– Не залетит… – согласилась с ним Дуня. – Получается, что вештица знала мизгиря? Или охотилась за топором?

– Может она и на Монашека напала? – предположил хлевник, но Дуня уже сама подумала об этом и заторопилась домой, чтобы провести наконец обряд оживления и поговорить с Монахом.

Глава 30

Перо вештицы Дуня прихватила вместе с топором. Решила, что если ведьма снова сунется в Замошье, то через перо можно будет попробовать ее нейтрализовать.

Топор оказался неожиданно тяжелым, лезвие тонкой сеткой покрывала ржавь, и Хавроний всю обратную дорогу сокрушался, что она могла уничтожить все его магические свойства.

– Вот и проверим! – Дуня была не в том настроении, чтобы разговаривать. Предстоящий обряд немного пугал своей сложностью, и чем ближе подлетали к деревне, тем сильнее она нервничала. В голове испорченной пластинкой прокручивались слова бабки Агапы о том, что топор для оживления Монаха должен выковать кузнец.

– Вот и проверим!! – Дуня упрямо сжала губы, и Хавроний покосился на нее с опаской, почувствовав исходящую волнами силу.

Чутко прислушивающаяся к настроению хозяйки ступа резко вильнула вбок и едва не подрезала несущуюся навстречу стайку весело гомонящих ведьм. Обычные на первый взгляд тетки, босые, простоволосые, в длинных ночных сорочках, использовали для полета метлы. И только одна горбатая старуха в трениках оседлала ухват и подстегивала его прутиком без листьев. Взгляд ее на секунду задержался на Дуне, скользнув за непрогляд, и старуха чуть смежила веки, приветствуя товарку по ремеслу.

– Не балуй, хозяюшка! Сверзимся – косточек не соберем! – Хавроний с усилием выровнял ступу и похлопал по бортику мохнатой ладошкой. – Давай, родимая! Поднажми! Ннооо!

Ступа послушно поднажала, и скоро внизу показались домики деревенских и толкущиеся у калитки деда Фиодора все те же вездесущие сестрицы Ипатьевны. Завидев идущую на спуск ступу, она принялись энергично махать и подпрыгивать.

– Сошел твой непрогляд, хозяюшка. – Хавроний ловко подвел ступу к земле и с мягким чавканьем она вдавилась в траву. – Хорошо хоть на ведьм хватило, а то бы точно пристали с разговорами.

– Вы ведьм видали? – Марыська уже суетилась вокруг. – Какая ты рассеянная, хозяюшка! Непрогляд ведь нужно обновлять! А ты и позабыла?

– Забыла. Только это пустяки. – Дуня выбралась из ступы и показала козе топор. – Как думаешь, сгодится такой для обряда?

– Лезвие что-то не очень… – поморщилась Марыська. – Но ржавь можно чарами снять. А это… этто что у тебя? – при виде синего пера у козы округлились глаза.

– Сорочье перо. Лежало недалеко от топора.

– Ох… не бывшая хозяйка ли его оставила⁇

– Вот и я думаю, что она.

– Так что же – вештица с мизгирьком дело имела? Или супротив него козни строила? – Поликарп Иваныч подлез поближе, чтобы рассмотреть перо.

– Марыся у него об этом спросит. Но позже. Сначала я займусь Монахом.

– Хозяйка! Хозяйка! – Ипатьевны ворвались в калитку, размахивая руками. – Хозяйка! Ох! Аглая к Фиодору своего приводила. Хотела, чтобы он Монаха унес. Спасибо Минька у деда был. Не позволил. Выпроводил обоих.

– Зачем унес? Куда?

– А нам почем знать? Это ты сама разбирайся. Наше дело передать.

– Разберусь. – Дуня непроизвольно сжала кулак, собираясь метнуться к Аглае, но тут же остановила себя. Не время сейчас устраивать разборки. Она должна вернуть Монаха. Остальное подождет.

Внимательно следившая за Дуней Марыська кивнула и зашикала на старух.

– Чего встали? Давайте, давайте отсюда! Хозяюшке недосуг с вами лясы тачать. Дела у нее важные.

– Делааа… – недовольно проворчали Ипатевны. – В ступе по лесам летать да птиц пугать?

– Ведьм пугать! – нашелся Хавроний. – Хозяюшка ведьм гоняла. Над Старым логом. Ох, они и драпанули!

– Чем гоняла? – старухи уставились на топор, и Дуня выразительно им покачала.

