Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 5

К переходу в прошлое Монах подготовился как мог: первым делом осторожно вытащил из рюкзака сладко похрапывающую мышуху, стиснувшую в лапке мандариновую кожуру.

– С тобой собралась за компанию, переживательная наша, – вздохнул Поликарп Иваныч. – Скучает по хозяюшке!

– Мы все по ней скучаем! – Марыська сердито зыркнула на домового. – Сказано же, что нельзя нам в прошлое! Мало ли куда занесет!

– Так гребень хозяюшкин выведет к нужному месту!

– Его, может, и выведет. А нас закрутит-завертит-да выбросит неизвестно где! Как потом вертаться? Я за вас ответственная! Пока хозяюшка в отлучке.

– Марыся права, – Монах повертел в руках любимый складной нож и засунул его в задний карман джинсов. Следом за ним достал расшитый заговоренной нитью опоясок, на котором настояла Марина. В критической ситуации опоясок должен был взять на себя функцию защитного круга. Но Монах очень надеялся, что до этого все же не дойдет.

Марыська с интересом потыкалась рыльцем в узоры вышивки – пыталась разгадать скрытый в них смысл.

– Хевсурская вышивка, – Монах провел пальцем по аккуратно выполненным лучам выпуклого креста. – Этот крест означает баланс и защиту. Глаз с точкой зрачком оберегает от зла. Солярный круг несет в себе силу солнца и жизни.

– Хевсурская-я-я… – с уважением протянула коза. – И что, хорошо защищает?

– Не знаю. Я привык рассчитывать на свои силы. А это так, для спокойствия. – Монах скинул куртку и стал прилаживать опоясок поверх футболки.

– Рановато ты начал… – Поликарп Иваныч заинтересованно следил за его манипуляциями.

– В самый раз, Иваныч. Потом некогда будет с ним возиться. Да и в кармане лишнего таскать не хочется.

– В кармане… А как же твой мешок?

– Рюкзак у вас оставлю. Не ложиться же с ним в обнимку.

– А еду в чем понесешь? – всполошилась Звездочка. – Я лепешек тебе в дорогу собрала!

– Не соблазняй, – улыбнулся ей Монах. – Как-нибудь обойдусь самобранкой.

За окном быстро темнело. По стеклу колко стучали льдинки зарядившего дождя.

– Погода с ума свихнулась! – недовольно прогудел появившийся из сеней Хавроний. – Виданное ли это дело, чтобы в мороз дожди поливали!

Он долго и обстоятельно отряхивался и жаловался на ломотье в костях.

Потом спросил про кулишка с бомкой.

– Нету их. Я уже и волноваться начала. – Звездочка поворошила кочергой в топке и подбросила еще полешек. – Не сманил ли кулиша этот прохвост?

– Чтобы кулишонок добровольно ушел от твоих лепешек⁈ Не верю! – Поликарп Иваныч умильно сощурился на кикимору. – Может по второму кругу отужинаем, а, кума?

– Лопнешь ведь, старый! – польщённая Звездочка сунула ему пышный зарумянившийся кругляш и позвала Хаврония к столу. – Поешь, кум. Тебе лепешечки оставили. И мелкашам на зубок.

Мелкаши, словно почувствовав это, явились сразу вслед за хлевником.

Красный колпачок кулишонка покрыла корочка льда, слипшаяся серая шерстка худющего невзрачного бомки походила сейчас на ежиные иголки. Он робко переступал копытцами и подрагивал хвостом, отчего привязанный к нему колокольчик печально позвякивал.

– Чего стоите как неродные? – всплеснула лапами Звездочка. – Берите по лепешке и полезайте на печку греться. А я еще чайку заварю.

Дважды просить не пришлось. Похватав лепешки, существа запрыгнули на лежанку. Поликарп Иваныч сунулся за ними – завел басом какую-то байку под довольное чириканье мелкашей.

– Хорошо у вас! – Монах ничуть не лукавил.

– Хорошо то хорошо, да без хозяюшки не то, – вздохнула Марыська и призналась. – Все ж таки неспокойно мне за твой переход. Что, если промажешь? Не туда попадешь?

– Так вы же мне гребень обещали.

– Дадим. А все-равно неспокойно.

– Обещаю выйти на нужной станции. Бомка проследит. – пошутил Монах.

