Текст книги "Белые Мыши на Белом Снегу (СИ)"

Автор книги: Екатерина Постникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ложись со мной, – попросил я. – Холодно.

На самом деле озноб у меня прошел, я просто хотел обнять ее, может быть, защитить от неведомого человека, притаившегося на лестнице. Хиля забралась под одеяло, пригрелась, положив ласковую руку мне на живот, вздохнула:

– Я по тебе соскучилась, ты где-то был... в параллельном мире. Разговариваю с тобой, а ты и не слышишь... С ложки тебя кормила.

– И я ел? – мне стало смешно.

– А куда б ты делся?

– Слушай, а он не был похож на алкоголика? – мысль, вспыхнувшая в мозгу, заставила меня вздрогнуть. – Ну, мужик этот?

– На алкоголика?.. Нет, совсем не похож. Я тебе говорю – нормальный. Одет прилично, в шляпе, значок партийный... При чем тут алкоголики?

– Хиля, я тебе рассказывал про моего родного отца?

Ее тело мгновенно напряглось:

– Нет.

– Он сейчас в Санитарном – запил, когда мама его бросила. Не знаю, надолго или нет, но выглядит он ужасно, так что надолго, я думаю... У них же одна дорога: не помог Санитарный – в Карантин. И все, считай, не было человека.

Хиля приподнялась на локте и посмотрела мне в глаза:

– А раньше почему не говорил? Боялся, замуж за тебя не пойду?

– Боялся.

– Ну хорошо, а дальше-то что?

– Понимаешь, у них кто-то сбежал, мне люди в том районе рассказали, соседи... А Глеб – то есть, мой отец – вроде бы попросил кого-то разыскать мою мать. Во всяком случае, я так понял. Это неточно, но вполне возможно, что я прав.

– Зачем? – шепотом спросила Хиля. – Мать – зачем?

Я задумался. Нужно было как-то сказать, объяснить странную особенность отца (и мою, скорее всего, тоже), но фраза "можешь только с тем, кого любишь" казалась мне просто кощунственной, потому что следующим вопросом моей жены мог быть: "А меня ты, выходит, не любишь?". Поэтому о любви я решил не говорить вовсе.

– Там дело темное, Хиля. Мне кажется, это от обиды, он просто не смог понять, почему она с ним не осталась. Может быть, ждет, чтобы она приехала, поговорила с ним... Но ничего опасного, думаю.

– Вот именно – думаешь. Твоей матери нужно сегодня же сказать.

– Нет! – я испугался. – И обещай мне, что никому! Пожалуйста! Мне пришлось рыться в ее вещах, чтобы найти его адрес, я не могу... не могу...

Хиля тяжело вздохнула:

– Сложно все как... Но ты уверен, что это не опасно? Может, мы как-то... намекнем, что ли?..

В этот момент раздался звонок в дверь, и мы оба так вздрогнули, что Ласка, испуганно проснувшись, соскочила на пол и крысой юркнула под кровать.

– Лежи! – я придержал Хилю на месте. – У родителей есть ключи, а никого другого мы не приглашали.

– А если это Роза? – ее брови поднялись страдальческим домиком.

– Нас нет дома. В кино ушли. Все, лежи и не двигайся.

Звонок повторился более длинно и настойчиво. Потом в дверь уверенно постучали.

– Надо посмотреть, – жалобно попросила Хиля. – Я открывать не буду, в глазок только гляну... Так ведь еще страшнее, если не знать... – она чуть дернулась, словно проверяя мои силы. – Только посмотрю...

Я отпустил ее. Если Хиля чего-то хочет, спорить бессмысленно. К счастью, человек она трезвый, а там, где разум сдается, на выручку ему приходит мощный инстинкт самосохранения. Поэтому мне осталось лишь лежать и прислушиваться, как моя жена идет по коридору, останавливается у входной двери и громко спрашивает: "Кто там?". Скорее всего, ей ответили что-то доброе и успокоительное, потому что после короткой паузы она вдруг засмеялась, щелкнул замок, и возник новый голос, бодрый, воодушевленный и удивительно знакомый:

– Шел, шел, смотрю – люди собрались, целая толпа, человек двести! На ровном месте! Оказывается, через полчаса затмение начнется. У тебя солнечные очки есть?