Этот жест произвел поистине магическое воздействие – сестриц мгновенно отнесло к калитке и уже оттуда они прокричали обидное – «Ведьм гоняла. А с одной Аглайкой справиться не может!»

Но Дуня даже не стала оборачиваться – велела своим затопить баню и попросить Миньку, чтобы перенес Монаха туда.

– Сделаем, хозяюшка! – Хавроний с Поликарпом Иванычем отправились выполнять указания. А Марыська недовольно поддернула обрубком хвоста:

– Что так сразу, хозяюшка? В подобных делах спешить не рекомендуется! Отдохни. В себя приди…

– Я в себе, Марыся. И ждала очень долго. Не хочу откладывать.

Дуня прошла в дом, на ходу отдавая распоряжения:

– Звездочка! Приготовь пожалуйста свечи для обряда. И как вернется Хавроний – пошли его за корешком девясила. Нужно будет сделать из него настой.

– Сделаем, хозяюшка!

– Мышуха пусть принесет бомку в баню.

– Стеклышко-то? Оно у хлопотуна. Он его при себе держит, оберегает. Все ж таки сродственники с бомкой.

– Вот пусть хлопотун его в баню и принесет. А мышуха…

– Я с Хавронием на луг сгоняю! – мышуха закружила под потолком. – Пока он корешок копать будет, я под боярышником желание загадаю. Чтобы хрукта поскорее поспела!

– На лугу растет боярышник? – удивилась Дуня. – Я не заметила.

– Растет, хозяюшка! С той стороны, сразу за лещиной.

– Хммм… Боярышник… боярышник… – пробормотала Дуня. – Нужно будет запомнить.

– Уж запомни, хозяюшка. – глаза Марыськи взблеснули золотым, и коза быстро отвернулась, сделав вид, что внимательно разглядывает топор.

– Ты ржавь-то будешь с него снимать?

Дуня кивнула.

– Обязательно. Наждаком попробую пройтись. Попрошу Поликарпа…

– Уксусом его протри и довольно. – перебила ее Марыська. – Топор то особенный. Как бы наждаком не навредить.

– Откуда у нас уксус? – удивилась Дуня.

– Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! – Марыська пожевала губами.

– Ох, и нравная! – прошелестела вслед за ней Звездочка. – Старой закалки!

Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:

– Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…

У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор – смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.

– Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.

Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.

– Отличная работа, хозяюшка! – похвалила Марыська. – Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.

– Мы ей на ярмарке гостинцев купим… – Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.

– Монашека уже доставили, – отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. – Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.

– Типун тебе во-о-от такенный! – разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.

– Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?

– А хоть и ни при чем – язык не распускай!

– Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!

– И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!

– Хватит! – Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. – Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.

Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла – из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.

Внутри было темно и очень тихо.

Печь не топилась.

Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.

Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу – тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.

Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.

– Тризну бы по нему… – шепнуло возле уха.

– Тризну? Какую еще тризну⁇ – свеча выпала у Дуни из рук и потухла.

– Поздно. – в голосе банницы прозвучало сожаление. – Его уже не поднять, хозяйка.

– Еще как поднять! – Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.

Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху – а ей! В первую очередь ей!

Аглая⁈ – Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.

К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.

Это Аглая! Это она забрала пояс! Чтобы сорвать ритуал, чтобы…

Внутри словно взорвалось что-то – горячее, неконтролируемое, злое. Пронеслось по телу, собралось в кончиках пальцев. Если бы Аглая встретилась Дуне сейчас – вряд ли осталась бы в живых.

– Затопите печь! Расставьте вокруг него свечи! – чужим, изменившимся голосом выкрикнула Дуня, и пустота разразилась чириканьем и топотками. Жиганята моментально выполнили приказ, и Дуня, вложив стеклышко Монаху в руку, двинулась вокруг, по очереди возжигая каждую свечу.

– Шшшиии… – змеей зашипела на мрак и тлен.

– О-оохххх… – потянула прочь нависшую над Монахом тяготу.

– Фффуууу… – отогнала скопившиеся вокруг него тени.

Медленно описа́в три круга, положила топор мельника на грудь Монаху, поверх него пристроила ладони, почувствовала, как скопившийся в них жар перетекает сначала в древко, а из него в лезвие.

Когда лезвие вспыхнуло алым – подняла топор и принялась очерчивать им контуры тела лежащего, сначала по часовой стрелке, потом наоборот.

Дуня представляла, как за лезвием тянутся тонкие нити, как постепенно опутывают Монаха. Как приникают к его коже. Просачиваются под нее и исчезают.