– За ним самим пригляд нужон! Как бы не убежал! Взял бы ты пару лепешечек, а? И сам съешь в дороге, и его угостишь. – Звездочка кивнула на пристроенный на столе сверток.

– Уговорила! – Монах расстегнул молнию на куртке и запихнул сверток внутрь. – Ну что, ребятишечки, пожалуй, начнем? Где мне расположиться?

– А где удобней – там и ложись. – свесился с печки домовой. – Хошь – сюда полезай. Хошь – в закутке располагайся, на хозяюшкиной кровати.

– Зачем на кровати? – вскинулась Марыська. – Звездочка ему на полу постелет. Где-то на чердаке старый матрас остался…

– Его давно мыши прогрызли, – проинформировал от стола Хавроний и шумно подул на блюдечко с чаем.

– Не надо ничего стелить. Я не панирую ложиться. Сяду на пол и обопрусь о кровать. – Монах вытер лоб рукавом. – Жарко у вас, ребятишечки…

– В одеже-то? Жарко, конечно, – Поликарп Иваныч спрыгнул с печки, волоча за собой под пронзительное треньканье колокольчика упирающегося бомку.

Мелкаш обсох, распушился и походил на круглый шарик одуванчика с копытцами и торчащими как у зайца ушами.

– А уши откуда? – удивился Монах. – Вроде не было ушей?

– От лепешек выросли, – фыркнул домовой. – Мелкаш мелкашом, а трескать горазд!

Бомка заверещал негодующе, и получил в лоб кусочком мандариновой кожуры.

– Весь сон согнал, колокольчатый! – пожаловалась мышуха и принялась тереть кулачками глаза.

– Успеешь еще выспаться. Мы Монаха в дорогу провожаем. – Поликарп Иваныч как следует встряхнул бесенка. – Да успокойся ужо. Ничего тебе не сделается. Сопроводишь человека по важному делу и вернешься.

Заячьи вопросительно развернулись к Монаху, колокольчик звякнул в последний раз и, наконец, затих.

– Потусим в прошлом и вернемся, – Монах поманил бомку поближе и похлопал себя по карману. – Спорим на монетку, что ты здесь не уместишься?

Оглянувшись на кулишонка, бомка кувыркнулся через голову да исчез под довольное кряканье домового.

И почти сразу в кармане у Монаха прозвучало знакомое треньканье.

– Ну, удивил! Монетка твоя! – Монах быстро продернул молнию и подмигнул сцепившему в волнении лапы кулишонку. – За бомчонка не переживай. Верну в целости и сохранности. Да еще с прибытком. Купите себе на ярмарке леденцов.

– На ярманке? Леденцов? – выдохнула восхищенно мышуха и закружила под потолком. – Я тоже хочу на ярманку! И леденцов хочу! И хрукты!

В кармане взволнованно завозились, и Монах легонечко по нему прищелкнул.

– Сначала дела, ребятушки. Развлекаться будем потом.

– Хоть бы все сложилось удачно! – Звездочка подала ему Дунин гребешок, а Поликарп Иваныч мешочек с горячими еще угольками. Гребешок Монах воткнул сзади в волосы, а мешочек зажал в руке и отвесил всем шуточный поклон.

– Не поминайте лихом, ребятушки!

– Рушничком дорожка! – кикимора промокнула глаза платочком и зажмурилась.

– Не раскисай! – поддернула хвостом Марыська и процокала за Монахом в закуток. Подождав, когда он усядется поудобнее, приткнулась ему под бок и крикнула кикиморе, чтобы принесла зеркало.

– Э, нет, – разгадал ее маневр Монах. – Не примазывайся! С собой тебя не возьму. Они ж без тебя пропадут! Захиреют! И за Аглаей присмотреть нужно, пока ваша Дуня не вернулась.

Про Аглаю он ввернул удачно – Марыська негодующе взмекнула и притопнула копытцем.

– Верно говоришь! Пока хозяюшка в отлучке, я за Замошье ответственная! Только ты обещай, – голос козы дрогнул, и она зашептала. – Обещай, что найдешь ее и вернешь!

– Не сомневайся! Сделаю все, что в моих силах!

Застывшая молчаливой тенью Звездочка подала ему зеркало, кивнула молча и вместе с Марыськой ушла в комнату, задернув занавеску. Разволновавшаяся коза тут же принялась отчитывать кулишонка за крошки, а когда тот схватился за веник, закричали уже все разом, чтобы не смел заметать дорогу!

