Текст книги "Мизгирь (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Будешь орать – на кусочки изорву… – почти ласково промурлыкал голос, и скатерка закашлялась.

– Осторожнее! Пожалуйста! Это ценная вещь! – заступилась Дуня за тканьку. – Её бы простирнуть. И по возможности вывести пятна.

– Простирнуть? – голос скатерки сорвался на крик. – Я вам что, старая ветошь? Мне спа обещали. И массаж!

– Будет тебе массаж, – прогудел банник насмешливо. – Ежели загадку разгадаешь.

– А не разгадаешь – на ленточки подеру-у-у… – угрожающе провыло над потолком. Длинная, нескладная, с горящими глазами-угольками банница показалась на миг и пропала.

– Меня нельзя на ленточки. Я самобранка! – голос скатерки дрогнул. – Если спа мне пондравится – накрою для вас царскую поляну: первое, второе и конпот!

– Давно я конпота ни пивал… – мечтательно выдохнул банник. – Уговорила! Слушай загадку: в поле, в покате, в каменной палате сидит молодец, играет в щелкунец, всех перебил и царю не спустил!

На некоторое время воцарилась тишина. А потом скатерка нахально потребовала «помощь зала».

– Обойдешься! – довольно проскрипела банница. – Сейчас я тебя!

– Хватит! – не сдержалась Дуня, пустая трескотня начала действовать на нервы. – Я знаю ответ. Это веник. Сворачивайте базар. Пора заниматься делом.

– Ишь, как заговорила… – зашипела банница, но банник рыкнул, чтобы заткнулась.

– Простирнем твою самобранку, хозяйка. Сейчас жиганята займутся. А ты проходи к табуретовке, для обряда давно все готово.

Дуня поблагодарила и прошла на середину комнатушки, где на табурете лежали влажные от пара деревянные рамы. На протянутом во всю стену полке́уже бурлила вода в тазу, и тихо потрескивали стекла.

– Сейчас прокалятся – и начнешь, – шепнуло сбоку, а под ноги подкатилось обугленное поленце.

– Очерти круг! – последовало новое указание.

Дуня принялась чиркать по деревянным доскам, стараясь, чтобы табурет оставался внутри.

– Не оборачивайся. Молчи. – прошипело в спину. – Все тебе подам. Ты жди и не торопи!

Дуня кивнула.

Значит круг для банницы не помеха. То и хорошо. Дуня очень рассчитывала на ее помощь, поскольку имела самые смутные представления про ритуал. Наделась, конечно, что родовая память подскажет нужное, но мало ли что…

Дверь неприятно скрипнула, затопали шаги, послышался хрипловатый говорок.

– А ну, не галдите! – рявкнула банница сердито. – Пришли глядеть – так глядите, а нам не мешайте!

В густой дымной завесе замелькали огоньки свечей, задвигались какие-то тени. Застрекотали, зачирикали жиганята. И банник прогудел недовольно, пытаясь их угомонить.

– Принимай! – банница подала Дуне выдержанные в воде стекла.

– А поплевать… – начала было Дуня, но ее перебило недовольное шипение: «Поплевал ужо. Вставляй в рамку!»

– Спасибо…

Влажные стекла скользили, и Дуня едва не упустила их на пол.

Затряслись руки. Пот залил глаза. От чада и духоты перехватило дыхание.

Дуня покачнулась, а по ногам немедленно мазнуло чем-то пушистым и мягким, что-то быстро зачирикал невидимый жиганенок. Кто-то запрыгнул ей на голову, промокнул хвостом вспотевший лоб. Кто-то слегка поддернул за короткую косицу, отвлекая от панических мыслей, и засмеялся.

Неожиданная помощь подействовала благотворно. Проморгавшись, Дуня смогла бережно уложить стекла на табурет, подняла первую раму, подставила к ним, примериваясь. Ладони начало знакомо покалывать, и Дуня поспешно приложила их к стеклам, позволяя силе выплеснуться… Когда на стеклах появилась тускло отсвечивающая амальгама, Дуня закрепила каждое в раме, и только задумалась – что использовать для прикрытия, как сзади подали вырезанные под размер полоски березовой коры. Справившись и с этим, Дуня протянула руку назад, попросив голик. И сразу ощутила приятную чуть шероховатую поверхность ручки.