– Ты даже не спрашиваешь, как Эрик, – Хиля зашуршала, вешая что-то на крючок.

– Ну, и как Эрик?

– Между прочим, оклемался. Или Ласка помогла, или организм у него все-таки сильный. Слушай, а ты сейчас на лестнице никого не видел?

Я понял: это Зиманский, но странно, почему он не на службе. Мы-то в отпуске, а у него что, свободное посещение?

Голоса приблизились, открылась дверь комнаты, и Хиля, странно смущенная, вошла и поглядела на меня с упреком:

– Видишь, а ты говоришь – не открывай.

Зиманский заглянул вслед за ней, и я сразу заметил у него на лице выражение странного, беспокойного удовольствия, словно только что он устроил розыгрыш и вот-вот ждал результатов. На нем был повседневный костюм, который меня больше всего раздражал: светлый, мешковатый, больше похожий на пижаму.

– Привет, – я улыбнулся, покосившись на жену – она стояла, засунув в рот большой палец, и чуть покачивалась на месте. Это был признак сильного волнения.

Зиманский сделал серию каких-то гримас, которые можно было истолковать и как приветствие, и как досаду. Сгибаясь от тяжести, он втащил в комнату здоровенную картонную коробку, крест-накрест перевязанную толстым шпагатом, и с облегчением поставил ее на пол:

– Уф! Тяжелая, зараза. Это вам от меня – с некоторым опозданием, на свадьбу.

Я приподнялся:

– Только не говори, что это водка. Столько нам никогда не осилить.

– Ты так шутишь, что ли? Водка! – он неуверенно хихикнул, и беспокойство на его лице вдруг выросло до чудовищных, почти неприличных размеров.

– С чувством юмора у меня плохо. Ну, а что там тогда? Слишком уж большой и тяжелый у тебя сюрприз.

– Сейчас узнаешь, – Зиманский присел на корточки и вынул из кармана крохотный складной ножичек с наборной рукояткой.

– И куда Трудовая инспекция смотрит? – Хиля подошла и уселась со мной рядом, напряженно улыбаясь. – Человек использует служебное время в личных целях, а ему, между прочим, деньги за это платят, – она погладила меня по плечу. – Может, наябедничать на него, а, милый супруг? Напишем анонимку левой рукой, никто и не узнает. Зато удовольствия сколько!

– Почему – анонимку? – я не мог понять, шутит она или говорит серьезно. – Можно же просто позвонить.

– Анонимку интереснее!

Мы замолчали и уставились друг на друга. Остроумными людьми нас с Хилей назвать нельзя, и мы оба это знаем.

– Ты чего? – шепотом спросила она.

– А ты чего?

Со звуком "вжжик!" туго натянутый жгут с облегчением лопнул, путы распались, и Зиманский открыл коробку жестом фокусника, извлекающего кролика из шляпы:

– Оп!.. Прошу не падать в обморок. Такого вы еще не видели, – и, крякнув от усилий, он несколькими движениями разорвал картон.

Остатки коробки легли подобием неуклюжего цветка вокруг чего-то, что я действительно увидел впервые, и предмет этот, такой вроде бы обыкновенный и в то же время совершенно необъяснимый и непонятный, заставил меня на минуту забыть о болезни. Хиля рядом притихла, и я почти услышал, как колотится ее сердце.

– Что это? – я собирался задать вопрос беззаботным тоном, но различил в своем голосе истерическую нотку и поморщился.

Первая мысль была – радиоприемник. Большой, красивый, в черном эбонитовом корпусе – но для чего нужен темно-серый экран на передней панели? Можно было допустить, что это окошко настройки, но где тогда шкала?..

Вторая мысль наступила на хвост первой: никакое это не радио. Не бывает таких приемников.

Зиманский поднялся на ноги, медленно сложил нож и отряхнул ладони:

– Ну как? Тебя потрясло?

– А что это? – я рассматривал прибор, почему-то все больше раздражаясь из-за того, что не мог разгадать его назначения. – Это ведь не приемник, верно?

Он рассмеялся очень довольным смехом, словно я сказал ему хороший комплимент:

– Вообще-то приемник. То есть, я хочу сказать, это устройство, которое принимает. Но не только звук, вот что я хочу сказать!..

