Текст книги "Пленница Повелителя песков (СИ)"
Автор книги: Елена Княжинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
Рудрабад был объят пламенем. Горели даже каменные стены, будто щедро облитые нафти, черной горючей жидкостью, которую мы наливали в лампы. Смерть в образе черных воинов праздновала победу. Я чувствовала запах дыма и крови, слышала стоны и крики, мольбы о пощаде. Над всем этим безумием возвышались две фигуры – мой отец и Повелитель Песка, спокойные, безразличные к происходящему. Оба повернулись, протянули мне руки, которых я не посмела коснуться.
Я знала, что должна была сделать выбор, но не смогла решиться. Бросилась бежать. Прочь из города, который уже не спасти, мимо разрушенных домов, умирающих людей и животных.
Внезапно я оказалась на шатком мосту над пропастью. Он казался реальным, несмотря на то, что его нарисовало мое воображение. В Рудрабад-калеа никогда не было мостов. Они не нужны там, где нет рек. Ветер налетал порывами, раскачивая шаткое сооружение, грозя сбросить меня вниз. Я зажмурилась, когда открыла глаза, снова увидела уже знакомые фигуры – одну, облаченную в расшитый золотыми нитями халат, с множеством колец на пальцах, и вторую, будто сотканную из тьмы.
– Дочь моя!
– Асия!
– Джаным, – услышала голос служанки и проснулась, – прости, что разбудила. Ты так металась, будто твоим телом завладел ифрит. Для этого тебе было нужно масло черного тмина?
Я села на постели, обвела комнату взглядом, прислушалась – ничего. Нет, тишина не была абсолютной, но звуки, которые я слышала, казались привычными и не вызывали тревоги.
– Приготовь мне одежду, самое скромное платье и темное покрывало из тех, что носят горожанки. Никому не говори об этом и не бойся. Никаких ифритов и других духов здесь нет. Если хочешь, можешь сама окропить меня маслом тмина и прочитать молитву.
– Что ты, джаным? Я не посмела бы. Я не за себя боюсь.
Я три года знала Валию, но она не переставала удивлять меня, так много противоречий в ней было. Слишком осторожная, порой боязливая, она могла проявить завидное упрямство, но никогда не спорила со мной, только просила. Я, хоть и была старше ее на год, частенько прислушивалась к ней. Но в этот раз ей не отговорить меня. Я должна выйти в город, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит, узнать, какие печали гнетут людей, что вызывает радость.
– Помнишь халифа Тарика? Я, как он, пройду по улицам, познакомлюсь с горожанами и останусь незамеченной.
– Это сказка, джаным. В жизни так не бывает.
Валия не сказала, что сама магия, которой обладал халиф, была под запретом. Уже за это я была ей благодарна.
– Это не прихоть. Так надо. К тому же никто не запрещает покидать дворец, а я давно не выходила в город.
– Джаным Масуна будет недовольна.
– Мы ей не скажем. Для этого мне и нужно простое покрывало, чтобы не привлекать внимание.
Служанка кивнула и оставила меня одну. Я спустилась в купальню-хамам. В отличие от других женщин, посещала его чаще утром, когда здесь почти никого не было. Я нуждалась в тишине, чтобы все хорошенько обдумать. Сплетен мне и так хватало.
После завтрака и занятий танцами я, наконец, смогла вернуться в свою комнату. Женщинам в гареме сказала, что остаток дня проведу в молитвах. Чтобы не прогневить духов, и правда прочитала несколько молитв, пока ждала Валию.
Служанка, которой я доверяла как сестре, появилась после полудня. В ворохе вещей она спрятала простое покрывало песочного цвета, темно-коричневое платье и пару туфель. Сказала, что любая мелочь может выдать меня, потому не стоит рисковать.
Я переоделась и вслед за Валией выскользнула из комнаты. Мы спустились на первый этаж по лестнице для слуг, вышли через кухню. И во дворце, и на улице никто не обратил на нас внимание. Люди были слишком заняты своими делами и заботами.