Некоторое время Дуня водила голиком над зеркалами, певуче начитывая заговор. Слова, как и прежде, сами собой выныривали из глубин памяти, складываясь в странные фразы, которые она послушно повторяла вслух. Окончив начитку, Дуня, поколебавшись, плюнула на стекла, скрепив тем самым действие наговора.

Пламя свечей полыхнуло и погасло. Кто-то вздохнул, зашаркали шаги. После того, как брякнула дверь, выпуская собравшуюся публику, в бане сделалось светлее, и банница велела жиганятам отнести зеркала в дом.

– А ты ложись на полок, хозяйка. Не качайся, как береза под ветром, – банник скрипуче рассмеялся, и в спину Дуне последовал легкий тычок. – Сейчас веничком нахлестаю. И жизня наладится.

Баня действительно взбодрила Дуню. И домой она вернулась почти в хорошем настроении. На предложение Звездочки наконец-то поужинать, снова ответила отказом – очень уж не терпелось поискать через зеркала местонахождение мизгиря. И если повезет – увидеть Монаха.

Не обращая внимания на разворчавшихся помощников, Дуня принялась расставлять зеркала на столешнице, а в дверь загрохотало.

– Все свои на местах. Кого на ночь глядя принесло? – недовольно осведомилась Марыська, а с той стороны глуховато попросили: «Открывайте! Важное скажу!»

– Фима, ты что ль? – коза приоткрыла дверь, и в щель змеей протиснулась встрепанная соседка. Ошалело оглядевшись, направилась прямиком к Дуне и выпалила ей в лицо: «Пока ты тут ерундой занимаешься, Аглайка твои следы в печке сушит! Я самолично видала, как она их поутру из земли вырезала! Вы как раз наладилися куда-то, так она по свежей грязи и сработала. Прими меры, хозяйка, пока поздно не стало!»

Глава 17

Тётка Фима возбужденно восклицала и размахивала руками, а Дуня смотрела за нее – на притаившуюся у порожка тщедушную фигурку. Та казалась сотканной из теней и пыли, ярко выделялись лишь круглые глаза-пуговицы, прожигающие Дуню неприязненным взглядом.

– Предал! Предал! Предал! – поскрипело в голове. – Обокрал и предал! Надсмеялся!

– Нет… – прошептала Дуня, отказываясь принять очевидное. – Нет! Нет! Это не так!

– Так, так, так! Предал, предал, предал! – голос злорадно захихикал. – Обокрал и сбежал! Ему на тебя плевать, плевать, плевать!

– Нет… Он не мог… он не такой! – проскулила Дуня, пытаясь убедить в этом не голос – себя. Она вдруг почувствовала себя маленькой и никому ненужной девочкой, против которой ополчился весь мир.

Все опасения, все мысли про Монаха, которых она страшилась и подавляла, прорвались из глубины – и голос смаковал их, упиваясь ее растерянностью и болью.

– Плевать, плевать, плевать! – слова жалили как разъяренные пчелы, и не было сил, чтобы отбиться от них.

Помощники в замешательстве топтались возле Дуни, не понимая причины ее слез, а Марыська уже тащила из угла веник. Плюхнув его к Дуниным ногам, прошептала:

– Мети мусор за порожек, хозяюшка! Чтобы кумушница у нас не задержалась!

– Разглядела! Разглядела! – голос внутри головы недовольно скрипнул, и застрявшая на порожке фигурка метнулась к печи.

– А ну, брысь! – Поликарп Иваныч метнул в нее кепку, и пойманная в ловушку кумушница завизжала.

– Ты нарочно к нам под ночь явилась? Нарочно кумушницу на подоле притащила? – возмущенная Марыська наддала Фимке по коленям.