– То, что отсечено было – по ниточкам собираю! Обратно возвращаю! Через топор передаю! Прочно закрепляю!

Дуня повторила это три раза, и, отложив топор, рассекла своим особенным ногтем кожу на груди Монаха, ровно в том месте, где осталась багровая отметина от раскаленного лезвия. Потом привычно мазнула себе по ладони и подставив руку, стала смотреть, как кровь медленно стекает в порез.

– Все мое – твоё!

Пусть сила умножится, пусть сердце вновь застучит.

Пусть жизнь в твоем теле возродится и долго продлится!

Заклятье свое ключом замыкаю.

Ключ в огне растворяю.

Да будет так!

Аминь!

Дуня поводила руками над Монахом, сгребая воздух и, слепив из него невидимый ком, подошла к печке, швырнула его в огонь.

Пламя по-человечески взвизгнуло и взметнулось вверх, рассыпая вокруг себя искры. И в то же мгновение Монах глубоко вздохнул и забился в кашле.

– Теперь позволь нам, хозяюшка! – в голосе банника звучало плохо сдерживаемое ликование. – Пропарим молодца как следует! Все хвори – немочи отгоним!

На Монаха надвинулось огромное, черное, лохматое. Заслонило его от Дуни, замахнулось пахучим травяным веником, принялось хлестать.

Дуня хотела подойти, но не почувствовала ног. Спасибо, ее подхватила банница – покрутила словно куклу, срывая одежду, а потом с головой погрузила в стоящую в углу лохань с горячей душистой водой да заскрипела нараспев:

– Вода-водица! Смой беду-худобу! Смой чужое, наговорное! Верни свое заговорное! Вода-водица! Укрепи нашу молодицу!

Дуня попыталась высвободится, но сильные руки не позволили – продолжили продирать чем-то жестким, щипать, массажировать. Сверху на голову нескончаемым потоком лилось душистое, пахнущее травами, горячее… Среди густого пара между банницей и банником юркими тенями метались жиганята, поднося новые веники и таская воду…

Дуня пришла в себя уже дома. Она сидела на лавочке рядом с Монахом, а вокруг суетились кикимора с домовым и хлевником. Под рукой обнаружилась мягкая шерстка мышухи, под боком – теплое тельце козы. Марыська что-то весело выговаривала Монаху, а он растерянно улыбался, поглаживая сопящего рядом бомку и отвечал невпопад.

– Попить… дайте… – проскрипела Дуня совсем как банница, и Звездочка тотчас же поднесла ей чашку с заваренной свежей мятой.

– Вот, хозяюшка! Мята как раз настоялась! Монашека я уже напоила.

– Напоила, – подтвердил Монах. – Только не мятой, а черти чем!

Передернувшись, он снова потер шрам и пожаловался:

– Меня словно сквозь бумагорезку пропустили. Никогда так паршиво себя не чувствовал.

– Скоро получшеет тебе. Погоди чуток. – успокоила его Звездочка и отчиталась перед Дуней. – Я Монашеку корень девясила запарила. Как ты велела, хозяюшка.

Дуня поблагодарила ее кивком.

Она хотела спросить Монаха, как он себя чувствует, но слова не шли.

– Сейчас ужин соберу! Возвращение Монаха нужно отпраздновать! – кикимора расстелила на столе вышитую скатерть, расставила тарелки и стаканы, разложила вилки с ложками. Мышуха стала ей помогать – притащила с печки чугунок с чем-то аппетитно побулькивающим.

– Клецки из творога, томленные в сметане. – торжественно объявила Звездочка. – Первый раз приготовила. По рецепту самобранки. Есть еще и холодное. Подать с горчицей?

– Тащи все, что припасла! – Поликарп Иваныч потер ладошки. При упоминании холодного оживился даже тихо сидящий у Монаха под боком бомка. Мышуха энергично закивала, засовывая в рот приличных размеров творожный кругляшок.

Ужин прошел печально, несмотря на то, что помощники очень старались развлечь гостя и сделавшуюся задумчивой хозяйку. Хавроний с энтузиазмом сыграл на балалайке и мышуха с самобранкой на два голоса спели забавные частушки.

После этого выступления скатерка категорически заявила Монаху, что никуда из Замошья не пойдет, поскольку у нее здесь наметился личный интерес.

Монах не стал спорить, кивнул рассеянно. Дуня даже подумала, что он ничего не услышал.

Ей очень хотелось расспросить Монаха, что произошло на болоте, и он, словно догадавшись, заговорил об этом сам. Медленно, то и дело замолкая и пытаясь вспомнить.