Первым делом мы отправились в храм, оставили горсть фиников в качестве подношения. Я взывала к духам, просила помочь мне принять верное решение. Те, как обычно, молчали, не желая явить свою волю или же не интересуясь делами смертных.
На выходе нас уже поджидали. Трое дряхлых стариков, две старухи в старых темных покрывалах и молодая женщина с младенцем протянули ко мне изможденные руки. В каждую из них я вложила по монете. Нищие в ответ благословляли и желали всяческих благ.
– В конце недели на площади будут раздавать муку и фрукты, – напомнила им. – Каждый нуждающийся может получить…
– Сразу видно, что ты не голодаешь, джаным, – перебила меня женщина, – иначе знала бы, что еду из милости больше не раздают.
Я, и правда не знала об этом. Помогать нуждающимся было нашим долгом и честью. Тот, кто многое имеет, может поделиться с тем, кто лишился последнего. Жизнь длинная, неизвестно, как сложится судьба каждого.
– Где твой муж? – спросила молодую мать. – Почему он не заботится о тебе?
– Не знаю, джаным, жив ли он. Я не видела его несколько месяцев, с тех пор, как он ушел в предгорье помогать резать овец. Никому из мужчин не удалось вернуться.
– Возьми, – я протянула ей деньги, – купи что-нибудь себе и ребенку.
Женщина поймала мою руку и поцеловала тыльную сторону ладони. Никогда еще прежде я не испытывала такого стыда, как в это мгновение.
– Да благословят тебя духи, джаным.
– Пусть и к тебе они будут милостивы, – ответила ей и сделала знак своей спутнице.
Мы поспешили покинуть храм и отправились на базар.
– Ты бледна, джаным. Может, вернемся?
– Нет, – ответила ей, – я должна увидеть больше.
– Здесь ты увидишь только тех, кто способен о себе позаботиться. Если хочешь узнать, как живут простые люди, я покажу тебе. Но пообещай, что не станешь гневаться.
– На что? Это мы не заботимся о подданных. Если кому и гневаться, то им.
– На те слова, которые можешь услышать, – ответила Валия, – не все готовы терпеть, как те старики.
Что-то в ее словах заставило меня насторожиться. Только бы не начался бунт, мелькнула в голове мысль. Недовольные всегда были, но в такие периоды, как сейчас, когда мы в осаде, а будущее подернуто дымкой, они чаще поднимали головы, чем в мирные времена.
Мы свернули в сторону, плутали узкими улочками, на которых я прежде не бывала. Чем дольше шли, тем меньше видели людей. Те, что попадались нам на пути, глядели недоверчиво, даже зло, будто винили меня в своих бедах.
Наконец, мы остановились около одного из домов. Сложенный из красно-желтого песчаника, с плоской крышей и облупившейся деревянной дверью, он мало отличался от соседних жилищ. Валия трижды постучала, прислушалась, вошла первой. Я последовала за ней. Тревога и любопытство боролись во мне. Вместе с ними крепло ощущение того, за порогом меня ждет открытие, после которого моя жизнь не будет прежней.
– Валия! – не скрывая радости, воскликнул молодой мужчина. Заметил меня и добавил сдержаннее:
– Кто с тобой?
– Не сердись, Азиз. Мы пришли с миром. Прошу, расскажи ей то, о чем говорил мне позавчера.
Мужчина, судя по одежде, стражник, согласился не сразу. Моей служанке пришлось не раз попросить его, прежде чем он снова сел и предложил нам располагаться. Валия ненадолго оставила нас одних. Скрылась в другой комнате, вернулась оттуда с подносом. В простые глиняные чашки разлила какой-то напиток, что пах цветами и травами.