– Да я… да что ты! Как можно-то! Помочь хотела, вот и прибежала к вам! Не видала я никакой кумушницы… ой! – Фимка с размаху плюхнулась на лавку. – Не слушай её, хозяйка! Я только помочь…

– Куда ее девать, хозяюшка! Может, в печке сожжем? – домовой подпихнул шевелящуюся кепку, и сердобольная Звездочка укоризненно ахнула.

– Какая там печка! Мы задо́хнемся от вони! – отвергла его предложение Марыська. – За порожек выметай, хозяюшка. И хорошо бы с наговором.

Дуня послушно принялась мести, а губы уже шептали подходящие случаю слова: «Катись катаньем доля худая, разлучница-кумушница, катись – не тянись, у порога не крутись, за крыльцо не цепляйся, на воротах не виси! Песнь лешова, воронья подмога, катись от порога! Аминь».

– Хорошая кепка была, – вздохнул Поликарп Иваныч, провожая глазами исчезнувшую за порожком кепку.

– Не жалей! Вот поедем на ярманку – хозяюшка тебе новую купит! Побольше и покрасивше! – уверенно заявила коза. – Надо бы еще и серп у кузнеца раздобыть да над дверями воткнуть для защиты. Кумушница вертка да хитрюща! Не заметишь, как ум заморочит, пойдет напраслину нашептывать, волнения и страхи вызывать.

– Где ты у нас кузнеца видала? – вступила в разговор Фимка, но была прервана возмущенной Марыськой: 'А тебя не спрашивают! Признавайся – зачем сбрехала про следы? Кумушницу хотела к нам подселить? Хозяюшку пустой тоской извести⁇

– Не сбрехала! Не сбрехала! – перекрестилась тётка и испуганно зыркнула на Дуню – не обозлится ли.

– Почему сразу не пришли? – Дуня склонилась над съежившейся Фимкой и попросила почти ласково. – Не надо меня обманывать, тётка Фима. А то ведь могу и сорваться.

– Узнаю прежнюю хозяюшку! – Марыська возликовала. – Отошла наконец-то от окаянного похода! А то ведь быдто другая сперва была. Поробче́е да понереши́тельнее.

– И правда другая… отошла… в себя возвернулася! – невпопад подтвердили домовой с кикиморой. И даже мышуха отвлеклась от мисочки с сухофруктами, чтобы повнимательнее оглядеть Дуню.

– Ты, Фимка, с хозяюшкой не играй! Признавайся про след!

– Признавайся! Признавайся! Рано или поздно, но правда вылезет.

Фимка дернула завязки платка и прошептала на всхлипе:

– Есть такой грех. Соврала. Мой то след, хозяйка. Мой. Поругались мы с Аглаей, и она…

– Для чего тогда этот спектакль?

– А чтобы ты в помощи не отказала! Чтобы сама пошла и след забрала!

– Разве хозяюшка в помощи кому-то отказывала? – возмущенно загалдели помощники, а Марыська прищурилась насмешливо: «Ненатуральный получился у тебя спектакль, актерка недоученная. Тон не тот взяла! Да еще и кумушницу на подоле принесла!».

– Не специально я! Она сама привязалась! – Фимка снова перекрестилась. – Фиодор кумушницу у себя в огороде видал, хотел тебе, хозяйка, утром об том доложиться! А она, вишь, сама пришлепала. А я…

– Когда Аглая вырезала ваш след?

– Сегодня и вырезала. Сама я этого не видала. Узнала от Панасовны.

– И за какие такие прегрешения?

– Приходила за себя агитировать. Против хозяйки, значит. Ну, я и послала не подумавши. Аглая страсть какая злопамятная!

– У змеюки жала нету. Аглайка может только пугать. – Звездочка передвинула что-то в духовке, и Поликарп Иваныч принюхался.

– Сладимым пахнет. Поспела каша-то?

– Поспела. В ней, хозяюшка, крупа да сухофрукта. У Виринейки давеча Минька целый мешок на старый самовар выменял. Всей деревне раздал. Раньше то хрукту сюда не пускало.

– Свежую хрукту хочу! – оприходовавшая угощение мышуха принялась облизываться.

– Будет тебе и свежая. Деревья вот вот в цвет уйдут!

