Текст книги "Минни (СИ)"

Автор книги: Екатерина Соловьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Над лавкой «Зелья Дж. Пиппина» из открытого окна второго этажа доносилась пьяная песенка:

– Пожиратели,

Угнетатели,

Ваш безносый тухлый Лорд

Совершил самоаборт!

Был он ловок да хитёр,

А Гарри нос ему утёр!

Гермиона сердито подумала о том, где в самый разгар войны были эти выпивохи, когда над многими домами чернели Череп и Змея.

У магазина «Флориш и Блоттс» прямо им под ноги с верхних этажей выплеснули на мостовую содержимое ночного горшка, и только реакция Нарциссы спасла от унизительного вонючего душа.

Два мальчишки-оборванца принялись из-за угла швыряться в них камнями, и Гермиона испробовала палочку в деле, поставив мощное Протего.

У «Аптеки Малпепера» их освистали какие-то пьяные с флажками. А у «Волшебного зверинца» полная ведьма в красном вязаном берете, удивительно похожая на Молли Уизли, закричала:

– Пожирательские подстилки!

Гермиона еле сдерживала слёзы обиды. Она развернулась было, чтобы выяснить, по какому праву эта женщина смеет оскорблять её, но Нарцисса вовремя втолкнула её в магазин «Всё для квиддича» и заперла дверь на всякий случай.

– Какого чёрта здесь происходит?! – срывающимся голосом негодовала девушка.

Мир с чудовищной скоростью катился в тартарары, и не было никакого всесильного Дамблдора, который явился бы и остановил его одним мановением палочки.

Нарцисса тем временем деловито подошла к прилавку.

– Мы можем воспользоваться вашим камином?

– О, конечно, мэм! – продавец сверкнул золотым зубом. – С вас два галлеона.

– Да, разумеется, – она понимающе улыбнулась и выложила монеты на деревянную стойку.

– Это какой-то бред! – отчаянно закричала Гермиона, бросая на пол пакеты. От острого ощущения несправедливости она не могла подобрать слов. – Я никогда не… Я не имею никакого отношения к Пожирателям! Я – грязно… я – магглорождённая. Я сражалась с Волдемортом! И никогда…

Нарцисса сжала её ладонь белыми тонкими пальцами и убрала за ухо выбившуюся прядь.

– Теперь ты понимаешь, почему мы должны уехать вместе.

Глава 11

Они прибыли в Кале пятого декабря, прямо на площадь Ришелье, и Гермиону после толчеи многолюдного Фолкстона и тишины провинциального Кокеля оглушили безудержный шум толпы и клаксоны автомобилей. Над головой ветер гнал белые облака, и даже отсюда чувствовалось дыхание моря: мощное и влажное. На северном побережье Франции погода была нежнее, и путешественницы щурились от яркого солнца. Магглы не обратили на них никакого внимания: дамы прикрылись чарами незначительности и нарядились в тёплые пальто и шляпки.

Гермиона крепче сжала локоть миссис Малфой, стуча каблуками по булыжникам брусчатки. Ощущения были странными: кругом толпилось столько народу, но никто не видел их. Чары, как и судьба, отделили её от мира магглов навсегда, проведя чёткую границу. Но и мир волшебников не собирался принимать обратно: неприятные воспоминания о прогулке по Косой Аллее всё ещё мучили, и девушка дала себе слово разобраться с этим досадным недоразумением. Отверженная Гермиона радовалась, что магглы их не видели, а волшебники вокруг – сплошь французы, которые далеки от сражений Пожирателей с Орденом Феникса, и никто не швырнет в неё камнем.

Нарцисса повела девушку вниз по улице Ришелье, мимо Музея изобразительных искусств, который Гермионе тут же захотелось посетить. На Оружейной площади они миновали каменную мрачную церковь Нотр-Дам с элементами суровой английской готики. Кругом ворковала, грассировала и перекатывалась, словно вода по камням, звучная французская речь, звенели колокольчики на дверях магазинов, гремела музыка, и Гермиона не успевала смотреть по сторонам и чуть не пропустила городскую Ратушу с высокими колокольнями, взрезающими бездонную синеву неба.

Кале оказался довольно большим городом. Каналы делили его на две части – старый и новый город. Нарцисса уверенно вышагивала по новому шумному району Кале-Зюд, который пестрел вывесками торговых центров, рекламными плакатами бутиков и павильонов на перекрёстке бульваров Жаккард и Лафайет.