– Я не стану спрашивать твое имя, джаным, – произнес Азиз. – Если Валия верит тебе, то у меня нет причин сомневаться. Я не открою тебе тайну, но ничего хорошего не скажу. В городе несколько складов с зерном. Один из них, тот, что у западных ворот, считай, пуст. Мыши погрызли пшеницу, изгадили просо.
– Цены выросли в десять раз, – вступила в разговор Валия. – На базаре за меру муки просят десять дирхамов.
– За эти деньги можно купить три мешка и получить сдачу, – произнесла, не веря своим ушам.
Или пару дорогих покрывал, расшитых золотыми нитями, подумала я, но не озвучила мысли вслух. Я слушала рассказ о том, как несчастные люди пошли к наместнику, но путь им преградили воины и заставили повернуть обратно. Самые отчаянные решили взять приступом другой склад, но еле унесли ноги. Нескольких из них, признанных зачинщиками, казнили в тот же день.
– Нет, не может быть! В тот день приносили жертву духам. Я видела своими глазами.
– В тот день, – произнес Азиз, – в костер бросали не только баранов. Пока на площади жгли животных, на другом конце города предавали огню тела тех, кто решил требовать справедливости, и тех, кто, не дождавшись ее, умер от голода.
– Наместник не мог… Он, наверно, не знал о том, что происходит.
– Джаным, он лично отдал приказ. Я стоял на страже в тот день и многое видел. Вместо того чтобы повести нас в бой, попытаться сделать хоть что-то, наместник затыкает рты недовольным.
– Тише! – шикнула на него Валия. – Думай, что говоришь!
– Лучше умереть с высоко поднятой головой, чем жить в ожидании смерти. Я устал молчать.
– Благодарю, Азиз, – я встала и поклонилась ему. – Мир твоему дому.
Вновь закутавшись в покрывало, я вышла на улицу. Мне было душно внутри, но и здесь, на воздухе не стало легче. Я задыхалась от злости. Мучилась бессилием. Думала, что мне тяжело, но сегодня увидела жизнь такой, какой не могла представить в самом страшном сне.
Дорогой мы молчали. Только когда подошли к дворцу, я спросила:
– Кто он тебе? В его доме ты вела себя как хозяйка.
– Он мое солнце и моя луна, – ответила Валия. Робко улыбнулась. Преобразилась, будто светилась изнутри. – Мы откладываем каждый дирхам, но однажды я и правда войду в дом Азиза хозяйкой.
– Вы собираете деньги на свадьбу?
– Нет, джаным, – улыбка Валии погасла. – Когда накопим достаточно, любимый сможет выкупить меня из рабства.
Я вошла во дворец, не смея поднять глаза. Как слепа я была, как ничтожна моя душа.
Глава 10
Я взбежала вверх по ступеням, не таясь, забыв об осторожности. Мысленно я все еще оставалась там, в бедном доме Азиза, который копил деньги, чтобы выкупить любимую из рабства. Видела нищих у подножия храма, несчастную женщину, вынужденную просить милостыню. Я ненавидела Повелителя песка, который своим появлением разрушил столько жизней, но еще больше вопросов у меня было к отцу. Как мог он допустить подобную несправедливость? Почему не защитил своих подданных?
Наместник перестал выдавать нуждающимся муку и фрукты едва ли не с первого дня, значит, знал, что осада будет долгой. Несмотря на угрозу голода, принес в жертву баранов и целый мешок зерна. Слуги весь день готовили пищу, когда отец ждал одного из сыновей Фазри. Что стало с той едой, одним духам известно. Я не видела и не слышала, чтобы ее раздавали, как бывало раньше во время праздников. Хуже всего то, что он даже не пытался договориться о мире. На что только надеялся? Чего ради затеял этот бунт?
Стоило только подумать об этом, как в памяти всплыли слова Азиза о казненных горожанах, вся вина которых была в том, что боролись за жизнь.