Монах усмехнулся и потер засаднившую щеку.

– Ну что же, Дуня, встречай гостей! – он поднял зеркало и поморщился при виде своего небритого, осунувшегося лица и покрасневшего шрама.

Спать не хотелось совершенно.

Руки слегка подрагивали, и Монах немедленно разозлился на себя.

Что за детский сад? Ведет себя, как нежная ромашка, а не бывалый мужик.

Ему приходилось попадать в передряги гораздо похуже и пострашнее.

И все же волнение не отступало.

Прошлое – это вам не скрытые земли. Отсюда легко можно попасть домой.

А вот прошлое может преподнести подлянку…

– Монашек, – в зеркале появилась бабка Агапа, погрозила ему пальцем. – Провести меня хотел? Умыкнуть Алатырь? Думал – не почую? Не прознаю про него?

– Вот же ведьма! – невольно вырвалось у Монаха, и бабка захихикала.

– Ведьма, ведьма, Монашек! Чего вылупился? Закрывай глазки – расскажу сказку!

Монах не успел и моргнуть, как она завела низким монотонным голосом:

– Покатаюся на косточках, поваляюся на хрящиках, Мишкиного мяса поевши…

Гребень задрожал и медленно пополз по волосам, грубые зубцы больно продрали кожу. Монах хотел вытащить его и понял, что не может пошевелиться, а в ушах все громче звучал зловещий напев.

Бабкино лицо в зеркале постепенно смазалось, стекло разошлось по сторонам словно занавес и на Монаха повеяло смолистым сосновым духом, влажным мхом, едва уловимой нежной сладостью.

Он не успел понять, как все произошло. Секунду назад еще сидел, привалившись спиной к Дуниной кровати, и вот уже стоит на тропинке посреди ночного леса, а вокруг порхают крошечные зеленые огоньки.

Из-за стволов наползал туман.

Ш-шыыы-ыыы… Ш-шыыы-ыыы, Ш-шыыы… – терся о шершавые стволы.

Огоньки потерялись в непроницаемой мути, за ними пропали звуки и запахи! Туман окружил Монаха плотной белесой стеной, и тогда он рванул за шнурок, выхватил мешочка несколько теплых угольков и швырнул их вперед.

– Пшууу-ууу… – место, куда попали угольки взялось трещиной. – Пшуууу…

Монах увидел в прорехе стену деревянного сруба и часть покатой, лохматящейся соломой крыши, и не думая, рванулся к ним.

В спину наддало, и Монаха выплюнуло в небольшой палисадник прямо к низкому широкому крыльцу.

За срубом в отдалении выстроились дома деревеньки.

Лениво взбрехивали собаки, гомонили куры, доносилось раскатистое коровье мычание.

– Однако… – поскреб в затылке Монах и, нащупав гребень, выдрал его из волос. – Ну, где тут твоя хозяйка, дружище? Проводи меня к ней.

Гребень в руке даже не дрогнул, проигнорировав просьбу.

И Монаху стало не по себе.

Неужели он просчитался и попал не туда? Или вредная бабка специально забросила его в это место?

В кармане тревожно заворошилось. Монах похлопал по нему, успокаивая бомку.

Первой мыслью было вытащить мелкаша и попросить перенести их обратно в Замошье. Второй – осмотреться и порасспрашивать местных. Может кто-то видел девушку похожую на Дуню? Или слышал о ее появлении.

Взгляд Монаха снова обратился на сруб – бревна были крепкие, ладно подогнанные друг к другу. Кое-где между ними зеленел мох, торчало перекрученное волокно. Пара узких высоких окошек затягивал непонятный мутный материал. С покатой крыши свешивалась солома. На коньке восседал деревянный ворон размером с некрупного пса.

Интересно, дома ли хозяева?

Монах поднялся на крылечко и только собрался постучать, как сзади прозвучало приветственное:

– Здрав будь, мил человек.

– И тебе не хворать, отец! – Монах улыбнулся щуплому, боевитого вида дедку с дрыном в руках. – Ты орудие свое убери. Я человек мирный.

– Ты, гляжу, не из наших мест. Уж больно одежа чудная. – дедок улыбку не вернул и настороженно поинтересовался. – Надолго к нам?

– А как получится… – неопределенно пожал плечами Монах. – Странник я. Как дорога позовет – так и дальше отправлюсь.

