Текст книги "Белые Мыши на Белом Снегу (СИ)"

Автор книги: Екатерина Постникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Нет, вы представьте! Чуть не ушел!.. – лицо у него горело от возбуждения и бега. – Где бы мы потом его ловили?..

* * *

Иногда я думаю – из меня получился бы писатель, пусть и не знаменитый, а так, средненький. Люблю описывать что-то, фантазировать, рисовать словесные картинки. Это осталось с детства, не вытравленное школой, в которую я почти не ходил, и порой даже мешало мне жить. Во всяком случае, начальница иногда возвращала мои отчеты для доработки, объясняя: "Эрик, не надо так литературно, пиши попроще, показенней, нас же с тобой не поймут!". Хиля смеялась над записками, которые я подбрасывал ей по утрам в портфель, чтобы почитала на службе: "Ну, милый, ты даешь. Сравнение такой толстой тетки, как я, с нераспустившимся яблоневым цветком – это шик!". А мама, в детстве, проверяя мои домашние сочинения, бывало, спрашивала с добродушным упреком: "Почему ты не пишешь какие-нибудь рассказы вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой, сынок?".

Увы – дальше сочинений и записок о любви дело не пошло, и выродилось мое несостоявшееся писательство в мысленное кино, которое я снимал для себя по поводу и без, никому об этом не рассказывая.

И вот, сидя в кабинете Трубина, в специальном городке, глубокой зимней ночью после кражи, я смотрел следующую серию странного "фильма", похожего на шпионский детектив.

...Значит, вот что мне подсунула та чиновница в кафе – урановые пластины. Интересно, она-то где их достала? А может, все было и наоборот – пластины несли ей, тот тощий человек с портфелем. Так или иначе, но они имели к ней какое-то отношение, и в этом свете образ несчастной погибшей женщины рисуется совершенно иначе, чем прежде...

Новая мысль: так я же, выходит – кто-то вроде доброго ангела?

Из Управления Дознания я унес бомбу и спас несколько сотен человек от ужасной смерти. Вместо них погибли другие, но этих других было гораздо меньше, буквально около десятка.

Из кафе я забрал урановые пластины, и все жители центра города избежали смертельной дозы радиации, которую неизбежно получили бы, взорвись эти пластины вместе с помещением.

А заодно – ни в чем не повинные пациенты избавились от садистки-медсестры, которая теперь, наверно, никогда уже не будет никого лечить...

Мне стало смешно, и я фыркнул в кулак, не удержавшись. Голес притормозил в дверях и вопросительно оглянулся на меня:

– Что-то вспомнили?

Трубин тоже оглянулся – он снова возился с чайником.

– Это нервное, – улыбаясь, объяснил я. – Боялся, что мы с Иосифом облучились при взрыве. Думали, это был "конус"...

Голес подумал немного, кивнул:

– А это и был "конус". Насколько сейчас можно предполагать, конечно... Извините. – он открыл дверь. – Через час буду, никуда не уезжайте.

Мы остались одни. Я сидел, без сил уронив руки на колени, и с ненавистью глядя на сверток, беспризорно валяющийся на полу под одной из лекционных скамеек. Больше всего на свете мне хотелось его пнуть, и я сделал бы это – если б не опасался, что в нем что-нибудь взорвется.

Вот и конец. Через несколько часов меня начнет тошнить, расстроится желудок, потом подскочит температура, а еще спустя пару дней посыплются волосы, и я тихо умру в какой-нибудь специальной палате для облученных, оборудованной отдельным водопроводом и дезкамерой...

– Не все так безнадежно, Эрик! – Трубин неожиданно оказался рядом и потрепал меня по плечу. – Если боитесь, я могу отвести вас в лабораторию, там у нас стоит счетчик Гейгера. Хотите? Просто для спокойствия.

Здание, в котором мы находились, скрывало, оказывается, в своей сердцевине просторный лифт с зеркалом на стене, которое отразило мои бледные щеки, грязную повязку на лице, растрепанные волосы и перепуганный, темный глаз. Я поймал себя на том, что впервые за весь вечер гляжу на свое отражение, и стал машинально отряхиваться. Трубин засмеялся:

– У вас будет еще возможность привести себя в порядок.

Сам он выглядел все же получше – но ему и досталось меньше.

Лифт с ровным гудением проваливался вниз. Чувствовалось, что под фундаментом здания расположено довольно много этажей: мы ехали и ехали, а конца все не было видно. Пару раз спуск замедлялся, и раздавались какие-то щелчки, будто кто-то звонко перебрасывал костяшки счетов.

– Эрик, вы увидите там много интересного, – тихо сказал Трубин. – Ничему не удивляйтесь, пожалуйста. Внизу у нас лаборатории анализа, кабинеты психиатров, тестовые комнаты. Хотите узнать уровень своего интеллекта? Запросто. Музей внизу есть, там хранятся все необычные вещи, которые нам удалось собрать за сорок лет существования городка. Сам я когда-то спускался туда просто так, для общего развития. Вот и у вас сейчас есть возможность... поразвиваться.

– А как это – уровень интеллекта? – без всякого интереса, просто чтобы поддержать разговор, спросил я, но тут лифт мягко остановился, и двери поехали в стороны.

Коридор. Почти такой же, как наверху, только более узкий, выкрашенный синей масляной краской. Длинные плафоны в решетчатых гнездах, металлические крашеные двери с глазками, бетонный пол. Вдалеке, кажется, там, где коридор сворачивал, белела статуя с поднятой рукой. Издали она напоминала привидение.

Трубин вышел впереди меня и пошел, независимо сунув руки в карманы брюк. Он нервничал, но старался не показывать этого мне – и оттого его нервозность была особенно заметна.

Коридор жил. Двери заглушали, но не могли отсечь полностью чьи-то голоса, звуки механизмов, гудение, телефонные звонки. Я шел, пытаясь разгадать, что же таится в этих спрятанных от меня комнатах. Навстречу изредка попадались люди: рослые охранники в рыжих спецовках, стройные девушки, затянутые в белые медицинские халаты, седоватые, профессорского вида мужчины с охапками бумаг, стертые женщины средних лет, катящие тележки с пробирками. Возле какой-то двери я с удивлением увидел знакомое лицо – это была девушка с фотографии. Деловитая, она выскочила в коридор, понеслась было куда-то, прижимая к груди объемистую папку, но тут Трубин весело поймал ее в объятия:

– А где маленькая?

– О, папа, она с няней, ты же знаешь – взрыв и все такое, вызвали меня, говорят, завтра отдохнешь! – говорила она быстро, словно боялась забыть, что сказать. – Ты, папа, хоть бы им объяснил, что няня моя тоже человек, и ей собственных детей хоть иногда видеть надо!..

– Тпру! – он ласково ткнул ее ладонью в лоб. – Разогналась! Познакомься, это Эрик – я тебе потом расскажу, какие у нас тут дела.

– Добрый день, – поклонился я. – То есть, ночь.

– Эрик, – повторила девушка, протягивая маленькую руку с ненакрашенными ногтями. – А я – Мила, очень приятно, здрасьте, только мне пора, всех собирают, будут новые правила объяснять!

– Погоди, – терпеливо удержал ее отец. – Нам нужен счетчик Гейгера, ключей от дозиметрической у тебя нет?

– Нет, они на щите, папа, я убегаю, завтра приходите вместе на чай, я покажу рисунки маленькой, а сейчас извините! – она мягко вывернулась и удрала, глухо стуча по полу простыми мужскими ботинками на резиновом ходу.

– Вот так! – глядя ей вслед, Трубин улыбался. – Сейчас-то она ничего, а в детстве так частила – с первого раза и не поймешь. Жена это называла: птичий язык. Чирик-чирик, я побежала!.. Как вам моя дочь?

Мне его дочь понравилась, и я кивнул.

– Вот-вот, – согласился Трубин. – Многим нравится, но долго ее не выдержишь, она же егоза. Потому одна. Пока – одна. Муж-то выдерживал, а сам был спокойный, как слон, все от него отскакивало.

Мы дошли до статуи, и я увидел, что изображает она кого-то из трех Основоположников, вот только не понял, кого. В школе это объясняли, показывали фотографии, даже крутили учебные фильмы, но я тогда как раз валялся с очередным легочным гриппом.

Возле белой, устремленной вверх фигуры сидел за простым деревянным столиком один из многочисленных охранников и внимательно изучал какой-то циркуляр.

– Ключи от дозиметрической, – сказал ему Трубин.

Охранник оглянулся на застекленный щит, висящий на стене как раз за плечом Основоположника и покачал головой:

– Они на руках. Получил... – его палец заскользил по строчкам лежащего на столе толстого журнала, – ... получил специалист-два Лемеш.

– Ммм, – досадливо промычал Трубин, поворачиваясь ко мне. – Не люблю этого человека, хам и свинья. Пошли. Провериться-то все равно надо.

Дозиметрическая была открыта, причем настежь, и несколько человек, сидя на полу вокруг большого фанерного ящика, разбирали новенькие противогазы. Лемеша я узнал сразу, хотя никто мне его не представлял – просто определение "хам и свинья" подходило только к одному из присутствующих, рослому блондину с круглой физиономией и такими же круглыми, совсем бессмысленными голубыми глазами. Он стоял над кучкой копошащихся коллег и звучно вещал, размахивая зажженной сигаретой:

– ...не бывает некстати, все это чепуха, бред собачий! Мы каждую неделю репетируем как раз для того, чтобы в один прекрасный день вскочить по тревоге, натянуть эти рыла на свои морды и рвануть впереди своего визга спасать наш славный город! И наплевать, что нам это на хрен не надо и неинтересно!

– Лемеш! – устало сказал Трубин, останавливаясь в дверях. – Тебя слышно за километр, так ты басишь. Что опять не нравится? Ночная смена?

– Й-ося! – среагировал блондин, делая выпад сигаретой, как шпагой. – И тебя припахали! А это у нас кто? – сигарета указала на меня. – Испытуемый? Аморалка?.. – Лемеш хохотнул. – Хотя нет, я такие вещи чую. А что? Кто ему глаз высадил, не ты?..

– Лемеш! – Трубин вздохнул. – Простите его, Эрик, товарищ просто не в курсе... Слушай, спец-два, у тебя счетчик свободен? Включи-ка, дозу надо измерить.

Здоровяк удивленно покрутил тыквообразной головой и высосал свою сигарету одним долгим вдохом:

– Ну, пошли. А кто из вас засветился? И где, черт бы тебя драл? Неужели в кафе?

– Будем надеяться, никто. – сказал Трубин. – Но, если все-таки что-то есть, огромная просьба – не злорадствовать. Язык урежу.

Счетчик Гейгера лежал в углу, накрытый чистым куском брезента. Я уже видел эти устройства раньше, на севере, где с ними ходили по улицам угрюмые техники-дозиметристы в клеенчатых плащах и огромных резиновых сапожищах. Я смотрел, как Лемеш включает прибор, крутит какие-то регуляторы, заглядывает в окошечко, где сразу высветились красные цифры "0012", дует зачем-то в раструб датчика. Ладони у меня вспотели от страха, и я зашарил по карманам в поисках платка.

– