Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

От нетопленной печи слабо постанывало – мельник обнаружился на лежанке с головой укрытый старым вонючим тулупом. Из его бессвязного бормотания Дуня смогла уяснить лишь то, что в голове что-то «сидит и грызет».

– Топор скрал… Треньку с Фенькой извел… после до меня добрался… Так дереть… Так разрываеть… – выстонал мельник, не открывая глаз. – Зубы острые… когти цепучие…

Больше Дуня ничего от него не добилась и решила обойти дом в поисках пострадавших Треньки с Фенькой. Она предположила, что это мельничные духи и не ошиблась, наткнувшись в разоренной кладовой на растоптанную корзинку с прилипшим к стенкам черным и белым пухом. Пострадавшие Тренька с Фенькой были моргульками – мелкими бесенятами, состоявшими у мельника на службе.

Размышляя о том, что здесь случилось, Дуня предположила, что мельник рассорился с местным водяным, за что тот и наслала на него беду. Но вспомнив, как стонало под мостом, засомневалась.

Ей вдруг вспомнилось, что атрибутом мельниковой силы и удачи, а также магических способностей считался топор. Посвященный мельник всегда носил его за поясом и слыл в народе кем-то вроде колдуна: мог заговаривать, насылал и снимал порчу, неплохо разбирался в травах.

Почему же он не смог защититься от чар? Это было странно.

Дуня снова пошла в обход дома. Теперь она искала топор.

На печке его не было, в комнате тоже. Не обнаружился топор и в кладовой, а в подпол Дуня не полезла.

От холода ее стало потряхивать, и Дуня решила затопить печь. Береста, как и несколько расколотых на половинки поленьев обнаружились в сенях. Дуня перенесла их в комнату, выгребла из топки золу, припорошив все вокруг черной пылью, и положила туда кусок бересты, чтобы проверить тягу. Не придумав ничего лучшего, прищелкнула пальцами и подожгла от искры сухую кору.

Дуня действовала ловко и быстро – и вот уже дрова в топке уютно затрещали. оттуда потянуло ровным теплом. Привалившись к горячему боку, Дуня грелась и смотрела, как сквозь мутные окошки постепенно наползает темнота.

Нужно было поставить на мельницу защиту от нежеланных ночных визитеров, да и от мизгиря тоже. Хотя на то, что ее защита спасет от колдуна надежды было маловато – если он смог добраться до мельника, то доберется и до нее тоже. Но об этом Дуня запретила себе думать.

Мельник все постанывал и причитал с лежанки, и Дуня собралась приготовить для него целебный отвар.

Родовая память подсказала, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Ею лечат болезни, сводят порчу, смывают сглаз. Вот только сейчас мельница простаивала, и вода в запруде выглядела мутной и неприятно пахла. Пришлось пройти немного дальше, чтобы подчерпнуть проточной воды из реки. В камышах шуршало, чуть в стороне шумно плескалось и отфыркивалось, слышались мелодичные шепотки. Дуня не стала выяснять кто там резвится. Занесла ковшик с водой в дом, а сама побежала вокруг мельницы, присыпая землю золой из печки и нашептывая защитные слова.

Этого ей показалось недостаточно.

Заложив дверь широкой задвижкой, Дуня прикурила каждое из мельничных окошек дымком от запор-травы. Траву она нашла в разоренной кладовой и порадовалась запасливости мельника – за бочками в самом дальнем углу приткнуто было несколько больших мешков, в которых помещались плотно набитые сушкой холстинки, все тщательно обвязанные веревочками и помеченные особыми символами, вышитыми красной нитью. Символы были незнакомые, и Дуне пришлось искать нужный сбор по запаху, благо у нее появилась эта способность. В запасах мельника помимо цветов ромашки и зверобоя, ароматной мяты и крапивы имелся даже белый кинря, с помощью которого можно было управлять водой. Нашлась там и запор-трава, которая помогала искать клады, усмирять моргульков и могла использоваться для защиты жилища.

После того, как все окна были окурены, Дуня согрела воды, заварила обнаруженный среди запасов иван-чай, выпила сама и попыталась напоить мельника. Но тот лишь мычал и отплевывался, и все бормотал про грызущие голову зубы.

Нужно было попытаться помочь бедняге. Дуня понимала, что своими действиями она пошлет новый сигнал мизгирю, поманит его сюда как маячок. И все же решилась провести обряд.