Я посмотрел на пустой экран, оглянулся на Хилю. Непохоже было, что эти двое решили меня разыграть, уж больно серьезной выглядела моя жена. С другой стороны – слишком она волновалась, чтобы совсем ничего об этом не знать.

– Ладно, Зиманский, – я вдруг почувствовал усталость. – Все это хорошо. Но все-таки, что делает эта штука?

– Принимает, – повторил Зиманский. – Звук и изображение.

– И я должен в это поверить?

– Эрик, а что я сказал такого необычного?

– Ну, во-первых, это технически невозможно. Изображение создается лучами света, а их, как ты знаешь, по радио передать нельзя.

– А во-вторых? – он с любопытством склонил набок голову.

– Достаточно "во-первых", – я хотел встать с кровати, но не смог.

– Лежи, лежи! – он сделал в мою сторону испуганное движение. – Никто же не заставляет тебя верить мне на слово. Сейчас ты сам все увидишь, – руки его запорхали над разорванной коробкой, подняли какой-то прозрачный сверток, торопливо извлекли из него небольшую белую тарелку с подсоединенным к ней проводом. – Жаль, инструкции нет. Забыл. Но мы разберемся. Хиля, где розетка?

Моя жена засуетилась. Вдвоем они водрузили прибор на крышку комода, размотали провода, и Зиманский споро воткнул штекер "тарелки" в маленькое гнездо на черном корпусе. Я следил за их движениями, все больше напрягаясь, потому что работали они слишком уверенно, словно з н а л и, что странный ящик сейчас действительно что-то п о к а ж е т. Особенно меня поразила Хиля: лицо ее горело возбуждением, когда она, зажав в руке конец провода с вилкой, поползла под стол к электрической розетке.

– Сколько напряжение? – невнятно буркнул Зиманский, влезая на подоконник и крепя "тарелку" к форточке.

– Сто двадцать семь, – отозвалась из-под стола Хиля. – А сколько надо?

– Сто двадцать семь? Ну, потянет, наверно...

– Слушайте, ребята, я все оценил. Хватит, пожалуй... – я погладил взобравшуюся ко мне Ласку. – Вам не кажется, что шутка уже затянулась?

Они не обратили на меня внимания. Закончив с "тарелкой", Зиманский слез, поправил свои ужасные учительские очки и помог Хиле подняться на ноги. За окном раздались веселые вопли ребятишек, и я вспомнил о затмении и запоздало подумал, что надо было найти темное стекло, иначе толку никакого не будет.

– Ну, вот и все. Можно включать, – Зиманский улыбнулся и надавил маленькую квадратную кнопку на черном корпусе. – Пульта, к сожалению, тоже нет.

– Пульта? – тут настал черед удивиться Хиле.

– Ну да, пульта. От этой штуки. Кстати, Эрик, она называется "телевизор".

В ответ на нажатие произошли две вещи: загорелась крохотная красная лампочка и ожил, засветившись приятным синим цветом, экран. Я подождал немного, но больше ничего не случилось.

– Это и есть изображение? – я посмотрел на Хилю, надеясь, что она не выдержит и объяснит, в чем суть розыгрыша. – Ну, красиво. Ничего не скажешь. А звук будет?

Хиля не ответила. Зиманский почесал голову:

– Звук?.. Будет. Только это еще не изображение, это так... – он подошел к ящику, открыл на корпусе какую-то дверцу, обнажив панель с кнопками, и принялся щелкать. В правом нижнем углу экрана возникли быстро сменяющиеся цифры.

– Ну? – я ждал момента, чтобы засмеяться.

– Погоди... А, вот настройка каналов. Хиля, посмотри, у тебя глаза получше: что тут написано?

Хиля наклонилась, всматриваясь:

– Тут непонятно... Плюс и минус. Вот здесь.

– Это не то, это громкость.

– А это... я не понимаю, это другой язык! – в голосе моей жены вдруг мелькнуло испуганное отчаяние.

– Латиница, – непонятно ответил Зиманский. – Дай, я сам, – он завозился, нажимая кнопки, и экран вдруг сделался серым. Громко зашуршало, потом раздался треск.

– Ты звук настраиваешь? – спросил я. – Неудобная какая-то настройка. Колесика я не вижу, а кнопки эти что-то очень уж маленькие...