Ответ, похоже, удовлетворил дедка. Опершись на дрын, он еще раз внимательно оглядел Монаха и кивнул:

– Странник, значит. Ну, добре. Пришлю к тебе Агашку. Она как раз с пирогами управилась. А сметанку сам возьмешь у Артамонихи. – дед выжидающе примолк.

– У Артамонихи, – повторил Монах. – А дорого она берет за сметанку?

– Обижаешь! Как подаренье тебе поднесет, да еще и поклонится, поблагодарит, что к ней зашел!

– Заинтриговал, отец. – усмехнулся Монах. – И как Артамониху найти?

– Да что там искать! Увидишь на коньке дома сову – там Артамониха и обжилась. В Перге больше ни у кого такой нету. У Артамонихи в палисаде еще и чучелко торчит. Мимо не пройдешь.

Ага! Сельцо называется Перга – отметил про себя Монах.

Неплохое начало. Он непременно сходит к Артамонихе. Сметана – отличный повод завести разговор.

Монах кивнул и, прежде чем поинтересоваться у дедка – не появлялась ли в Перге незнакомая девушка, решил представиться:

– Рад знакомству, отец. Я – Монах.

– Монааах? – дед озадаченно поскреб в жидковатой бороде и продолжил раздумчиво:

– Всякое повидать довелось: и ведем, что звезды на Святки с небес таскали да в бочках замачивали, и водяного на мельничном колесе. Видал и как бесы колдуну репу наплевали; как упырь у Артамонихи мужика погрыз… Русалки-то у нас почитай каждую Троицу по дворам проказят. Выманивают на игрища молодцов… Всяко видал, да. Но чтобы в ведьмаки из монахов подались – такого не припомню!

И пока Монах переваривал эту информацию, назвался в ответ:

– Панкратий Власович я. Будем знакомы. Ты уж, батюшка-ведьмак, не сумлевайся – дом этот справный. Прежний колдун легко отошел, мы крышу не тронули. Заселяйся и живи. А я сейчас… Велю Агашке пирогов тебе принесть… И попить чего…

Он попятился из калитки и, закинув дрын на плечо, резво потрусил по направлению к домам.

Ведьмак, значит. Вот ведь влип.

Монаху стало смешно и досадно.

Они, пожалуй, еще и с просьбами к нему пойдут.

Информация про упыря ему очень не понравилась.

Слишком ярки были в памяти воспоминания о давней встрече с подобной тварью.

Шрам немедленно отозвался на них болью, и Монах привычно провел пальцами по оставленной упырем отметине. Поглаживая её, подтолкнул дверь и вошел в выстуженный дом.

Печь давно не топили. Застоявшийся воздух отдавал затхлостью и пылью. Видимо прежний хозяин упокоился уже давненько, а желающих занять его дом не нашлось.

Бомка снова тревожно ворохнулся в кармане, но Монах не спешил его выпускать. Решил для начала осмотреться.

Задержавшись в тесных сенях, вытащил приготовленную Звездочкой лепешку и, разломив пополам, положил прямо на пол. Потом отвесил поклон пустоте и попросил разрешения войти.

В ответ – тишина. Никто не вынырнул из угла, не притронулся к угощению.

Скорее всего домовые духи покинули обезлюдивший дом или их сманил к себе кто-то из предприимчивых деревенских.

Оставив лепешку на месте, Монах медленно продвинулся дальше.

В довольно большой комнате было полутемно несмотря на ясный солнечный день. Свет через узенькие окошки проникал плохо. От печи тянуло холодом и тоской. Выстроившиеся на шестке чугунки заплело рыхлой паутиной. В дальнем углу высился холмик из высохших трав. Вязаночки были разодраны, дорожка из травяного крошева протянулась куда-то за печь. Монах осторожно заглянул в задернутый тканькой закуток и увидел приотворенный лаз в подпол. Спускаться вниз он не стал, наоборот – подогнал крышку обратно, еще и потоптался на ней для надежности. За этим занятием его и застала сунувшаяся в избу Агашка – загорелая крепкая деваха в длинном, обтягивающем крупные формы сарафане и отделанной оторочкой рубахе. Голова ее была непокрыта. Перекинутая на пышную грудь пушистая коса перехвачена внизу алой лентой.

Девица, значит. Монах читал где-то, что раньше на Руси девочки и девушки платков не носили, чтобы ангел указывал на них женихам. Но доподлинно, конечно, не знал – правда это или вымысел.