Отодрала от платка приличный кусок, намочила его в чистой воде, обернула им голову мельника, поверх положила ладони и запела-завела:

– Встану я благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из ворот воротами. Выйду я в чистое поле. В чистом поле стоит дубище, на этом дубище сидит серое котище. Он омывает, очищает все думы, призоры, все переговоры с белого тела, с ретивого сердца, с буйной головуши, с серых очей, с черный бровей. Аминь моим словам.

Она говорила, и мельник постепенно успокаивался. Перестал дергаться, пытаясь сорвать с головы тряпку и больше не стонал, только сопел тяжело и шумно. Дуня брызнула водой с руки на его лицо и влила в рот несколько капель. А потом коснулась пальцем губ, запечатывая заклятку.

Когда мельник забылся сном, тоже прилегла на лавку – блуждание по лесу и обряд порядком вымотали ее.

Дрова в печке тихо потрескивали, мельник немузыкально храпел, и под этот аккомпанемент Дуня задремала. Уже в полусне услышала тихие голоса рядом:

– Куды это нас занесло, Липовна?

– На мельнице мы. Неуж не узнал? Ведема мельника выправляла да умаялась.

– А Тренька с Фенькой куды подевалися?

– Почем я знаю, сивая твоя борода! – с досадой прицокнула Липовна. – Сходи лучше в кладовую. Принеси репы. Настрогаю на полосочки да в печи посушу. Ведема голодная проснется. Да и мельник пожрать горазд. Завтра с кашей и подам. Заместо хлеба.

– Где это видано, чтобы на меленке муки не было!

– А то ты не видишь, что с мельником приключилося? Иди за репой и не спорь. А я пока здесь приберусь.

– Чего ведема здесь позабыла?

– Защиты хотела испросить, да сама ее и поставила. Слышь, скребется снаружи? Явились ужо. Да только запор-трава никого не пропустит.

– А ежели сам явится? Чую, не обошлося здесь без его чарованья.

– Тьфу на тебя! Прикуси бороду, щуро́к!

– Ты мою бороду не трожь. А поопаситься надо! Слыхал я, есть у мельника особенное полотно. Прабабой его из паутины сотканное.

– Может и есть, да только что ж не помогло ему? – Липовна зашерудила в топке кочергой. – Ты меньше болтай да репу неси. Да зерна какого набери. Кашу запарю к утру. Будем ведему откармливать.

Глава 7

Панкратий Власович привел Монаха к неказистому домишке под соломенной крышей, возле которого толпились местные.

Народу на сходе собралось прилично. При появлении Монаха шепотки смолкли и все бороды повернулись в его сторону. Стоящие за спинами мужиков бабы привстали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть новоявленного ведьмака.

– Здорово, ребятушки, – Монах приветственно взмахнул рукой и лениво обвел взглядом собравшихся. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в груди холодком покалывала тревога.

– Здорово, добрый человек, – вразнобой послышалось из толпы. – Здорова-а-а… Будь здрав…

– Говорят, ты на поселение к нам? – полюбопытствовал рябой мужичонка в расхристанном зипуне. – Заместо старого колдунка?

– Чтой-то вид у тебя бусурманский! – вперед выколупнулась сгорбленная старуха в подметающем землю балахоне и подслеповато прищурилась на Монаха. – Ненашенский ты. А чужакам веры нету!

– Молчи, Мелентьевна! – шикнул на неё Панкратий Власович. – Деревня в защите нуждается! А тебя евоный вид волнует!

– Потому как чужак! Не знает ни обычаев наших, ни правил! – воодушевленная молчанием Монаха, подбоченилась Мелентьевна. – Можа и колдовство у него порченое! Не проймет мизгиря!

– И топора при себе не имеет! – раздалось подозрительное из задних рядов. – Прежний то колдун завсегда с топором на поясе ходил! В топоре самая сила и спрятана!

– В топоре! В топоре сила! – заволновалась толпа. – Почему без топора?

– Дак колдунов топор с ним закопали. Проша им жилы подколенные подсек, да поперек спины топор и оставил. Чтобы ночами колдун по Перге на шастал!

– Не мог Проша тот самый топор прикопать! Он же колдуну защитой служил, не стал бы плоть его терзать! У колдуна много топоров водилося. Но особенный один был!

– Может и не тот, – согласился голос. – Я не проверял.

– То то! А я смотрела… уже после…

– И шо?

– И ничого! Сгинул, как не было. Потому и энтот его не нашел.