Особняк Малфоев, мрачноватый и заброшенный, находился в старом районе Кале-Нор, который был сильно разрушен во время Второй Мировой войны и поэтому магглов не привлекал. Там же раскинулся и квартал французских волшебников. Домовики прибыли туда первыми и принялись наводить порядок: мыть полы, вытирать пыль, изгонять докси из штор и балдахинов, а боггартов – из туалета.

Двухэтажный дом высился на пологом склоне, ведущем к маленькой бухте, окружённой скалами. Он оказался небольшим, с горчичного цвета стенами, кое-где покрытыми малахитовым мхом, черепичной крышей и крыльцом с разбитыми каменными ступенями.

Внутри всё ещё пахло затхлостью, но свежий воздух врывался сквозь распахнутые арочные окна, которые эльфы открыли, чтобы проветрить помещения. Здесь всё казалось старым, из позапрошлого века: мебель с гнутыми ножками в барочном стиле, зеркала на стенах во весь рост, портреты в богатых окладистых рамах, алые бархатные портьеры с тяжёлыми кистями.

С хлопком появился Лу, поклонился и подобострастно проскрипел:

– Мадам, что желаете на ужин?

Нарцисса пожала плечами.

– Закажи что-нибудь из «Au Cote d'Argent». Насколько я помню, там хорошая средиземноморская кухня.

Когда Гермиона поднималась по старой скрипучей лестнице, казалось, она попала на съёмки какого-то исторического фильма.

Из окна спальни виднелась желтоватая высокая крепость, она словно целилась ржавым дулом в мирное небо, такая старая, что казалась возведенной во времена средневековья.

– Сторожевая башня Ге. Единственное строение в Кале-Нор, которое уцелело после войны, – Нарцисса подошла так незаметно, что девушка вздрогнула, услышав её голос у самого уха.

Гермиона невольно вдохнула запах её духов и обернулась. Миссис Малфой не отрываясь смотрела на другой конец бухты, загибающийся полумесяцем, где на холме высился маяк. Девушка поразилась, каким прекрасным и мечтательным стало её лицо, и голубые глаза, и розовые губы, и золотой завиток, зацепившийся за серёжку с сапфиром.

– Когда-то здесь всё было иначе. Мы с Люциусом начали здесь свой медовый месяц, перед тем, отправиться на Ривьеру…

* * *

Первым делом Гермиона списалась с Гарри. На её просьбу найти родителей, которые теперь обретались неизвестно где под именами Моники и Венделла Уилкис, он ответил, что займётся розыском в самое ближайшее время. Друг рассказывал, как много работы теперь в Аврорате, как идёт восстановление Хогвартса, и какая Джинни милая. Гермиона радовалась за них, с улыбкой читая каждую строчку. Рон на письма отвечал редко и скупо, но девушка пыталась понять его: сначала он видел, как она бросилась на шею к Люциусу у Стоунхенджа, а в поместье её обнимал Драко. Неизвестно, что Рон мог думать по этому поводу, но ничего хорошего – это уж точно. К тому же, должно быть, ему сейчас и вовсе не до неё: Фред убит, дом сожжён, нужно поддерживать семью.

Гермиона тосковала. Письма из Франции в Британию ходили редко: чёрный филин Малфоев Цезарь не выдерживал таких долгих перелётов, ему приходилось путешествовать вместе с судами, курсирующими по Па-де-Кале. Девушка провожала птицу в порту печальным взглядом, когда Цезарь задрёмывал на верхушке мачты, сжимая в лапках драгоценный пергамент.

Библиотека в особняке во многом уступала библиотеке в поместье: старые журналы, замшелые фолианты по прикладному зельеварению, книги о тёмной магии и преследованиях инквизиции. Многие тома вообще не поддавались прочтению, потому что были на старофранцузском языке или на смеси южных диалектов.

Гермиона чувствовала себя одинокой и потерянной, как никогда. Словно метеорит в бездне космоса среди тысяч холодных равнодушных звёзд, которым нет до него совершенно никакого дела. Без дома, без близких и родных, без друзей, без Косолапсуса.