– Когда до болота добрался – на меня будто вихрь налетел… Вырвал шаль-паутинку, а меня подхватил и потащил… Потом меня куда-то несло… потом швырнуло об дверь… Кажется об дверь… – Монах потер шрам и вздохнул. – Там была комната. И ящик… В нем скелет, а на его груди – топор. Я еще подумал про мельника. Про Епимаха Василича. У него был такой же. Топор. Я его не собирался брать с собой. Нет! Клянусь! Только коснулся, получше хотел рассмотреть… И дальше только тьма…

– Ясно. – Марыська выразительно взглянула на Дуню. – Топор в усыпальне трогать нельзя. В нем сконцентрировалась вся мельникова сила. А ты по глупости полез. Если бы по правильному сделал – перенял бы всю силу себе! А так тебя только от мира и отрезало! Спасибо скажи хозяюшке нашей, что тебя спасла!

– Спасибо! – Монах поцеловал Дуне запястье, задержал ее руку в своих. – Никогда этого не забуду, дорогая хозяюшка! В любой момент явлюсь, ты только позови!

– Мог бы и в щечку поцеловать! – не удержался от ехидного замечания внутренний голос. – Хотя какие теперь поцелуи? Вы же вроде как побратались на крови.

– Ты что молчишь? – Монах снова поцеловал Дунино запястье и, наклонившись к ее лицу, нежно сдул с кожи невидимую пушинку.

– Я не молчу, – Дуня заставила себя улыбнуться и отодвинулась. – Просто… просто голова немного подкруживается после всего.

– От его поцелуев голова подкруживается! Ох, Евдокия! – спародировал самобранку внутренний голос. – Погубят тебя мужики!

– Перестань нести чушь! – Дуня сказала это вслух, и Монах изумленно вскинул брови.

– Что-то ты, хозяюшка, и правда переутомилася. – Марыська заподозрила неладное и ловко влезла между Монахом и Дуней. – Поспать бы тебе. Сил поднабраться. Да и ты, Монашек, тоже отдохни. Звездочка тебе на лежанке постелет.

– Спасибо, ребятушки! Но мне нужно домой. – Монах потер лицо и повторил, словно убеждая себя. – Домой. Нужно. Я никогда нигде так долго не задерживался. В этот раз все наперекосяк пошло. Не достал того, за чем сюда пришел, вляпался по полной, потерял ценный пояс…

– Не потерял! Пояс точно Аглайка скрала! Нужно будет с нее его стребовать!

– Обязательно потребуем! – согласилась Дуня. – Я с Аглаей о многом поговорить хочу.

– И, хозяюшка! Чего с ней, с. тер.вью, говорить? Преврати в гадину ползучую и закинь в болото.

– Не могу, Марыся. Если я на каждое оскорбление и насмешки буду отвечать колдовством, то не стану ли потом как… как Агапа?

– Пристраститься к плохому боишься? – коза согласно покивала. – Может ты и права, хозяюшка. Черное колдовство по первости очень заманчивым видится. Но с Аглаей нужно что-то делать!

– Приготовлю им чай. Ей и кузнецу. Аглае от склочности. Ему от гульбы. – Дуня усмехнулась. – Хотя одним чаем с Аглаей не обойдется. Припугну ее как следует. Подумаю – чем. Но перво-наперво заберу твой пояс. – Дуня посмотрела на Монаха. – Завтра утром за ним схожу.

– А отдасть ли его Аглайка? – усомнился Хавроний – Отдать – значит в краже да черном умысле признаться.

– Найду способ забрать. Но не сегодня. Мне нужно передохнуть.

– Тогда я завтра и тронусь, – Монах потрепал по голове продолжающегося к нему жаться бомку. – Будешь по мне скучать, кнопка?

– Чегой-то скучать? – вытаращился на него Марыська. – Бомка с тобой отправится. Будет хвостиком ходить. Где ты – там и он.

– Надеюсь, Ерошка с тобой подружится, Хвостик. Значит, завтра на болото вместе пойдем.

– Чегой то на болото?

– А куда? Я к вам через болотное окошко перебрался. Обратно думаю так же.

– Без поясу может не пропустить. – безапелляционно заявила Марыська. – Аглая пояс точно сразу не отдаст. Или совсем не отдаст, если выбросила его или сожгла.

– Но как же тогда? – Монах растерянно посмотрел на Дуню, и она сказала сама того не желая:

– Я знаю – как. И тебе помогу.