– А своего топора у энтого значиться нету? Чего молчишь, ведьмак?

– У вас топор вместо паспорта? – усмехнулся Монах, но деревенские шутку не оценили.

– Самозванец! – громко ахнуло в толпе. – Подосланный! Кого ты нам притащил, дед Панкратий⁈

Стоящий впереди Панкратий Власович испуганно вздернул бороденку, и Монах понял, что нужно спасать ситуацию.

– Топор я к вам не захватил. Зато – вот! – он жестом фокусника извлек из кармана свернутую трубочкой самобранку и потряс ею в воздухе.

– Чаво надо? – визгливо осведомилась скатерка и чихнула.

Толпа тут же затихла, во все глаза уставившись на кусок ткани в руке самозванного ведьмака.

– А принеси нам чего повкуснее! – Монах подмигнула собравшимся. – Хочу народ попотчевать в честь знакомства!

– Лебедей не обещаю. В княжеские хоромы мне доступа нету, – скатерка откашлялась. – Расстегаями обойдетесь. И жидким.

Монах не стал спорить, расстелил ее на земле, и почти сразу на тканьку спланировало две корзинки до верха наполненные плоскими приплюснутыми пирожками с открытой серединой, из которой торчала подозрительного вида начинка. Следом бахнулся здоровенный чугун, расплескав по сторонам дымящееся содержимое. Резко потянуло густым запахом соленых огурцов и вареной рыбы, которую Монах терпеть не мог.

– Калья! – торжественно провозгласила самобранка. – Рыбный суп на огуречном рассоле! Для густоты галки добавлены.

– А из чего галки? – придирчиво поинтересовались из толпы.

– Из порубленной щуки. На муке да на яйцах замешаны. В расстегаях – вяленая репа и ржаное зерно. И курятина с горохом. – отрапортовала самобранка и осведомилась нетерпеливо. – Удовлетворены? Нету больше вопросов? Тогда сворачивай меня скорее, тут дуеть!

За демонстрацией блюд никто не заметил, как ветер подогнал тучи и принялся накрапывать дождь.

– Несите все в хату Мелентьевны! – скомандовал мужикам Панкратий Власович. Толпа одобрительно загудела. Две бабы подхватили корзинки, кто-то из мужиков потащил за ними чугун.

– Отличная идея! – похвалил Монах и придержал деда за плечо. – Погоди, отец. Поговорить нужно.

– Идея… – передразнила Монаха Мелентьевна. – Ты идеями своими зубы не заговаривай. Про топор так и не признался нам. Можа, скрали его? Как у мельника? Мельница-то теперь простаивает! А мельник захирел! Потому как силы лишился!

– Не скрали. Дома лежит. В инструментах. – Монах неопределенно махнул рукой.

– В струментах? – озадаченно пошевелил бородой дед.

– Угу. Останься, отец. Разговор у меня недолгий.

– Ну, коли недолгий, можно и поговорить. И договор обсудить. Пойдём тогда до меня. Это здесь, рядом.

Пока шли к дому, дед все косился на Монаха, а потом не выдержал:

– Ты, я понял, со всеми кушать опасишься?

– Не проголодался еще… – Монах беспечно улыбнулся деду, хотя желудок намекал на обратное.

– С нами откушаешь. Агашка небось все приготовила. Как раз каша должна доспеть.

– Может, не станем утруждать девушку и попросим что-нибудь у самобранки? – предложил Монах, но дед замахал руками.

– Говорю же, готово все! Агашка мастерица на каши. Тебе пироги то её пондравилися?

– Всем пирогам пироги, – слукавил Монах, чтобы не обижать деда.

– То то! Теперь каши отведаешь! Моя Агашка готовить сызмальства обучена! Логаза у нее самая лучшая в Перге!

– Логаза?

– Каша запаренная. Ух, и вкусна.

Агашка встретила Монаха поклоном.

Не поднимая глаз, молча выставила на стол разрекламированную дедом логазу. При виде густой коричневатой размазни аппетит у Монаха пропал. Но проявить неуважение к хозяйке он не мог. Чтобы оттянуть время, поинтересовался – из чего приготовлена каша.

– Из ячменной крупы с горохом. – пробормотала чуть слышно Агашка и встала за спину деду.

Тот хвастливо продолжил:

– На сале сварена! Медом приправлена! Пробуй, ведьмачок.

Монах, скрепя сердце, попробовал. Вкус у каши оказался, мягко говоря, странноватый. Сочетание сладкого и соленого показалось интересным, но все портило оставшееся от сала неприятное жирное послевкусие.

Чтобы отвлечь внимание от логазы, Монах стал расспрашивать о колдуне.

Дед отвечал охотно и вдохновенно, и по мере рассказал борода пополнялась все новыми комочками каши.

– Как занемог колдун – так бабы нашенские поопасились к нему ходить. А Агашка вызвалась. Смелая девка! Она, слышь, чего придумала – в руки колдуну ничего не давала и из рук не принимала. На стулец выставляла, а он уж брал.

Стоящую за спиной деда Агашку залило волной румянца.

Вспыхнув, она быстро зыркнула на Монаха – догадался или нет?

Но Монах хранил безмятежность, хотя для себя сразу сделал пометку о том, что Агашка совсем не так проста, какой хочет показаться. И очень даже может быть, что колдун передал ей свои умения. Не по тому ли она сбежала при первой встрече? Испугалась разоблачения?

– Ты б на мельнице порядок навел. – втолковывал тем временем Монаху Панкратий Власович. – Некуда зерно свозить. Без муки нам никак.

– Что там произошло?

– Да говорю же – теперь и мельник занемог! Дошли до нас слухи, что он топор потерял. А без топора ни тучу грозовую рассечь, ни водяного служить не заставить! Вот мельник с горя то и захирел.

– Не мог он топор потерять, – встряла Агашка. – У Мизгиря мельников топор!

– Бабьи сплетни! – отмахнулся дед. – Мизгирь с мельником не связывается, потому как силу чует. Больше слушай Мелентьевну. Из лесу слух принесла и баламутит народ.

– Меленьтьевна с лесными знается? – заинтересовался Монах.

– Мелентьевна муравками промышляет. Собирает, сушит, настойки готовит. Зелейка она потомственная. У нас в каждой деревне свои зелейки. Агашку мою вот обучает в лечебных травах разбираться.

– И как проходит обучение?

– Березовицу ты уже пробовал. Ответь ему, внучка. – дед обернулся на Агашку и хихикнул. – В конец засмущал мне девку. Налей ему сыти, Агаша.

– Что за сыть?

– А ты не знаешь? – хитро прищурился дед. – Или в твоих краях её не пьют?

– Не пьют, дед, – признался Монах.

– Что вы за варвары такие? Чтобы про сыть не знать? Чтобы сыть не пивать⁈ Медовый взвар это настоянный. Агашка соты в бочку закладывает, заливает теплой водой. Так оно и стоит до той поры, покуда весь мед не растворится.

Агашка молча принесла и подала Монаху чашу с мутно-желтым холодным питьем. Сыть оказалась приторно-сладкой с медовым ароматом и горчинкой в послевкусии.

– Заячью кровь к ней добавила. Несколько капель. Чтобы оттенить приторность меда. – Агашка вскинула на Монаха глазищи и, улыбнувшись уголками губ, пояснила. – Трава такая. Желтеньким цветет. Целительная. Хоть и ядовитая.

Монах покивал и отставил чашу, не допив. В ответ на это Агашка насмешливо дрогнула ресницами – внезапно осмелела.

– Ты дома, Власович? – в дверь стукнуло, и просунулась голова Мелентьевны. Оглядев присутствующих, бабка прошамкала о том, что надо бы обсудить договор с ведьмаком и поманила к себе деда.

Когда Панкратий Власович вышел, Монах не стал терять время зря и прямо спросил улыбающуюся Агашку – приняла ли она силу у колдуна.

Агашка помолчала, а потом выдала дерзкое:

– Хоть и переняла, тебе то что за дело?

– Да так, интересно стало. – пожал плечами Монах. – И как сила – работает?

– Понемногу. Я еще не все понимаю. Мне чудики что-то подсказывают. Я их в подполе в корзинке прячу. Они таракашками перекинулись и сидят тихонько.

– Перге поэтому защитник понадобился? Не надеешься на себя?

– Учусь ведь только. Не все могу. Да и не знает никто, что я взяла от колдуна.

– И Панкратий Власович не знает?

– Дед-то? Что ты! Нет!

– Мне почему призналась? Не боишься, что деду скажу?

– Не боюсь. Я ведь тоже могу всем рассказать, что ты никакой не ведьмак. Хворобой* в сыти не распознал. Бровями удивленно повел. Я заметила.