Здесь, в Кале, тоска по родителям навалилась с новой силой. В Лондоне они жили на шумной Карнаби-стрит, и спальня Гермионы была на втором этаже. В окно в непогоду стучались и царапались ветки яблони, что росла рядом. Когда Гермиона была маленькой, а ветер на улице завывал, точно голодный вервольф в полнолуние, становилось жутко, и однажды она привязала к сучьям маленький фонарик. С тех пор страх отступил: в чернильной мгле за окном всегда покачивался кусочек света, как луч надежды на то, что тьма не вечна и добро побеждает. А почему ни разу не пришлось менять батарейки, девочка поняла, когда получила письмо из Хогвартса: она сама заряжала фонарик своим внутренним светом и теплом. Но теперь тепла взять неоткуда, и сердце сжималось от боли и пустоты. И понимание того, что Люциус, даже сам того не осознавая, согревал её своей заботой и вниманием, мучило ещё больше. Ведь он погиб, его не вернуть. Некому больше зажечь фонарик за окном, чтобы разогнать тьму.

Днём она ещё пыталась отвлечься, и в этом успешно помогала Нарцисса. На смотровой площадке маяка они любовались на великолепную панораму Кале с изумрудной линией моря и белыми китами яхт и торговых кораблей.

– Что тебе не даёт покоя, Гермиона? – вдруг спросила женщина.

Девушка нахмурилась, ударив кулаком по каменному парапету.

– Наша прогулка по Косой Аллее, конечно! Почему они так оскорбляли меня? Я просто не верю в то, что профессор Снейп мог что-то рассказать Гарри обо мне и… вашем муже, а Гарри – кому-то ещё… Боже…

Нарцисса усмехнулась.

– Весело же вы проводили время в его кабинете, если тебя это до сих пор так смущает! Но я тоже не поставила бы и сикля на то, что Снейп так болтлив. Да и зачем это ему? Кого же ты подозреваешь?

– Там… тогда, у Стоунхенджа… – начала Гермиона и замолчала.

– Расскажи! – потребовала женщина.

Гермиона нехотя рассказала о том, что случилось после того, как она спряталась на груди Люциуса.

– Значит, кто-то из Ордена Феникса пустил эту сплетню, – хладнокровно подытожила Нарцисса. – Кто-то из них не любит тебя, Гермиона. Или за что-то сильно обижен.

– Это не может быть Гарри! – она замотала головой.

– Тогда Уизли? Твой друг Уизли? Ведь это он сбросил мантию и выдал себя, он раскрыл Орден, когда ты повисла на шее у моего мужа!

– Рон… – начала Гермиона и невольно заалела от непрошеного воспоминания о Люциусе, – он не такой. Он бы не смог… Разве что его неправильно поняли, когда он кому-то рассказал об этом…

Нарцисса закатила глаза.

На следующий же день Гермиона написала Рону возмущённое письмо о том, как их встретили в Косой Аллее. Ответа не было, но девушка знала, что в этом нет вины Цезаря, ведь филин вернулся и мирно спал на чердаке, затянув глаза плёнкой. Во втором письме она спросила Рона напрямик о причине такого отношения к ней. Но распечатав конверт, Гермиона поняла, что письмо от Джинни.

«Гермиона, здравствуй!

Ты должна понять Рона. Увидев у Стоунхенджа, как вы обнимаетесь со старшим Малфоем, он потом три дня не выходил из своей комнаты. Мы все видели, как ему плохо. Рон не ел, не спал. А однажды, после победы, пропал. Джордж нашёл его в пабе «Хмельной Лепрекон» на Косой Аллее. Рон там здорово набрался. Там он, наверное, кому-нибудь и рассказал, что его девушка теперь на стороне Пожирателей.

И потом, Гермиона, Рон молчит об этом, но Гарри рассказал мне, как Драко Малфой обнимал тебя, когда погиб его отец, а…»

Гермиона закричала от злости. Она выхватила палочку и направила на злосчастный пергамент:

– Инсендио!

Видя, как чёрные клочья кружат по комнате, Гермиона почувствовала, что обида и ярость только разрастаются до невероятных размеров. Боль от двойного предательства пульсировала внутри, как ядовитое облако, которое грозило вот-вот лопнуть. Девушка бросилась вниз по лестнице и выскочила за дверь.

Лу уже восстановил ступени и дорожку из плитняка, и Гермиона нацелилась на неё. Голос волшебницы разносился над склоном криком раненой птицы.