– Варенья наварим, – мечтательно проговорила Фимка и осеклась, вспомнив, зачем пришла. – Так что со следом-то делать? Иссушит же меня хворобьё!

– Аглая силы не имеет…

– Не имеет, хозяюшка. – подтвердила Марыська. – Да разве ж это ее остановит? Проведет обряд по писанному – только все хуже попутает! От незнания да неумения много нехорошего наворотить можно! Боюсь, тогда Фиме не помочь.

– Не помочь… – Фимка обесцветилась от страха. – Пропаду ведь счастья не познавши! Мы с Минькой обжениться решили! А тут…

– Не пропадете. Сейчас заберем ваш след. – Дуня с сожалением оглянулась на выставленные на столе зеркала. Затягивать с ритуалом не хотелось, но прежде следовало забрать у Аглаи Фимкин след, пока тот полностью не высох.

– Надо было самой за ним сходить – да забоялась. Вот и решила к тебе за подмогой обратиться. – продолжала бормотать Фимка, наблюдая, как Дуня укладывает в корзинку свечу, коробок со спичками, иссушенную до хрупкости жабью шкурку. Шкурку притащил с чердака Хавроний, сообщив, что запасу больше не осталось.

– Ничего! Дела разгребем – новых жаб наловим. Распотрошим – и в печь. – Марыська преисполнилась энтузиазма. – Еще бы змеиных голов насушить до кучи. Уж больно хороши они в чаровстве!

– Поликарп Иваныч, черпни мне золы… – Дуня протянула домовому кулечек.

– Сделаем! – заторопился тот. – У меня в подпечье на всякий случай отложено немного.

– Зачем тебе зола, хозяюшка? – удивилась коза. – На месте шкурку спалишь и пеплом после в Аглайку кинешь! Иначе ведь жабья порча не сработает.

– Я не собираюсь портить Аглаю. Я собираюсь ее напугать.

– Тебе бы от излишней доброты средство какое выписать. Нашла кого жалеть! Аглайку! – фыркнула коза.

– Я ее не жалею… просто не хочу множить зло!

– Понадобится – и придется помножить! Как иначе с вредителями поступать-то? Должность твоя обязывает, хозяюшка!

Дуня от спора воздержалась и, упаковав в корзинку кулечек с золой, отправилась вместе с Фимкой к Аглае. Марыська увязалась следом, заявив, что «будет их сберегать».

– Кумушница где-то рядом ошивается! Так я полынькой на нее, полынькой! Чтобы от её резкости сникла! Да и по темному много кто тут шорохается. Без охраны тебе никак!

У Аглаи в доме было темно. На стук никто не отозвался. Обрадованная такому повороту Фимка повозилась в замке выуженной из прически шпилькой и, приотворив дверь, шмыгнула в темноту.

– Видала как орудует? – хихикнула Марыська и заторопила. – Быстрее, хозяюшка. Пока нас никто не заприметил.

Вламываться в чужой дом в отсутствии владельцев Дуня считала неправильным, но Марыська шустро затолкала её внутрь.

– Не до церемоний, хозяюшка! Нужно забрать…

– Да у меня гости! Какие приятные! – расхохоталось из темноты. Чиркнули спички, и рядом с загоревшейся на столе свечой обнаружилась ухмыляющаяся Аглая. – А я ждала! И тебя. И эту… – она махнула в сторону застывшей возле печи Фимки. – Только опоздали немного. След уже хорошо просох. Я как раз собиралась на него наговорить, а тут вы.

– Отдай! – Дуня невозмутимо протянула вперед руку. – Отдай мне след, и я тебя прощу. Но в последний раз.

– Да что ты? – насмешливо выдохнула Аглая. – Ты? Меня? Простишь⁇ Серьезно⁈

Черные тени под ее глазами сделались гуще, зрачки сузились до крохотных точек. За спиной лениво всколыхнулась отливающая ртутным блеском темнота. Марыська охнула, прижалась к Дуниным ногам, шепнула что-то про одержимость. Фимка так и стояла неподвижным болванчиком, бессмысленно тараща глаза.

– Я сначала на нее порчу наведу. – голос Аглаи зазвучал глухо. – А потом тобой займусь, раз пришла. Хомут наброшу, чтобы выжег изнутри. Как тебе такой вариант?

– Не подходит, – улыбнувшись Аглае, Дуня потерла ладони, ощутив привычный уже жар. Быстрым движением выставила руки вперед – и горячий поток разметал по сторонам затаившийся позади Аглаи мрак.

– Сейчас я спалю эту вещицу, – с ловкостью фокусника Дуня извлекла из корзинки жабью шкурку и поднесла ее к свече.

– З-зачем? – Аглая отшатнулась к стене.

– Чтобы жабью болезнь на тебя навести, – ответила за Дуню Марыська. – Станешь смирнехонька да тихохонька. А как полностью коростой обрастешь – снесем тебя на болото.

– Ты… не сможешь… ты… – начала было Аглая, но Дуня перебила, заговорила грозно и громко, сама не узнавая собственный голос: «Иди жабья к Аглае, ложись на ее белую кожу. Пусть коростой берется, бородавками бугрится. Ешь ее, жабья, зудом да гноем, а как кто лечить станет – пусть на себя все переймет. А кто просто смотреть будет – пусть жабу перед собой видит и брезгует, как от неё. Каждое мое слово силой полнится! Под каждым словом своим печать ставлю! На замок замыкаю. Аминь».

Дуня сунула шкурку в пламя и та, затрещав, опала на стол горсточкой пепла. Дуня прихватила щепоть и замахнулась на Аглаю. Дико вскрикнув, Аглая прикрылась рукавом и не увидела, как Марыська сыпанула на нее золой из кулечка.

– Аааа… аааа… – Аглая попыталась оттереть перепачканные черным руки. – Уаааа…

Онемевшие пальцы не слушались. Чернота на коже принялась утолщаться, превращаясь в грубую, покрытую трещинками корку.

– Никто тебя от этой порчи не избавит! – удовлетворенно поддернула хвостом Марыська. – Дураков нет на себя такое переносить! Говори, где прячешь след!

Но Аглая ничего не слышала – подвывала да тряслась как безумная, рассматривая раздувшиеся изуродованные руки.

Фимка, наконец, отмерла и, боязливо оглядываясь на бьющуюся в припадке Аглаю, принялась обшаривать комнату. Заглянула под кровать, перевернула стоящую на комоде шкатулку…

– Не там ищете, – Дуня пошарила в духовке и вытащила скрученную тряпицу с землей внутри. Фимка с придушенным писком метнулась к ней и перехватила свое сокровище.

– Спасибо, великая! Спасибо! – истово потрясла мешочком, причитая да кланяясь, резво попятилась к двери.

– На огороде землю рассыпь, – посоветовала ей вдогонку Марыська. – Какое-никакое – удобрение.

– Все сделаю! Все выполню! – в темноте глаза Фимки горели фанатичным блеском. – Всем расскажу о твоей силе, великая!

Отвесив Дуне прощальный поклон, тётка выкатилась в ночь.

– Это она твоим ритуалом впечатлилась, хозяюшка! – приосанилась Марыська. – К утру вся деревня об том прознает!

– Незавидная слава… – Дуня присела перед трясущейся Аглаей.

– Зато действенная! И на людей. И на этих… – Марыська погрозила зависшему в углу мраку. – С моей хозяюшкой не забалуешь! – потом принюхалась и брезгливо поддернула хвостом. – Фууу! Аглайку переодеть нужно. И обмыть. Сбегаю-ка я до Антохи, пускай за своей благоверной поухаживает. Ты молодец, хозяюшка. Оченно впечатляюще получилось!

– Тогда ты к Антону, а я – к себе… – Дуня быстро собрала пепел от жабьей шкурки в ладонь и сдула его в печь. Марыська уже толклась на порожке с корзинкой наперевес – ждала. Не обращая внимания на возражения Дуни, проводила ее до самого дома и только потом потрусила с новостями к старосте.

Обернулась она быстро – Дуня только успела доесть рисовую кашу: сладкую, пушистую, сливочную, с кусочками кураги янтарного цвета и синими глазками чернослива, и уселась, наконец, перед зеркалами, собираясь поискать Монаха и мизгиря.

– Тебе бы порошок чемерицы достать, настоять при луне да стекла обтереть, чтобы правду сказали! – подлезла под руку Марыська.

– А можа ее шалфеем заменить? Как в прошлый раз? – Поликарп Иваныч потащил из подпечья несколько стебельков. – Нашел вот ишшо на чердаке.

– Чемерица лучше бы сработала, да на безрыбье сойдет и шалфей.

Звездочка приняла стебли, раскрошила в горшочек, залила горячей водой, поставила томиться на печь. Марыска же, поглядывая умильно на Дуню, завела речь про Агапу, велев Дуне быть «настороже и помнить, что бабка явно умалчивает о чем-то».

– Темнит она. Скрывает что-то. Меня не провести, хозяюшка. Может и Монашек через нее пострадал!

– Зачем ей? – удивилась Дуня. – Агапа нас из прошлого вытащила! Ничего за это не потребовала!

– Если б знала – сказала, хозяюшка. Но чую, что все неспроста!

Постепенно комнату наполнил сильный смолистый аромат шалфея. Звездочка перелила немного в блюдце, поднесла Дуне и попросила:

– Мочи тряпицу и протирай зеркала, хозяюшка. Уж очень хочется новости взглянуть!

– Новости по блюдачку посмотрим! – Марыська нетерпеливо засопела. – А здеся нам покажут тайное! Если, конечно, сработает. Для того, хозяюшка, сильно захотеть нужно и мыслями настроиться!

– Тогда помолчите пожалуйста!

– Помолчим… понимаем… – за спиной Дуни сгрудились любопытные помощники, мышуха так и вовсе устроилась у нее на голове, пребольно вцепившись лапками в волосы.

Дуня начала неторопливо водить по стеклам влажной тряпицей, вспоминая последний разговор с Монахом.

Отражение задрожало и расплылось. В зависшей мути раздались какие-то шорохи, щелчки, перемежающиеся едва слышным разговором.

– Неловок оказался твой парень! Нужно было шаль сразу спалить! А девку наказать за глупость!

– Не глупая она, Домна! Просто любопытная. И я ее понимаю. Попади мне такое сокровище – тоже не устояла бы.

– Не защищай ее, Агапа! Девка нарушила закон перехода. За это должна была ответить. А ты ее пожалела, скрыла правду! Парня считай на погибель отправила!

– Пожалела, да. Обманула. Чтобы не убивалась по нему после. Я ж понимала, что у него шансов один из ста. И честно про то предупредила.

– И он согласился?

– Как видишь. Вызвался отнести шаль к мельничному озерцу у развалин. Чтобы откуда пришло – туда и ушло!

– Вот и отнес… Так отнес, что пробудил мизгиря. – в голосе Домны Адамовны прозвучали мечтательные нотки. – Помнишь, как он красиво меня добивался? Интересно, узнает теперь? Годы меня почти не изменили!

– Тебя-то не изменили? Не смеши! – фыркнула Агапа насмешливо. – Да и слепой он, разве забыла?

– Помню, конечно. Самой поглядеть на него охота.

– Опять нам с тобой работенка…

– Э, нет. Пускай этим девка заморачивается. По ее глупости все завертелось…

Агапа что-то возразила. Треск в глубине мути усилился, и спорящие голоса постепенно отдалились и пропали. Перед Дуней появилось собственное потрясенное лицо и испуганные мордашки помощников.

Открывшаяся правда подействовала словно удар молнии. Монах не украл паутинную шаль! Он добровольно пошёл на риск, чтобы отвести от нее неприятности! И теперь…

– Не печалься, хозяюшка! – Марыська уткнулась Дуне в спину. – Добудем травы-чемерицы, прознаем, где мизгирь держит Монаха и вызволим его!

– Ты думаешь получится?

– Обязательно получится, хозяюшка! – убежденно проговорили все хором. – А понадобится – и Агапу подключим. Она в этом деле тоже завязана, так что пускай помогает!