Я могла бы и дальше притворяться, будто ничего не знаю, но больше не желала закрывать глаза на беззаконие, которое творилось в Рудрабаде и за его пределами. Слишком долго я пряталась за стенами, занятая лишь собой. Память услужливо подбрасывала факты, о которых я прежде не задумывалась. Вспомнила рассказ Абхи о моей матери, день, когда появилась Валия. Ее отец привез из военного похода, который кому-то стоил жизни и свободы. Горожане встречали наместника как победителя, а десятки рабов, должно быть, проклинали, виня его во всех бедах.
Знала ли я об этом? Да, но предпочитала не думать. Не думала, когда спасала Валию, когда слушала тетку, когда наслаждалась самыми изысканными блюдами в то время, когда другие голодали.
Больше я молчать не стану! Отец должен выслушать меня и объясниться. Он должен найти способ спасти нас.
На город постепенно опускались сумерки. Это время Рахим проводил в своих покоях. На мужскую половину дворца меня никто не пустит. Там слишком много стражников, проскочить незаметно не удастся. У дверей дивана тоже никого не было. Я даже заглянула в замочную скважину, чтобы убедиться в том, что там никого нет. Каково же было мое удивление, когда я заметила внутри стоящего на коленях мужчину. На колдовство времени не было, потому я приложила ухо к двери и прислушалась.
– Ты говорил, что запасов достаточно, – прорычал отец. – Я полагался на твои слова, когда… – Он замолчал, ударил кулаком по подлокотнику кресла. – Сколько? Сколько ты сумел добыть?
– Наместник…
– Я спрашиваю, сколько мер нафти ты получил?
Мужчина молчал, а я пыталась вспомнить хоть одно место, где бы у нас добывали эту ценную жидкость, черную или прозрачную. Первая была редкостью, вторая считалась настоящим сокровищем. Она любой предмет могла превратить в жемчужину. Достаточно было лишь погрузить его в нафти и выдержать срок от нескольких недель до нескольких месяцев. У меня были серьги с таким жемчугом. Они ничуть не отличались от речного и ценилась не меньше.
– По-твоему, я дурак? – произнес отец притворно-ласковым голосом, а у меня от него мурашки побежали по коже. – Может быть, я оглох, потому не слышу тебя?
– Прости, наместник, но я ничего не принес.
– Что?!
– Когда мы начали копать, случился обвал. Мы несколько дней разгребали его, выносили камни. Троих рабочих так и не удалось достать.
– Найди других. Мало ли нищих, готовых работать ради миски похлебки?
Теперь уже меньше, хотелось ответить человеку, в котором я с трудом узнавала отца. Пусть я никогда не интересовалась вопросами управления, но не могла же так обманываться. Там, в диване, сидел безжалостный правитель, а не тот, кого я любила и почитала, кому до недавнего времени верила больше, чем самой себе.
– Люди нашлись бы, но я не посмел никого просить вновь спуститься туда. Большая часть нафти все равно ушла сквозь трещины. Я не стал понапрасну рисковать чужими жизнями.
– Твоя, стало бы, тебе совсем не нужна?
– Помилуй, наместник Рахим, разве может все богатство мира сравниться с человеческой жизнью?
– Ты безумен, – произнес отец, – но как, скажи на милость, ты вошел в окруженный врагом город? Продался противнику, чтобы спасти свою шкуру?
– Воины Повелителя песка не тронули нас, разрешили пройти, дали с собой воды. У нас семьи в городе. Кто позаботится о наших детях?
– Так ты не один? Кто еще был с тобой? Где они? Сеют смуту в моем городе? Рассказывают сказки о милосердии шелудивого пса, который возомнил себя повелителем?
Я не услышала ответ и снова склонилась к замочной скважине. Мужчина, чье имя я так и не узнала, опустил голову, сгорбился. Он не пытался оправдаться, не просил о милости. Смиренно ждал слов наместника как приговора.
Сердце тревожно забилось. Я молилась духам, взывала к древним богам, о которых мне рассказывала Абха, и просила только об одном – чтобы отец помиловал этого человека. Пусть бы наказал за неповиновение, но сохранил ему жизнь. Он всегда учил меня, что более всех достоинств человека красит милосердие. Так неужели не проявит его?