Стрельнув в Монаха глазами, девица зарделась и выставила перед собой корзинку, с наброшенным поверх полотенчиком.

– Вот вам! Пироги! С губницей. И черемухой от прошлого сбора…

– Спасибо, Агаша! – Монах вложил в улыбку все свое обаяние. Но когда шагнул к девице, та выронила корзинку, с ужасом уставившись на его шрам.

– Не бойся. Я тебя не обижу… – Монах собирался спросить у нее про Дуню, но Агашка проворно метнулась в сени и выкатилась из избы.

– Да что ж ты такая пугливая… – Монах не стал преследовать беглянку. Переставил корзинку на угол заваленного хламом стола и аккуратно приподнял полотенчико. Внутри стоял туесок да лежала пара круглых, чуть подгорелых пирогов. От одного попахивало грибами и луком. От второго – чем-то неопределенно-медовым, сладковатым. Монах осторожно разломил его пополам и увидел внутри густую темно-фиолетовую начинку. Пробовать не стал, расстегнул молнию на кармане и велел бомке вылезать.

Дважды повторять не пришлось – мелкаш выпрыгнул на свободу колокольчиком и, приняв прежний вид, схватился за пирог. Урча и чавкая, он моментально прогрыз в нем длинную полосу и блаженно зажмурился.

– Вкусно? – Монах понюхал вывалившиеся на стол кусочки месива из грибов и лука.

Мелкаш энергично кивнул в ответ, и снова занялся пирогом.

– Я, пожалуй, тоже перекушу, – Монаха пироги не соблазнили. Он вытащил сверточек со Звездочкиными лепешками и с удовольствие принялся за них.

В туеске под крышкой оказался незнакомый напиток. Когда Монах заглянул под крышку – внутри приятно зашипело, аромат легкой кислинки пощекотал нос. Заинтригованный, Монах глотнул, почувствовав на языке сладость и странный деревянный привкус.

– Березовица удалась, – знакомый голос заперхал позади.

– Горазд ты подкрадываться, Панкратий Власович! – от неожиданности Монах едва не выронил туесок и запоздало поблагодарил за угощение.

– На здоровьичко… – покивал дедок. Зыркнув на уплетающего пироги бомку, принялся расхваливать березовицу. – Березовицу еще мой прадед ставил. От него и бочка осталась. Крепкая. Дубовая. Главное в этом деле – дать соку выстояться как следует, хорошень перебродить в тепле. Бочка для того самое лучшее место.

– Вкусная штука, – похвалил Монах напиток. – И градус в ней чувствуется.

– Без градусу будет невесело, – усмехнулся Панкратий Власович и вдруг позвал Монаха на сход.

– Народ с тобой, батюшка, познакомиться хочет. Чтобы все как положено – дары приподнесть, договор заключить, печатью закрепить.

Такого поворота Монах не ожидал. Сделав еще один глоток, отер губы рукавом и напустил на себя задумчивый вид.

– Не решил я еще, отец, оставаться у вас или дальше податься.

– Зачем дальше? – натурально перепугался дедок. – У нас сельцо небогатое, но справное. Бабы все на подбор! Справные да гладкие. В готовке разумеют. Голодать не дадим!

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Монах, вспомнив Агашку. – Только я привык сам по себе оставаться. Мой дом – дорога, отец.

– Останься, батюшка! – заблажил дедок и рухнул Монаху в ноги. – Деревне нашей защита нужна! Как прежний колдун преставился – совсем разошелся мизгирь треклятый! Что ни ночь – то упыри осаждают! А защитный круг все слабее! Скоро совсем сотрется и тогда…

Истово тараща глаза, он неожиданно сильно бахнулся лбом об пол, разметав пыль и труху. В редкой бороденке запутались соломинки и паутина, между бровями вздулся синий бугорок шишки.

– Вставай, Панкрат Власович! – Монах попытался понять дедка, но тот упирался и тряс головой.

– Ладно! Приду на ваш сход. – сдался Монах. – На какое время назначено?

– Дак сейчас и пойдем, батюшка. – лицо дедка посветлело от облегчения. – Все ужо собрались и ожидают. Меня за тобой отрядили.

Глава 6

Жабця уводила Дуню все глубже в лес.