– Эрик, звук тут не главное, – не отрываясь от своего занятия, буркнул Зиманский. – Странно... Я же проверял – он работает. В чем дело?..

Я решил терпеливо ждать финала. Так или иначе, но любая шутка когда-нибудь кончается.

– Хиля, пошевели-ка антенну, – Зиманский вытер о пиджак вспотевшие ладони. – Только аккуратно, чуть-чуть.

Моя жена послушно влезла на подоконник, устроилась на нем на коленях, держась одной рукой за ручку рамы, и немного повернула "тарелку". Я обратил внимание, как вдруг потемнело небо – словно сумерки опустились на город.

– Затмение начинается, – задумчиво сказала Хиля, глядя сквозь стекло на улицу. – Народу там!.. Все смотрят. Может, прервемся пока?

– Хорошо, – Зиманский оставил "телевизор" в покое и повернулся ко мне. – Такое пропускать нельзя, верно? Давай-ка, попробуй встать, я тебе помогу.

Меня заботливо подняли на ноги, закутали в теплый халат и повели к окну, поддерживая с обеих сторон, как тогда, в поселке Ваксино. Я мгновенно озяб, задрожали ноги, но хрупкие руки Хили казались слишком ненадежной подпоркой для моего тела, поэтому я беззастенчиво повис на Зиманском. Он напрягся, но мужественно дотащил меня до подоконника, не пикнув.

Внизу, во дворе и на автомобильной стоянке, уже собралась огромная гудящая толпа. В каждом окне дома напротив тоже торчали людские головы, задранные к небу, где, то ныряя в облака, то снова показываясь, пылало съедаемое луной солнце. Темный кружок успел наползти уже на треть его диска и двигался дальше, но я почти ослеп от одного взгляда и зажмурился. К счастью, тонкий слой облаков служил подобием фильтра, и моментами можно было различить сквозь него, как круглое солнце превращается в серп. Все это сопровождалось гулом и воплями толпы, и я поразился, до чего много людей не заняты никакой работой в дневное, самое горячее время.

– Всеобщий перерыв на час, – ответил на мои мысли Зиманский. – Такое затмение бывает раз в шестьдесят пять лет, сам понимаешь... Эх, стекло бы сейчас! Хиля! Неужели нет?

– Да нет! – с досадой отозвалась моя жена. – Не до стекла мне было, извиняюсь!

Я с теплым чувством посмотрел на нее. Ясно же: в газетах и по радио о затмении сообщили, наверно, за неделю, но она не нашла времени на поиски стекла, потому что лечила меня. Не нашла даже пяти минут, чтобы закоптить стеклышко над керосинкой!

И вдруг...

Сейчас-то мне легко это описывать – сколько лет прошло. Но в тот момент я чуть не закричал от испуга и неожиданности, потому что забытый черный ящик на комоде заговорил с полуслова у нас за спиной, и, повернув голову, я у в и д е л...

Вы не поверите – именно увидел. "Телевизор" стоял к нам вполоборота, и поначалу я не мог понять, какая именно картинка замелькала на экране – просто там вдруг что-то задвигалось, пошло цветными пятнами. Это было жутковатое ощущение – словно посторонний появился в комнате.

Хиля завопила и отпустила мой локоть. Машинально я схватился за подвернувшуюся спинку стула и сделал полшага к "телевизору" – этого хватило, чтобы разглядеть изображение. Зиманский подхватил меня, не дав упасть, и усадил на этот стул прямо перед экраном.

Я помню: за окном стремительно темнело. Больше ничего от того момента в памяти не осталось, потому что весь я очутился там – внутри цветной картинки.

Понимаете, там действительно было изображение, очень яркое и просто пугающе реальное: шумный проспект с высокими, под самое небо, домами, каких не бывает на самом деле. Картинка двигалась: по проспекту мчались машины, но не такие, как в жизни, а странные, разноцветные, причудливой формы, и лишь некоторые из них выглядели знакомыми. Проехал трамвай, бело-голубой, просторный, быстрый. Из-за поворота вывернул совсем уж нереальный автобус с черной "гармошкой" посередине, причем на повороте он согнулся в этой "гармошке" почти под прямым углом, распрямился, выезжая на проспект, и поехал дальше, как ни в чем не бывало.

Увидел я и людей, мужчину и женщину, которые шли по тротуару и разговаривали. На фоне пестрой, какой-то маскарадной толпы, видимой словно сквозь мутное стекло, эти двое выглядели наиболее четко, можно было разглядеть даже выражение лиц. Меня потрясла их одежда: на мужчине были синие, заметно потрепанные штаны вроде шоферских брюк, только более узкие, и ярко-желтая нательная фуфайка с очень похожим изображением лошади на груди – можно было подумать даже, что это не рисунок, а фотография. Никогда прежде я не думал, что человек может разгуливать по людной улице в таком странном виде. При взгляде же на женщину мое изумление достигло пика: она была в ночной рубашке! Подобную вещь я видел как-то у мамы: нечто коротенькое, сшитое из черного шелка и украшенное кружевами. В спальне – очень уместно, я даже Хиле собирался такую купить. Но на улице?..

Она говорили друг с другом, и – странно! – их голоса заглушали шум транспорта, а ведь так быть не может!

– ...спрашивал меня о тебе, – буднично рассказывала женщина, помахивая на ходу крохотной сумочкой. – Я сказала, что ты больше не приедешь: незачем его травмировать.

– А если я хочу его видеть? – напористо и даже агрессивно ответил мужчина. – Почему ты все решаешь за меня? Почему ты всегда решаешь за меня?!

Я не успел понять, о чем они говорят: картинка вдруг, без всякого перехода, сменилась, и на экране возникла веселая толпа молодых людей, резвящаяся на освещенной солнцем зимней поляне. Почти все были в шубах, красиво развевающихся на ветру, девушки не надели шапок, и распущенные их волосы казались продолжением одежды – такие они были длинные и пушистые. Молодежь хохотала и водила хороводы. "Ди Саронно Амаретто, – произнес мужской голос за кадром, и на фоне радостных танцующих людей появилась пузатая бутылка, наполненная жидкостью янтарного цвета. – Душа вашей компании!".

Я хотел повернуться к Зиманскому и спросить, что это значит, но на экране разворачивалось уже другое действо, целиком меня захватившее: пожилой человек поднимается, чуть прихрамывая, по широким ступеням и оказывается в просторном, ярко освещенном зале. Навстречу ему выходит мужчина с внешностью отставного военного (загорелое обветренное лицо, суровые брови, широкие плечи, шрам на щеке) и сердечно протягивает руку. Улыбки. Потом пожилой вынимает из кармана тоненькую пачку денег и отдает ее военному. Строгий, но заботливый голос за кадром: "Банк ветеранов Афганистана. Мы сохраним и приумножим ваши капиталы!".

"Ветеранов – чего?" – успел подумать я, но не спросил, чувствуя, что сейчас все опять исчезнет. Так и случилось.

Теперь на экране красиво горела витая золотистая свеча, и в ее неверном колеблющемся свете женщина, чем-то похожая на Розу, семейного инспектора, водила напряженными руками над стеклянным шаром. На секунду она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. "Сестра Ольга, – произнес мелодичный женский голос, и заиграла музыка. – Предсказание судьбы, определение и снятие сглаза и порчи, восстановление семей, помощь в бизнесе, лечение алкоголизма, в том числе по фотографии. Потомственная гадалка, кавалер Ордена Белой магии, приглашает Вас посетить свой салон по адресу...".

Я, наконец, оторвался от изображения и обернулся. Хиля глядела на экран с изумленно-дурашливым выражением на лице, Зиманский же был очень серьезен, почти трагичен, и выглядел от того смешно.

– Как ты это сделал? – поинтересовался я. – Маленький кинопроектор?

– Ты что! – Зиманский засмеялся. – Это... не внутри ящика. Мы смотрим передачу из другого места.

"Телевизор" затрещал, картинка ненадолго пропала, потом вернулась в черно-белом цвете и без звука. Я снова увидел мужчину в рабочих штанах и женщину в ночной рубашке, они сидели за столиком кафе и о чем-то разговаривали, причем мужчина явно нервничал и курил резкими короткими затяжками.

Небо за окном начало светлеть, а яркий серп солнца оказался теперь направлен рожками в другую сторону.

– Кончается, – с легкой настороженной грустью сказала Хиля.

Изображение на экране задрожало, пошло полосами. На секунду появился звук, и я успел расслышать слово "суббота". Потом все исчезло.

Зиманский подошел к "телевизору", слегка постучал по черному корпусу, пощелкал кнопками. Влез на подоконник и без особой надежды подвигал "тарелку". Картинка больше не появлялась.

Я сидел, здорово озадаченный. Вообще-то это было похоже на обычное кино, и у меня возникло слабое подозрение, что где-то в комнате все-таки спрятан проектор, но такое было вряд ли возможно. Зиманский выглядел расстроенным, и все его жалкие попытки вернуть кино на экран только подтверждали это.

– Все, – сказал он, повернувшись к нам и разведя руками. – Больше, кажется, ничего не будет...

Затмение кончилось. За окном сиял белый день, гомон стихал, толпа, видимо, расходилась по своим делам. Хиля бесцельно прошлась по комнате, улыбнулась:

– Ну, все так все. Ничего страшного, правда? – в ее улыбке сквозило легкое разочарование, которое она пыталась скрыть.

– Да, ничего... – пробормотал Зиманский и вдруг посмотрел на меня почти умоляюще: – Но ведь ты все видел, Эрик? Ты понимаешь, ч т о ты сейчас видел?

Мне захотелось его успокоить, и я сказал:

– Понимаю. Художественный фильм. Только не совсем понятно, что это была за бутылка, и при чем тут женщина с шаром...

– А, это реклама, – Зиманский махнул рукой и выключил "телевизор". – Я вообще-то надеялся... но, видно, на таком расстоянии... Кстати, у меня даже версия есть: то, что мы успели увидеть, связано с затмением. Может, радиоволны отразились от луны? Хотя – я в этом ни черта не смыслю.

В прихожей зашевелился ключ в замке, и мы с Хилей одновременно вздрогнули, сразу вспомнив свои страхи.

– Егор! – моя жена впервые назвала при мне Зиманского по имени. – Прошу тебя, погляди – кто там?..

Тот послушно выглянул в коридор, сказал кому-то "добрый день" и вернулся:

– Мама Эрика.

– Одна?.. – я почувствовал прилив холодного игольчатого страха.

– Вроде бы одна.

Мама процокала каблучками в сторону кухни, и я дернулся, чтобы пойти за ней, но не смог подняться со стула. Хиля послушно подхватила меня под руку:

– Ты уверен? Может, я схожу?

– Не надо, – я прислушался к шагам и понял, что мама сейчас придет сама.

Зиманский тоже это услышал и одним движением, снова напомнив мне фокусника, накрыл свой подарок занавеской.

Мама вошла, улыбаясь и вертя в руках неподписанный голубоватый конверт:

– О, все в сборе. Сынок, – улыбка ее сделалась счастливой, – тебе лучше уже? А нас, представляешь, отпустили затмение смотреть – все бюро, оставили только дежурного. Сказали, можно не возвращаться! Так что займусь-ка я пирожками, как считаешь?

– Письмо пришло? – я кивнул на конверт.

– Не знаю, – мама весело развела руками. – Мужчина какой-то отдал у подъезда. Бывает же такое!..

Хиля хотела что-то сказать, но промолчала, выразительно глядя на меня. Зиманский нервно переминался с ноги на ногу.

– Хорошо, – мама повернулась, чтобы идти. – Через полчаса пожалуйста на чай, ребята.

– Вот так, – проводив ее взглядом, прокомментировала Хиля. – Я же говорила! – она покачала головой. – Странный он, тот мужик. Глаза просто никакие... тухлые глаза, как у покойника...

– Вы меня простите, – сухо сказал Зиманский. – Я заберу эту вещь и принесу вам завтра нормальный приемник. Не вышло так не вышло.

Через полчаса мы сидели за столом, и я не мог отвести взгляда от лежащего на окне конверта. Мама еще не вскрыла его, может быть, дожидаясь "отца". Или просто забыла в хлопотах. Но я-то помнил, и тревога моя все разрасталась. И еще – в нее вплеталась какая-то раздражающая мысль, связанная с загадочным ящиком

– А что там такое, на комоде? – мама налила Зиманскому чашку чая. – Не вы принесли, Егор? Интересная какая-то штука, большая... Новый приемник?

– Ну да, только он не работает, похоже... Ребятам вроде как на свадьбу подарил, и нате вам – бракованный.

– Безобразие! – мама покачала головой. – Дорогая ведь, наверное, вещь...

Мысль, которая беспокоила меня, вдруг обрела очертания. Это было очень просто: Зиманский не разбирается в радио, он вообще не технический человек, несмотря на свою феноменальную память, поэтому смешно предполагать, что эту штуку он собрал сам. Тогда – кто? И что за "другое место", откуда якобы велась передача?..

* * *

С нами в лифте поднимался еще один человек, высокий, плотный, с улыбчивым лицом, в шуршащем белом халате, наброшенном поверх строгого костюма. Что-то в нем показалось мне знакомым, я присмотрелся и заморгал от удивления: мы уже встречались этой бесконечной ночью, именно он выглянул к нам с Полиной из дверей "Радиокомитета" и весело спросил: "Принесли?". Теперь он выглядел совсем по-другому, но все равно был легко узнаваем – я, наверное, узнал бы это лицо даже в огромной толпе.

– Привет! – человек тоже воскресил в памяти мою повязку на глазу. – Ну что, нашли старушку? К дознавателям-то ходили?

– Да, спасибо! – я кивнул, непонятно чему радуясь. – То есть нет, не нашли. Найдем, завтра. Куда она могла деться?

Мы поулыбались друг другу. Он объяснил:

– А я тебя тогда перепутал. С одним знакомым... Неблизким знакомым, конечно. Он мне катушки должен был принести, я часа четыре его ждал. Так и не пришел, скотина...

"Зачем он мне это рассказывает? – существо у меня внутри удивленно подняло бровки. – Потому что общительный? Да я ему никто, не наплевать ли ему на мое мнение?.."

Вот тогда меня и кольнуло в первый раз. Все, что случилось до этого – ерунда, и я это понял как раз в тот момент, когда почувствовал укол тревоги. Всего их будет три, но я об этом, конечно, не знал, просто прислушался к новому ощущению и подумал: дело плохо.

Мысль ("ой как плохо, и не представить!") пришла и сразу испарилась, а я остался в скоростном лифте с задумчивым Трубиным и этим человеком из "Радиокомитета".

Интересно, что он здесь делает? Ночью, глубокой, темной зимней ночью? Готовит сводки для объявления по радио? Маловероятно. Такие вещи по радио не объявляются, и никто в городе не узнает наутро, что творилось под покровом темноты после скрытого от всех объявления тревоги. Начнется обычный день: к утру на месте взрыва уже разгребут завалы, расчистят проезжую часть, разъедутся деловитые дознаватели и судмедэксперты, и лишь разрушенная стена дома будет напоминать о том, что там стояло когда-то кафе для ночных сотрудников.

А если этот улыбчивый мужчина работает здесь, в спецгородке, то что он делал вечером в "Радиокомитете"? Как вообще связаны эти две организации, одна из которых формирует наш досуг, а вторая следит за моральным обликом?..

И этот укол – словно маленькая сирена внутри, которая взвыла, объявляя об опасности и тут же стихла.

Лифт выпустил нас на втором этаже и сразу ухнул вниз на чей-то вызов. Человек из "Радиокомитета" деловито ушел, напевая себе под нос, а мы, словно связанные невидимой перемычкой сиамские близнецы, затопали по ковровой дорожке к кабинету с черной доской и лекционными скамейками.

Нас встретил Голес, румяный, бодрый и совсем не заспанный, словно не ночь стояла на дворе. Рядом с ним на скамейке, поджав ноги, сидела напуганной курицей продавщица Ивкина и смотрела на нас круглыми встревоженными глазами. Я обратил внимание, что одета она гораздо опрятнее, чем в магазине: на ней было темное фланелевое платье, немного похожее на домашний халат, и белый пуховый платок, наброшенный на плечи. Ноги в мокрых валенках она старалась спрятать под скамейку как можно глубже. А вот волосы так и не вымыла, и они облепили голову, как шлем.

– Ходили на медосмотр... – извиняющимся тоном начал Трубин, но тут девица вдруг оживилась, увидев меня, и воскликнула почти с радостью:

– Вот этого я знаю! У-у, ворюга чертов!..

Я отшатнулся. Впервые меня вот так, в глаза, назвали вором, и звучало это отвратительно.