– Отец, – произнесла негромко, зная, что он меня не услышит, – умоляю!
– Говори, собачий сын!
– Мне нечего добавить, наместник.
– Значит, и жить тебе незачем. Гассан, уведи его.
– Слушаюсь!
Прежде чем успела осознать, что делаю, я толкнула дверь. Трое мужчин обернулись как по волшебству, но я видела лишь одного, того, кто любил и баловал меня с детства, кто так легко разбил мое сердце. Я стушевалась под тяжелым взглядом отца, сделала шаг назад, опустила голову.
– Что ты здесь делаешь, Асия? Как посмела войти в диван?
– Прости, – прошептала негромко. Растеряла всю храбрость. – Я лишь хотела…
– Что?! Чего тебе еще не хватает? Мало шелковых или хлопковых платьев? Мало тех украшений, что я тебе дарил? Что еще ты хочешь?
– Мира, – ответила ему, все еще не смея поднять голову, – и благополучия для каждого.
– По-твоему, я делаю недостаточно для вас? – вскричал наместник. – Как ты посмела? Гассан, – обратился он к воину, что оставался в тени, – уведи этого никчемного и пошли за Масуной. Быстро!
Гассан поклонился, дернул за ворот рубашки коленопреклоненного мужчину, заставил встать. Мы с наместником остались вдвоем. Он молчал, но я чувствовала его недовольство. Сегодня я позволила себе слишком многое и не рассчитывала на снисхождение.
– Отец, позволь объяснить, – начала, но он перебил меня.
– Когда могущественный, облеченный властью человек принимает такое решение, как то, что принял я, он должен быть уверен, что здесь, – отец обвел комнату рукой, – в доме, на земле, которая принадлежит ему, он найдет безоговорочную поддержку. Что бы он ни делал, какие приказы не издавал, подданные и, в первую очередь, члены семьи должны подчиниться, ибо все делается для их блага, даже если они не в состоянии понять этого.
– Отец!
– Молчи, недостойная! – крикнул он. Я вжала голову в плечи. – Я знал о том, что твоя душа полна сомнений, но до поры закрывал на это глазами. Ты – моя дочь, моя плоть и кровь, ты первая должна была заставить молчать тех, кто сомневается в моей правоте. Но что я вижу? Презрев все традиции и нормы поведения, ты ворвалась сюда, чтобы прилюдно оспорить мое решение, чтобы заступиться за жалкого червя, недостойного дышать с тобой одним воздухом.
– Все мы люди, все мы можем ошибаться.
– Ошибаться? – воскликнул наместник, видимо, приняв мои слова на свой счет и оттого сильнее разозлившись.
– Он не виноват, что разочаровал тебя, отец.
– Он не выполнил приказ и понесет наказание. Разочаровала меня ты, Асия!
Глава 11
Я думала, что больнее, чем в ночь, когда я потеряла Абху, мне уже не будет. Как же я ошибалась! Я лишилась родной тетки, но сохранила о ней самые добрые, светлые воспоминания. Мой отец был жив, но мне казалось, будто я осталась сиротой. Его слова ранили меня в самое сердце. Слезы, как я ни пыталась сдержать их, все же бежали по щекам.
Кто-то постучал снаружи, но так и не решился войти. Только дождавшись позволения, приоткрыл дверь.
– Мой господин, – позвала Масуна. Она осталась стоять за порогом комнаты, не смея пересечь запретную черту, – ты звал меня?
– Звал, – ответил наместник. Голос его ничуть не смягчился. – В моем доме, в самом его сердце, завелись змеи. Я говорю так, потому что не могу больше доверять вам – ни своей дочери, ни тебе.