Розовая шкурка мелькала ярким пятном среди мхов и густо торчащих из земли молодых побегов папоротника. Путающаяся в неудобной паневе, Дуня поотстала: плотная душегрея давила на плечи, голове под платком было жарко. В который уже раз она восхитилась выносливостью местных женщин, вынужденных постоянно таскать на себе все это «великолепие». А ведь им приходилось в этом еще и работать! Заниматься хозяйством и детьми!

Перед тем, как отправиться в сгинувшую деревню, Дуня провела ритуал сокрытия, хотя и не слишком надеялась, что тот сможет спрятать ее от мизгиря. Зеркала у нее не было, поэтому пришлось очертить круг на земле первым попавшимся под ноги сучком. Встав в центре неровной окружности, Дуня сомкнула ладони перед грудью и долго шептала:

– Я в домике, в домике, в домике…

Слова служили здесь всего лишь дополнением – гораздо важнее было четко представить, как вокруг тела воздвигается непроницаемая стена, укрывающая ее словно броня и отсекающая все посторонние взгляды.

У нее все получилось. И теперь, оказавшись посреди леса, Дуня могла хотя бы не беспокоиться от том, что привлечет к себе внимание его потусторонних обитателей.

Одуревшие от весны, группами шатались здесь проснувшиеся растрепанные дивули – нечистые духи из подземных пещер. Еще не вполне пришедшие в себя после долгой спячки, оглашали лес веселыми криками и воем, шутливо задирали друг дружку, чесали о стволы новые проклюнувшиеся рожки.

Неприятный лохматый старик замер на длинной птичьей лапе посреди круглого пятачка поляны. Поводя по сторонам вытянутым заостренным носом, с жадностью нюхал воздух, и Дуня на всякий случай обошла его по дуге.

Немного дальше внушительного вида змея свернулась в кольцо на широком пне. На хвосте у нее торчало что-то похожее на деревянную прищепку, единственный глаз на плоской голове был прикрыт. У подножия пенька суетились уродливые морщинистые карлицы, обмотанные листьями – лесавки. Вцепившись когтями в розовую гладкую плоть дождевого червя, пытались вытащить его из-под корней.

По небу с пронзительной стрекотней металась стайка смахивающих на стрекоз существ, за которыми, подгребая воздух словно воду, целеустремленно направлялось что-то длинное, несуразное, тонкое с распяленной в хищном оскале пастью.

– Кррр-чшшиии… кррр-чшшиии… – проскрипело у Дуни над головой.

Косматое нечто немногим побольше дятла пристроилось на ветке, играя с отошедшей от ствола корой. Звук растекался по лесу и возвращался, усиленный эхом:

– КРРР – ЧШШИИИ… КРРР – ЧШШИИИ…

Никто из этих существ не заинтересовался жабцей-проводницей, и она завернула в низко нависший над землей тоннель из переплетенных веток орешника.

Дуне пришлось пробираться по нему ползком, на платок насыпалась желтоватая пыльца с сережек. От нее немедленно потянуло чихнуть и запершило в горле.

Лес за тоннелем стал еще гуще и сумрачней. Солнечные лучи почти не проникали сквозь кроны. Под ногами шуршал прошлогодний опад из листьев и рыжих сосновых иголок. Растрепанными пучками прорастали стрелы молодой травы.

Кое-как отряхнувшись и затянув потуже узел на платке, Дуня двинулась по узкой извилистой тропе за бодро трусившим впереди розовым комком. Вокруг было пустынно и тихо, поэтому прозвучавший позади голос заставил ее подпрыгнуть.

– Дуня… – шепнуло с мнимой нежностью. – Евдокия… Я тебя нашел… Иди ко мне…

Споткнувшись о торчавший из мха длинный сук, Дуня остановилась и быстро прощупала защитные стены непрогляда. Все было на месте. Она не нашла ни единой прорехи, ни даже крошечной дыры. Но колдун все же смог ее увидеть.

– Дуня… Дуняша… Я жду тебя… – голос льнул к телу, пробирался под волосы, нежно нашептывал на ушко. – Дуня… Дуняша… Евдокияяя… Иди же… Я жду…

Ноги задрожали, готовые немедленно устремиться навстречу зову, и Дуне пришлось уцепиться за ствол ближайшей сосны как за якорь.

– Не дождешься! Ни за что!

Зажмурившись, она обратилась мыслями к своему истинному имени:

– Я Вейя, Вейя, Вейя… Вей… Ве… й…

Дуня вдруг с ужасом осознала, что мысли рассеиваются, увлекая за собой и буквы. Она запуталась в них, забыла имя, которое только что вспоминала!