– Ворюга, ворюга! – она даже чуть подпрыгнула на своей скамейке. – Я тебя помню, я видела, как ты там по углам прятался! На шмотку чужую позарился, сволочь!..

– Стыдно! – Трубин укоризненно всплеснул руками. – Стыдно валить с больной головы на здоровую, вы же знаете, что попались!

– Я – попалась?! – Ивкина ощетинилась и пригнула голову. – Это с какой же радости я попалась-то? Я, слава Богу, работаю честно, ко мне претензий нет. А вот этот, – она показала на меня пальцем, – ворюга! Он же вашу куртку и спер!

Голес пока молчал, слушая, а я все косился на него, пытаясь понять, верит он этой женщине или нет. По всему выходило – не верит, но по лицу его ничего невозможно было прочесть.

– А кошелек? – вкрадчиво спросил Трубин. – Скажете, не думали присвоить? Не хотели на ситчик себе денег раздобыть?

– С... ситчик? – Ивкина вдруг запнулась на этом слове, и лоб ее слегка покраснел. – Ну и что, за мысли не судят!

Я с изумлением понял, что угадал – надо же, до чего стандартны люди! И не слышал ведь, что происходило в магазине, а вычислил абсолютно точно!

– Так как все было? – мягко поинтересовался Трубин. – На самом деле – как?

– А я все объяснила гражданину дознавателю, – продавщица уже пришла в себя и сидела, независимо задрав подбородок.

– Хорошо! – сказал Голес, жестом приказывая Трубину замолчать. – Я все понял. – он посмотрел на Ивкину, потом на меня, потом снова – на нее. – Значит, гражданка Ивкина, вот этого человека вы знаете. Хорошо. Теперь расскажите о том, втором, который тоже был в магазине в момент кражи.

– О каком втором? – удивилась она.

– Всего в зале было четверо, – терпеливо объяснил дознаватель. – Трое, включая вас, находятся здесь. Я бы хотел услышать о том человеке, которого с нами нет.

Ивкина задумалась. По лицу ее было видно, что она просто не помнит, был ли в магазине кто-то еще. Вспоминая, она шевелила губами, словно шепталась с кем-то, но и это не помогло:

– Да нет, вроде никого не было.

– Не было или не помните? – нажал Голес.

– Не помню, – выдохнула женщина.

– Угу. Значит, вполне вероятно, что кто-то все-таки был? А вы занимались покупателем и не обратили на него внимания?

Ивкина поколебалась:

– Ну, может... – взгляд ее снова остановился на мне. – Но ведь это он, он куртку взял! Я точно знаю!

– Откуда? – удивился дознаватель. – Сверток лежал внизу, на батарее, и вы не могли видеть его со своего места. А значит, не могли видеть и вора. Как же вы утверждаете?

– Так больше же некому! – она, кажется, уперлась. Чем-то я сразу ей не понравился, еще в магазине, наверное, и теперь никакая сила не могла заставить ее отнестись ко мне иначе.

Трубин внезапно подошел к Голесу, наклонился к его уху и быстро зашептал что-то, делая пассы руками. Тот, подумав, кивнул, и мой обворованный друг торопливо удалился.

Мы остались втроем.

– Сейчас сюда подойдет человек, – обращался Голес к продавщице, но глядел почему-то на меня, – и вы скажете мне, виделись ли с ним раньше. Хорошо? Одна просьба: не обманывайте. Если виделись, так и скажите.

Ивкина неуверенно покивала, но тут же вскинулась снова:

– А этот точно куртку взял. Морда у него бандитская.

Я засмеялся, и Голес слабо поддержал меня, листая свои бумажки.

– Нет, серьезно! – девица обиделась. – Я этих крыс конторских, как облупленных, знаю. С виду-то приличные, а как стянуть, что плохо лежит, так они – первые. А потом на честных людей валят.

Мне вспомнилась какая-то давняя демонстрация в честь Дня Труда, когда люди в праздничной толпе поймали карманника и сдали его постовому. Он, кажется, разрезал сумку какой-то женщины и вытащил талоны и деньги – и этот человек действительно напоминал крысу быстрыми движениями маленьких темных глазок, поворотами юркой шеи и мелкими, бисерными жестами ловких длиннопалых рук...