– Помилуй! – воскликнула мачеха. Я не смотрела в ее сторону, но слышала, как дрогнул голос женщины. – Накажи, если считаешь нужным, но просвети, в чем моя вина перед тобой. Что я сделала не так? Ни словом, ни делом, ни помыслом никогда не выступала против тебя.
На меня Масуна не смотрела. Ее взгляд, полный тревоги, был прикован к мужу. На него она взирала едва ли не как на высшее существо, которому было дано право казнить и миловать по своему усмотрению.
– Подойди, – произнес Рахим.
– Я не смею, – ответила мачеха.
Я ждала, что он снова разозлится, упрекнет ее в неповиновении, но вместо этого отец улыбнулся. Встал, в несколько широких шагов пересек комнату, протянул руку и потрепал жену по щеке.
– Вот какой должна быть женщина, – похвалил он, – ласковой, как шелк, и покорной, как вода: в какой сосуд нальешь, такую форму и примет. Вот с кого тебе следует брать пример, Асия, а не с ведьмы, которая воспитала тебя.
Наместник словно нарочно провоцировал меня, не замечая, какую боль причиняли мне его слова. Я промолчала. Прикусила щеку изнутри, чтобы не сказать лишнего. Слишком многое позволила себе сегодня, но мои старания оказались тщетны. Что толку, если отец не услышал меня?
Масуна ласковой кошкой потянулась за рукой мужа, прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением.
– Так почему же ты перестала смотреть за гаремом? – спросил наместник. Его рука опустилась ниже, замерла на шее жены. – Чем ты так занята, что забыла о своих обязанностях?
– Прости, мой господин. Моя вина. Все исправлю, все сделаю так, как ты хочешь.
– Не разочаруй меня, – добавил Рахим. – Наведи порядок как можно скорее. Иначе мне придется поручить эту обязанность кому-то еще. Начни с моей дочери. Займись ее воспитанием, пока еще не поздно.
Я вздрогнула, Масуна лишь кивнула. Я видела, как побелели пальцы ее правой руки, которыми она вцепилась в ткань платья, как высоко вздымалась ее грудь, выдавая страх. Ее выдержке можно было позавидовать. В том, что мачеха тоже почувствовала угрозу, не приходилось сомневаться.
– Мой господин, если желаешь, я приду вечером и расскажу… – начала она, но Рахим перебил ее.
– Тебе сегодня других дел хватит. Пришли в мои покои Наилю.
Мачеха снова кивнула, отступила в сторону, молча приглашая меня следовать за ней. Я кошкой проскочила мимо отца, обернулась, но увидела лишь его спину. Опершись одной рукой о раму, наместник смотрел в окно, на город, который, казалось, уже не спасти.
Масуна по-прежнему держалась впереди, я последовала за ней через галерею, на третий этаж, пока мы не достигли моей комнаты. Оказавшись внутри, мачеха прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной, глубоко вздохнула. Мне стало жаль ее. Слова отца, который все чаще предпочитал ей другую женщину, не могли не ранить ее. Более того, мне казалось, что дело здесь не только в страхе потерять власть. Что бы ни произошло, она все равно останется законной женой и матерью наследника. Мне показалось, что мачеха переживала из-за невнимания мужа.
– Джаным Масуна, – обратилась к ней, желая поддержать, – порой жизнь…
– Лучше замолчи, – прошипела она. – Не смей говорить, бесстыжая! Чем только ты думала, когда вошла в диван? Ни одной женщине не позволено находиться там. Даже мать и жена правителя лишены этой привилегии. Кто дал тебе право так себя вести, проявлять неуважение и к отцу, и к традициям предков?
– Джаным, ты не знаешь, о чем говоришь.
– Молчи! Ты как барабан: голос громкий, а внутри пустота. Ты сеешь смуту вместо того, чтобы поддержать отца в это сложное время.
– Поддержать? – возмутилась я. – В чем? В том, что он совершил ошибку, которую не знает, как теперь исправить?