– Дуня… – насмешливо прошептал голос. – Дуняша…

Соберись! Соберись же! – Дуня вонзила ногти в ладонь, изо всех сил пытаясь отстраниться от навязчивого голоса.

А тот и не думал умолкать, продолжая шептать ее имя:

– Дуня… Евдокия… Иди же… я жду…

Какая-то сила попыталась оторвать Дуню от дерева, потянула в сторону голоса.

Оказавшись на тропинке, Дуня рванулась было прочь и едва не налетела на растянутую жуткой декорацией между стволами паутину.

Высотой в два ее роста и примерно такой же ширины, паутина занимала все свободное пространство. В застывших на перекрученных нитях клейких каплях переливался свет. Закрученный спиралями узор сходился в середине в нацеленное на Дуню желтое око!

Дуне показалось сначала, что это и есть мизгирь. Однако внутреннее чутье подсказало, что это не так. Скорее всего через око колдун только следит за ней. Если бы он находился рядом – не стал ждать и давно бы напал.

Дуня осторожно огляделась, но ничего подозрительного не заметила. Не увидела и жабцю-проводницу. Дуня понадеялась, что ее притянуло обратно в деревню, вернув на расшитое узорами полотенце.

Ничего – успокоила себя Дуня. Доберусь до сгинувшей деревни и без жабци. Вот сейчас обойду паутину и…

Воздух всколыхнулся, с тяжелым стуком стволы деревьев плотно примкнули друг к другу, образовав по обеим сторонам тропинки непроходимый забор. Впереди висела паутина. Свободным оставался лишь путь назад. Мизгирь не оставил Дуне выбора.

– Дуня… Иди же… Я жду… Евдокия… Иди…

Сделав вид, что подчинилась, Дуня медленно повернулась и побрела по тропинке – ровно до того места, где торчал среди мха длинный корявый сучок. Нехотя потянулась к нему рукой и, крепко обхватив пальцами, рванула! Перехватив поудобнее, примерилась и помчалась прямо на паутину. Не раздумывая, вонзила добытое орудие в паучье око, провернула и принялась отчаянно лупить по пружинящим нитям.

Когда от паутины остались только липкие клочья, умолк и далекий голос.

Дуня не стала ждать, когда он зазвучит опять – приподняла паневу и кинулась бежать. После схватки с паутиной непрогляд тоже развеялся, но возвращать его было некогда. Дуня решила, что в случае чего будет бить чарами любого, кто посмеет ее остановить. По счастью ей никто не встретился. Уставшая и голодная, Дуня упорно продвигалась вперед, не зная точно, куда направляется.

Она вспомнила о мельнице, на которой зелейка советовала спрятаться от мизгиря. Потом – о сотканном из паутины полотне, способном защитить от колдуна лучше любого колдовства. Дуня не отказалась бы от него сейчас…

Постепенно деревья редели, моховый ковер становился все обширнее, все сочнее. Под ногами закачалось и зачавкало, и Дуня чудом не провалилась в разверзнувшееся перед ней болотное окошко. От пахнувшего оттуда одуряющего вязкого запаха кислятины и гнили ее замутило, и почти сразу среди расплывчатой мути Дуня разглядела сидящую на мохнатой кочке сутулую бабу, занавесившуюся длинными спутанными волосами.

Баба тоже заметила Дуню и зачарованно уставилась на ее одежду.

Выпученные глаза завистливо взблеснули, баба захлопала подле себя трехпалыми руками, взбаламучивая торф, принялась подзывать Дуню поближе:

– Иди ко мне, дева. Иди ко мне, дева. Иди…

Это была водява. Болотная бесовка. Она совсем недавно очнулась после длинной зимней ночи и вылезла из топи на охоту. Надеялась зачаровать пением забредшего на болото охотника или заблудившегося в лесу мужика.

Информация об этом привычно всплыла в Дуниной голове, и она в свою очередь поманила водяву к себе, на твердую землю. Собралась задать ей несколько вопросов: узнать про сгинувшую деревню, а заодно попробовать выяснить про полотно из паутины.

Водява выпростала из воды безобразные утиные лапы и, колыхаясь дряблым телом, вперевалку зашлепала к Дуне. Ухватив край широкой паневы, зачмокала, залопотала, выражая восхищение.