– Ничего от тебя не скроешь… – Монах потер шрам, прикидывая как лучше спросить у Агашки про Дуню, а она продолжила откровенничать:

– Мельник сказал, что есть во мне зоркость. После того, как чаганашек разглядела.

– Чаганашек… – слово позабавило Монаха. – Это помощники при мельнице? Бесенята?

– Мельниковы служки. Чаганашки. Жиганашки. Моргулютки. Их по-разному кличут. Невидимые для всех. А я вот вижу – сами черненькие, а мордочки белые от муки. И рожки глянцевым блестят. Маленькие, быстрые, топочут, суетятся. Смешные. Мы с дедом часто на мельницу зерно молоть возили. Я любила за ними наблюдать.

– Ты за ними наблюдала, а мельник – за тобой.

Агашка кивнула.

– Мельник сказал, что я в силу войду после того, как меченого встречу. Оттого и убежала из колдунова дома. Увидела тебя – и сердце зашлось. Сладко и страшно.

– Да я вроде не страшный… – улыбнулся Монах.

– Да ты-то что. Сердце птичкой забилось от того, что все сбывается. От слов мельника пророческих. Жутко мне от них, но и хочется, хочется такой ведемой сделаться, чтобы все вокруг приняли и склонились! – в глазах Агашки появился фанатичный блеск, и чем дольше Монах смотрел в них, тем яснее видел другое лицо: нос сучком, кожу – древесную кору, слышал постукивание деревянной ноги по полу – тыррр-тарр, тыррр-тарр, тыррр…

– Мельник мне ладонь смотрел, сказал, я сильной ведемой стать смогу. Посулил долгую жизнь. Только предупредил – чем дольше жить буду, тем сильнее стариться. Каргой сделаюсь, пугалкой для детей. Да мне всё едино. Когда еще то будущее придет. Потому и за колдуном присматривать вызвалась, когда остальные испугались. Все для себя сразу решила.

– Что ж мельнику не поможешь?

– Боюсь еще мизгиря. Вот даже ленту алую, заговоренную, вплела. – Агашка перекинула косу с груди за спину. – Боюсь с ним встретиться. Он девок с деревень требует. А если откажет кто-то – мстит. Мизгирь портун. Не лечит, только портит.

– Девок с деревень…

А не могла ли Дуня угодить прямиком к мизгирю? Нужно будет узнать, где он обитает, – подумал Монах, но спросил о другом.

– А скажи мне, Агаша, не появлялась в вашей Перге незнакомая дева? Такая высокая да тонкая, с длинной косой вроде твоей и в необычной одежде.

– Ты за ней пришел?

– За ней.

– Не было девы. Не видала. Не слыхала. Но можем посмотреть. Мне вещь нужна от нее. Есть у тебя?

– Есть гребень. В доме колдуна остался.

– Тогда иди туда. А я как дедка заснет – прибегу. Обойду Пергу, круг защитный проверю – и к тебе. Ты жди.

Чтобы Монаха не остановили ни Мелентьевна, ни дед, Агаша посыпала ему на голову какой-то сухой травой и подула в лицо. И после этого Монах спокойно прошествовал мимо переругивающихся шепотом стариков и ожидающих поодаль деревенских. Уже в доме задвинул засов на двери, чтобы никто из них не сунулся поговорить о договоре.

Было зябко и неуютно.

Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.

Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал – стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.

Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!

Желудок снова напомнил о себе – пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.

– Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… – разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.

Очень скоро на столе появился узелок, в котором помещались кругляш хлеба и крынка молока.

– Пришлося в соседнюю деревушку за хлебом метнуться. – пожаловалась самобранка, откашлявшись. – Там домовые злющие. Блюдят хозяйство. Еле успела перехватить.

– Спасибо! Ценю! – от души поблагодарил ее Монах, разламывая пополам ржаную краюшку. – Добрая из тебя получилась бы хозяюшка мужу на радость!

– Свят, свят, свят. – отплевалась самобранка и попросила ее свернуть.

Хлеб оказался чуть кисловатый и пресный. В липковатой мякоти попадались частички сухих трав. Соли не чувствовалось совсем, и Монах вспомнил, что раньше соль считалась большой ценностью.

Монах отщипывал понемногу, запивая молоком и раздумывал о том, где дальше станет искать Дуню.

Агашка явилась, когда он собрался наведаться в подпол.