Масуна подняла руку и что есть силы ударила меня. Щека загорелась, будто я кожей коснулась раскаленного на солнце песка. Эмоции, которые я так долго сдерживала, рвались наружу.
– Знай свое место, Асия! Не открывай дверь, которую ты не в силах закрыть. Ты слишком зазналась, но несколько дней в одиночестве на пресных лепешках и воде пойдут тебе на пользу. Подумай о своем поведении. Когда будешь готова извиниться перед отцом, позови меня.
Мачеха ушла, оставив меня наедине с моими мыслями и печалями. Выместила на мне свою боль и злобу, но вряд ли испытала облегчение. Если она и правда любила моего отца, то в каждой женщине так и будет видеть соперницу и никогда не обретет покоя.
Я вышла на балкон, понимая, что ближайшее время только с него смогу видеть людей. В том, что Масуна выполнит свою угрозу, я ни мгновения не сомневалась. Страшнее то, что мои слова так и не были услышаны. Я не владела красноречием, чтобы донести их смысл до отца, не обладала властью или влиянием, чтобы заставить слушать себя. Я была всего лишь женщиной, которая и за себя оказалась не способна постоять. Что говорить о спасении целого города.
О, духи пустыни, дайте мне сил понять, что правильно, а что ошибочно, как поступить, чтобы не пожалеть о своем поступке!
Могла ли я теперь хоть что-то изменить? Сегодня вторая ночь, отпущенная мне посланником Повелителем песка, а я даже из комнаты не смогу выйти. Хотя, даже будь я свободна, это ничего не изменило бы, поскольку я так и не приняла решение.
Дверь, конечно, не была заперта, но я чувствовала за ней нити чьей-то жизни. То была одна из верных Масуне служанок. Я узнала об этом, когда девушка принесла мне еду. В зале для трапезы сейчас ели рис с курагой и изюмом или табуле из булгура с зеленью. Может быть, это был шиш из мяса птицы, замаринованного со специями и приготовленного в печи. Как хорош он был с чесночной пастой! Мой ужин, как и обещала Масуна, состоял из двух лепешек, плоских, как луна, тонких, как кожа моих туфель, и кувшина воды.
Я не стала отказываться от пищи, пусть и такой скромной. Насытиться сейчас было важнее, чем проявить упрямство. Силы мне еще пригодятся. Закончив, выставила поднос за порог и закрыла дверь изнутри.
Предоставленная сама себе, я получила достаточно времени, чтобы обдумать ситуацию, в которой оказалась. Оглядываясь назад, восстанавливая в памяти слова, сказанные и услышанные, я поняла, что не испытывала стыда. Если о чем и жалела, так только о том, что слишком долго пряталась за стенами дворца, а после не нашла в себе силы открыто поговорить с отцом. Испугалась его гнева, но все равно испытала на себе его силу. Не наказание меня пугало, не еда, которой питались разве что нищие. Мое сердце было разбито. Вера утеряна. Будущее и вовсе представлялось рисунком на песке. Стоило подуть ветру, как он исчезал, а вместе с ним наши надежды и мечты.
Я и сама себе казалась такой же песчинкой, которая решила, будто может сравниться с ветром. Какая глупость! Какая наивность!
И все же был на свете один человек, поверивший в меня, тот, кого я ненавидела, боялась, но чьим умом не могла не восхищаться. Конечно, он использовал меня, чтобы добиться цели, но делал это тонко и умело. Отцу следовало бы поучиться у него, а не сыпать оскорблениями и пустыми угрозами в его адрес.
Я легла, опустила полог, словно отгородилась ото всего мира, и уткнулась лицом в подушку. До чего я дошла! Едва ли не оправдывала своего врага, но не могла не признать, что его появление и последовавшие за ним события заставили меня выбраться за стены дворца и увидеть мир со всеми его достоинствами и недостатками, признать свою слепоту. Одного я не знала – как спасти свой народ, избежав напрасных жертв? Как сделать это, находясь в заточении?