– Инсендио! Инсендио! Инсендио!

Булыжники плавились от высокой температуры извергаемого пламени, и над чёрной замёрзшей землёй нависали серые потёки, будто и камни плакали вместе с ней.

– Тихо, тихо.

Гермиона пришла в себя от мелодичного женского голоса. Нарцисса набросила ей на плечи толстый плед, тепло дыша в ухо.

– Теперь ты знаешь, что я чувствовала, когда Люциус изменял мне с тобой…

* * *

По средам и субботам, укрытые чарами, они гуляли в самом сердце города – на Оружейной площади, где по традиции устраивались шумные ярмарки. Бродили у городской цитадели на проспекте Роже Салангро, где, по рассказам миссис Малфой, когда-то высился старинный замок колдуна Гийома Красного Глаза. На Площади Неизвестного солдата наткнулись на элегантное здание мэрии в стиле фламандского ренессанса с громадной башней-беффруа, напомнившей своей высотой великанов при осаде Хогвартса. А прямо у дверей склонились персонажи скульптуры самого Родена – «Граждане Кале», почти как магглы на уродливом монументе в Атриуме Министерства Магии во время правления Волдеморта.

Они останавливались, чтобы перекусить печёными крабами или угрями в «Histoire ancienne», а в ресторане «Лондонский мост» ели итальянскую пасту и вкуснейшие пироги.

И Гермиона вздрагивала всякий раз, когда казалось, что в толпе мелькнул прохожий с длинными белыми волосами. Сердце болезненно сжималось от глупой надежды.

Больше всего она полюбила прогулки на пляже, за рыбацким городком Курган, у старого форта Рисбен. Здесь пахло отголосками средневековых сражений, и сами камни хранили память о боевых кличах, победных криках и стонах раненых.

Гермиона стояла на берегу, закрыв глаза, и слушала. Ветер в дюнах пел свои дикие песни, будто пастух играл на сиплой свирели, и рвал полы длинного пальто, открывая ноги в тёплых сапогах. Лазурные волны рокотали, набрасываясь на серый песок, и отбегали обратно, ворча и отплёвываясь белой пеной.

Море манило в холодную глубину цвета глаз погибшего колдуна.

Оно призывно шептало искушающим голосом:

– Минни, малышка…

И с каждой ночью становилось всё хуже и хуже.

Гермиона просыпалась оттого, что сжимала в объятьях стёганое одеяло, совсем как в Англии, после того, как провела первую ночь в постели с Люциусом.

А потом начались кошмары.

Поначалу снилось, как Люциус обнимает её, крепко прижимает к себе и шепчет: «Минни, малышка…». И это неповторимое ощущение надёжности в его сильных руках не возмущает, а успокаивает. Дарит эйфорию и… счастье. Пахнет не «Латакией», а старым добрым «Кэвендишем» и шиповником от длинных белых волос. Он раскрывает её губы ласковым, но настойчивым поцелуем, и от восхитительных ощущений подкашиваются ноги.

И вдруг откуда ни возьмись вспыхивает неукротимое пламя и охватывает Люциуса с ног до головы.

Он так страшно кричал в этих снах… Лицо искажалось от дикой боли, исчезая в огне, и вместо него оставался чёрный череп с пустыми глазницами.

Гермиона просыпалась с воплем ужаса, на щеках всё ещё чувствовался смертельный жар, а в комнате витал отвратительный запах жжёной плоти. Она задыхалась от горя и страха.

Вжимаясь в подушку, девушка всхлипывала:

– Люциус… Люциус… Люциус…

И горькие слёзы впитывались в тонкий хлопок наволочки.

Она вскакивала, подбегала к раковине, чтобы умыться, и поднимала взгляд к зеркалу. И оттуда смотрела не Гермиона – Минни.

В одно такое утро она проснулась оттого, что её кто-то тормошил.

– Проснись! Проснись! Хватит орать!

Гермиона распахнула глаза. Над ней склонилась Нарцисса в своём малиновом пеньюаре. Так низко, что девушку снова окутал терпкий аромат тубероз, а по щеке скользнул золотистый локон.

– Не можешь смириться с его смертью? – выдохнула женщина. – Теперь ты можешь представить, каково мне без моей сестры?

Гермиона тихо спросила:

– Вам тоже снятся кошмары? Кажется, нам обеим нужно зелье сна без сновидений, верно?