Проскользнула в дом, но в комнату не пошла – замерла, ощупывая взглядом все вокруг. Волосы ее растрепались, под глазами пролегли круги, топор в руках подрагивал.

– Что-то не так? – тихо поинтересовался Монах и тоже огляделся.

– Дым… вертит-крутит… – выдохнула Агашка. Оставив топор возле порога, быстро подошла к печке, провела ладонями по теплому боку, вслушиваясь в доносящиеся из топки звуки.

– Что – дым?.. – не понял Монах.

– Вертит-крутит… как у ведемы или колдуна… Я уж подумала, что проглядела, не досмотрела тебя…

Поведя плечами, Агашка сбросила широкий черный платок и оказавшись перед Монахом, принялась его обнюхивать. Зрачки её полностью перекрыли радужку, ноздри затрепетали по-звериному, острые белые зубы прикусили до крови губу. Из горла вырвалось утробное глухое ворчание, и Монах невольно попятился, схватившись за защитный опоясок на рубашке.

– Чары тебя берегут… – выдохнула Агашка и тоже отступила. – Потому как простой человек… не ведьмак…

– Что не ведьмак – мы в прошлый раз выяснили. – Монах выдохнул и показал рукой на стол. – Угощайся. Здесь хлеб и молоко.

– Но почему дым крутит?.. – Агашка не обратила внимания на его приглашение.

– Я для растопки угольки из ведьминого дома использовал. – признался Монах.

– Это из какого? – сдвинула брови Агашка.

– Из наших мест. С собой принес. Вон, остатки в мешочке.

Она подошла, обнюхала мешочек и только после того осторожно заглянула внутрь.

– Убедилась?

– Чужим пахнет.

– Это да. Наш мир вашему чужд. – Монах вздохнул. – Собственно за этой ведьмой я сюда и явился. Про нее тебя расспрашивал. Ты присядь, а я расскажу.

И он рассказал Агашке все, что знал о Дуне – интуиция подсказала, что не стоит скрывать от нее правду. Девица слушала, катала хлебный мякиш по столу, задумчиво кивая и все больше хмурясь. А потом попросила Дунин гребешок.

Подержала в ладонях, пошептала и провела зубцами по гладко зачесанным надо лбом волосам, пригладила прядки у висков, косу расплетать не стала. Прикрыв глаза, принялась раскачиваться и бормотать, обращаясь к гребню, чтобы помог.

Гребень, вероятно, послушался, потому что Агашка выдала неожиданное:

– Девица твоя на мельнице… Тоща да бесцветна… Одни волоса только и хороши… спит теперь…

– Спит? – изумился Монах.

– С мельника порчу сняла… от мизгиря защиту выставила… сильная ведема!

Агашка покачнулась и стала заваливаться на бок. Монах придержал ее, не зная, как помочь.

– Молока подай…

Конечно же, молоко!

Монах осторожно поднес крынку к губам, и Агашка жадно глотнула.

Вытянув все до донышка, пожаловалась, что после таких поглядов голова как не ее делается. А молоко недужье хорошо оттягивает.

– Про молоко тоже колдун подсказал?

– С чего бы? Про молоко у нас даже ребятишки знают. Мелентьевна об том учит. Молоко хорошо чары проводит. На него порчу ставят и порчу снимают. По молоку смотрят. Росой разбавляют и пьют, чтобы молодость дольше сохранялась…

– Отличный рецепт! – одобрил Монах. – И на косметологов тратиться не надо!

– Мелентьевна говорила, что колдун и мельник браться, – Агашка облизнула губы и отставила крынку. – Их три было, погодков. Мельник, колдун и мизгирь.

– Дай угадаю. Младшенький отбился от рук?

– Его прабабка испортила. Он слабым уродился, мать родами померла. Бабку ихнюю лешак за собой сманил. Деда медведь задрал на охоте. А отец ихний – из цыганчи. Шалый, перекати-поле. Всех троих прадед с прабабкой и тянули. Прадед кузнецом был, под Сварожьим благословением родился. От него сила к двум старшим перешла. А прабабка младшего пестовала. Она великая пряха была, и соткала ему рубаху паутинную, чтобы силы в ней черпал. А он вместо благодарности прабабку водяному сплавил…

– Дивный ребенок… – Монах привычно поглаживал рубец от шрама. – Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?

– Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. – Агашка кивнула в сторону порога. – Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.

– Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?

– Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.

– Топором? – удивился Монах.

– Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.

– Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.

– В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… – Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.

Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:

– Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.

Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:

– Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.