– Где находится сгинувшая деревня? – Дуня едва удержалась, чтобы не выдрать юбку из влажных перепончатых пальцев бесовки.

– Там… там… там… – водява тряхнула волосами сначала в одну сторону, потом в другую и снова зацокала, сминая паневу в пальцах.

Добиться более конкретного ответа Дуня так и не смогла, и задала следующий вопрос.

Бесовка взглянула хитро и, потянув паневу на себя, завела монотонно:

– Отдай… тогда скажу… отдай… скажу…

Дуня поспешно развязала удерживающий юбку гашник и с облегчением выпуталась из нее.

– Отдай… отдай… – водява потянула сильнее.

– Сначала информация – потом оплата, – Дуня прищелкнула пальцами, вызвав небольшой огонек, и бесовка испуганно шарахнулась назад.

– Где я могу взять полотно из паутины, – как флагом, взмахнула паневой Дуня. – Скажешь правду – получишь награду. Тебе же понравилась эта юбка!

– Нравилась… – эхом повторила бесовка и, повернувшись к лесу, замахала. – На мельницу надо… на мельницу… пряха там… там…

– Пряха живет на мельнице?

– Мельнице… мельнице… – закивала бесовка и воспользовавшись заминкой, выдернула у Дуни из рук паневу да довольно раскудахтавшись, собралась нырнуть в топь.

– Подожди! Хочешь еще и её? – Дуня потянула с себя душегрею.

Водява застыла столбом, не веря тому, что ей предлагают такое роскошество.

– Станет твоей, если покажешь дорогу на мельницу. – Дуня повертела душегрею, давая возможность получше рассмотреть плавные линии и складочки.

– Моя… моя… – бесовка завороженно следила за переливами ткани, а потом громко всхлипнула и ухнула вниз.

Поверхность окошка взялась пузырями, а потом из нее кувыркнулся маленький, бледно-зеленый бесененок с лягушачьими лапками и рожками во лбу.

– Он! – из воды поднялась облепленная пиявками голова водявы. – Проведет… на мельницу… проведет…

Бесененок попискивая завертелся перед Дуней, отбежал немного вперед, замолотил лапами по воздуху, показывая, чтобы шла за ним.

– Держи! – Дуня протянула бесовке душегрею, и та схватила с жадностью, залопотала неразборчивую благодарность.

В пижаме сразу сделалось холодно, и Дуня повязала на талию платок, соорудив что-то вроде мини-юбки. А потом заторопилась за бесененком.

Мысль о том, что мизгирь снова может позвать, не оставляла ни на минуту. Дуня решила, что случись такое – будет биться за себя всеми возможными способами. Не вырвется, так хоть потреплет колдуна. Чтобы омрачить ему вкус победы.

Они бежали вдоль болота. Потом завернули в сухой сосновый бор, а из него – через просеку – выскочили на широкую протоптанную тропу. Тут бесененок и сдулся словно болотный пузырь, прочирикав что-то и ткнув лапкой вперед.

С той стороны доносилось тихое журчание. Дуня пошла на звук и когда миновала разросшиеся ивы, увидела спокойную речку с перекинутым через нее мостом, и на противоположном берегу мельницу из почерневших бревен, за ней какие-то постройки.

Некстати вспомнилось, что раньше на мельницу не пускали женщин и детей, считая ту чисто мужской зоной. Что мельницы называли шумихами за пугающие громкие звуки, сопоставимые с ревом медведя или топотом табуна лошадей.

Сейчас здесь было тихо. И как-то пусто. Ни подвод, ни людей, ожидающих своей очереди, чтобы перемолоть зерно.

Лишь над затянутой ряской водой сновали юркие насекомые, да под мостом негромко вздыхало и ворочалось что-то.

Поколебавшись, Дуня ступила на плотно подогнанные доски, готовая в любую минуту дать отпор затаившемуся внизу невидимке, но он сразу же примолк, будто тоже опасался её.

Дуня плохо представляла себе, как должна функционировать мельница. Но посмотрев на неподвижное колесо, на дом без признаков жизни, заподозрила неладное.

Дверь была немного приоткрыта, и она не стала стучать, чтобы не привлекать внимания. Притиснулась в узкий темный коридор и на цыпочках прокралась дальше. Ежась от холода, постояла, вслушивалась в тишину дома и, решившись, толкнула дверь в комнату.