Нарцисса с минуту испытующе смотрела ей в глаза, затем встала и запахнула пеньюар.

– Надень к полудню что-нибудь тёплое. Сегодня мы идём смотреть Ньельскую крепость. А вечером отправимся в «Le Channel», так что позаботься о приличном туалете, а с причёской поможет Юна.

* * *

Гермиона листала меню и поглядывала в окно, заворожённая волшебным пейзажем. Нарцисса заказала столик на закрытой террасе, с которой открывался прекрасный вид на вечерний порт. Лиловое небо, разбавленное кляксами туч, озаряли яркие звёзды. Луна ещё не налилась светом, и бледный лик её серебрил верхушки мачт и верхушки бортов. У пристани покачивались пришвартованные суда с жёлтыми и красными огоньками. В море, как в зеркале, отражались их силуэты, искажённые рябью.

– Что будете заказывать, мадемуазель?

Гермиона вздрогнула. Она так засмотрелась, что не заметила, как подошёл официант. Он весело улыбался, поглядывая на неё.

Вспомнилось, как пару часов назад она сидела перед зеркалом в спальне, а Юна укладывала её неукротимые волосы в причёску-«ракушку». В отражении на неё смотрела девушка в длинном вечернем платье винного оттенка с открытыми плечами. Большие глаза казались печальными, под ними темнели круги от бессонницы и кошмаров, и это внезапно разозлило Гермиону.

«Какого дьявола?! Хватит выглядеть мученицей! Я заслужила право быть красивой и счастливой!»

Она взяла тушь и накрасила ресницы так, что глаза стали притягивать взгляд ещё сильнее. Нанесла капельку румян на бледные скулы, с наслаждением провела по губам помадой цвета спелого граната. Теперь Гермиона осталась довольна собой: зеркало показывало красивую юную особу, стройную и элегантную.

«Видел бы меня сейчас Люциус!»

Мысли о том, что бы он сейчас с ней сделал, будь живым, добавили румянца на щёки. Она вдруг поняла, что Малфой пробудил в ней страстную женщину, с желанием флиртовать и обольщать.

– Мадемуазель? – переспросил официант.

– По правде сказать, мне нужно ещё немного времени, чтобы выбрать, – с досадой пробормотала она.

Девушка понятия не имела, что заказать. Все блюда в меню были на французском, и названия ни о чём не говорили.

– Советую заказать филе сибаса с оливковым тапенадом и шпинатом, – с улыбкой посоветовала Нарцисса, разгадав причину её заминки.

– Что ж, пожалуй, так я и сделаю.

– В таком случае мне баранину с машем и салат с баклажанами. И бутылку «Флёр де Галети».

Официант записал заказ и удалился.

Нарцисса непринуждённо заметила:

– Здесь отлично готовят блюда национальной кухни. Это тебе не «La Kabylie» с африканской экзотикой. После их пауков в кляре или варёных змей в соусе с кровью кабана никакие желудочные микстуры не помогут.

Заказ принесли довольно быстро, несмотря на террасу, полную гостей, и дамы принялись за ужин.

Расправившись с рыбой, Гермиона отпила вина и спросила:

– Миссис Малфой, с чего такая забота обо мне? Вы ведь привыкли помыкать мной, пока были моей хозяйкой.

– Если ты забыла, я напомню: мы должны заботиться друг о друге. Если, конечно, у тебя нет желания отправиться на тот свет самостоятельно и избавить меня от своего общества.

– Вы всерьёз считаете, что ваш муж погиб, потому что нарушил клятву?

Женщина усмехнулась.

– Ты из мира магглов и плохо знаешь законы волшебного мира. На поместье и парке всегда стояли защитные чары, и никто не мог трансгрессировать туда без разрешения хозяев. Стоило тебе ступить за ворота – и Яксли убил Люциуса. Я не верю в совпадения… О, а вот и развлекательная программа…

Гермиона проследила за взглядом Нарциссы. На террасе появились музыканты. Темноволосую тоненькую девушку в длинном голубом платье скрывала огромная кельтская арфа с серебряными струнами. С обеих сторон от неё встали два волшебника: один с бойраном, а другой с гитарой.

Публика затихла и обернулась на артистов с предвкушением. Очевидно, их здесь уже очень хорошо знали. Кристальная, как слеза, музыка звучала так легко и нежно, что Гермиона заслушалась. А когда зазвучала песня, хотелось закрыть глаза и слушать этот чистый высокий ласкающий голос, самой очищаясь от грязи воспоминаний.

Нарцисса лукаво улыбнулась.

– Хочешь знать, о чём он поёт?

– Конечно! А вы можете это сделать?

Женщина сделала лёгкий жест палочкой в сторону музыкантов, и французская речь сразу стала знакомой, и слова обрели смысл.

– Отдохни, Волшебник, пока гаснет огонь в очаге,

Гаснет край небес, и все

пропадает за солнцем вслед.

Довольствуйся малой искрой угольев в очаге

и дыханием мороза за порогом.

Отдохни Волшебник, пока догорает огонь,

Здесь твой дом, и давно здесь знаком тебе каждый предмет,

Кружка меда, кувшин, арфа в старом чехле —

Дотронься, она запоет о музыке….

Отдохни Волшебник, пока догорает огонь,

Еще один вздох, еще мановение ока —

Ты увидишь свой прежний сон: журчащий ручей и горящий огонь,

Меч, юный король и белая лошадь.

В темной дали ночи дуют мощные ветры…

Это приходит заря, это наступает рассвет.

Замри в ожидании дня. Замри и слушай музыку арфы.

Отдохни, Волшебник, пока гаснет огонь в очаге,

Гаснет край небес, и все

пропадает за солнцем вслед.

Довольствуйся малой искрой угольев в очаге

и дыханием мороза за порогом…

Гермиона присоединилась к аплодисментам, когда музыка смолкла. Она отпила вина и вздохнула, вспоминая шум моря на пляже.

– Тебе так сильно недостаёт его? – спросила Нарцисса.

– Кого?

– Хватит, Гермиона! – она поморщилась. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. Я не дура, я видела, что между вами происходило.

Девушка опустила голову, кусая губы.

– Я не знаю… Может быть, но… Его всё равно не вернуть.

Нарцисса хмыкнула, и девушка решила задать ответный вопрос.

– А вам… вам так же сильно недостаёт её? Беллатрисы?

– Ты не знала её так, как знала я.

– Вот уж нет! – Гермиона даже приподнялась на стуле от возмущения. – Или вы забыли, как она пытала меня прямо у вас под носом?! Что хорошего можно сказать о женщине, которая довела до безумия родителей бедного Невилла? Она оставила его сиротой!

Нарцисса задумчиво молчала, покачивая ногой, и смотрела на неё сквозь янтарный напиток в бокале.

– Ты мало общалась с Тёмным Лордом…

– И слава богу!

– И поэтому не сможешь понять, чем он так привлекал нас всех, – будто не заметив комментария девушки, медленно продолжила она. – Он был великим. И действительно мог сделать из волшебника личность. Белла была совсем другой до встречи с ним. Тёмный Лорд вдохнул в неё жизнь, уверенность в своих силах, но вместе с тем и изуродовал…

– А Люциус? Почему вы не… были близки с ним?

– Когда-то он предал меня. Белла доказала, что никого роднее и ближе её у меня нет. Что она-то не предаст точно…

Снова зазвучала волшебная арфа, и казалось, её струны – струны души каждого на этой террасе. Гости отложили вилки и затихли, прислушиваясь к чудесным звукам.

– Дон-дин, ты звени-звени,

Колокольчик мой, я опять один

В мраке фонарей, в свете паутин,

В свете наугад мой печальный взгляд.

Люциус закрывает её собой у Стоунхенджа. Его заклятья бьют с такой частотой, что Артур едва успевает уворачиваться. Она сжимается от страха, и колокольчики на поясе звенят.

«Минни, малышка…»

– Дон-дон-дин,

Может быть во сне, может наяву

Встретимся с тобой, милый друг,

А пока лишь до-он-дин.

Люциус печален и небрит. От него пахнет коньяком и жжёным вереском. Он гладит её снова и снова в густой темноте, задевая серебряную цепочку. Колокольчики звенят.

«Минни, малышка…»

– Дон-дин, ты звени-звени,

Колокольчик мой, я опять один.

Плачет мой камин, месяц мой во мгле,

Плачет мой камин, дон-дон-дин, дон-дин.

Может быть во сне встретимся с тобой, милый друг,

А пока лишь дон-дон-дин.

Он входит в неё снова и снова, обжигая висок горячим дыханием, и она бесстыдно выгибается навстречу. Белые волосы скользят по щеке вверх и вниз, узкие соблазнительные губы накрывают её рот, приглушая стоны. От каждого толчка колокольчики звенят.

«Минни, малышка…»

– Дон-дин, ты звени-звени,

Колокольчик мой, только ты со мной, я опять один,

Дин…

Гермиона закрыла глаза. Он поймала губами скатившуюся по щеке слезу.

«Никогда. Больше никогда…»

* * *

Гермиона ходила по спальне кругами. Писем от Гарри не было вот уже две недели.

По всему Кале мигали разноцветные гирлянды и колокольчики, яркие вывески «С Рождеством!» и венки из еловых веток, перевитые алыми лентами. На Оружейной площади прохожим махал рукой пластиковый Санта-Клаус в человеческий рост, на батарейках. Повсюду слышался весёлый смех и французские рождественские песни вроде «Noël Joyeux Noel» или «Les Anges Dans Nos Campagnes». Но Гермионе было не до веселья. Драко по-прежнему отмалчивался, не отвечая на письма, словно пропал без вести.

Люциус снился каждую ночь, и зелье сна без сновидений, чёрт бы его побрал, не помогало. В Кале-Нор на Рождество приехала давняя подруга Нарциссы, мадам Левек, и единственная собеседница теперь пропадала в гостях в полумиле от дома.

Кто бы год назад сказал, что её лучшей приятельницей станет миссис Малфой, Гермиона засмеяла бы. Но теперь без её общества стало совсем тоскливо, а стены особняка давили своим безмолвием и чопорностью, как и чванливые портреты Малфоев с постными минами.

Девушка избегала ярких красок и радостного настроения предпраздничного Кале. Когда становилось совсем невмоготу от давящего отчаяния, она трансгрессировала в Курган, чтобы побродить в старой Ньельской крепости. Искрошенные ветром, волнами и временем стены долгие годы защищали город от штормов и, обманчиво казалось, могут оградить и от боли одиночества. В холодные дни, когда норд-ост пробирал до костей, Гермиона сидела в библиотеке или гуляла по узким улочкам района Сен-Пьер, среди мрачных громад музеев, старых заводов по производству кружев и маленьких магазинчиков.

В очередной раз взглянув в окно, она сжала пальцами подоконник. Горизонт охватило багровое зарево заката. Казалось, небо над Кале покраснело от пролитой крови: оно полыхало неистовым пламенем, сгорая в смертельном пожаре. Сразу вспомнились кошмары, где Люциус со страшным криком гибнет в огне.

Гермиона прикусила губу, не чувствуя боли.

«Это никогда меня не отпустит. О, Господи!..»

Она снова принялась расхаживать по комнате, на ходу трансфигурируя кисти на шторах в золотые и серебряные колокольчики и обратно.

В окно раздался стук.

Гермиона бросилась к нему, торопливо дёргая задвижку и впуская Цезаря. Чёрный филин вежливо протянул лапку с привязанным конвертом и недовольно ухнул, потому что девушка начала надрывать край, а не угостила его печеньем.

Она читала письмо и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

«Гермиона, здравствуй!

Я нашёл твоих родителей. Прости меня, что так поздно сделал это. И, пожалуйста, не вини себя. Я разговаривал с офицером полиции, и он сказал, что свидетели подтвердили: авария была случайностью. Водитель «Лендровера» не справился с управлением, у него случился сердечный приступ прямо за рулём. И его машина въехала в «Пикап» твоих родителей. Они не успели среагировать. Просто не успели. Лобовое столкновение. Они не мучились.

Ты держись! Держись, слышишь?

Я сочувствую тебе. Правда, очень сочувствую.

Когда вернусь из Австралии, я обязательно свяжусь с тобой через камин и прилечу в Кале. Ты дождись!

Гарри».

Слёзы полились бесконтрольно, капая на жёлтый пергамент и размывая чернила. Боль пронзила сердце. Казалось, будто лезвие гильотины опустилось на душу, разрубая надвое.

«Они не мучились».

Так почему мучительно больно оттого, что не успела найти их, чтобы сказать… чтобы просто вернуть память и сказать, что любит их?

Почему?

«Мама… Папа…»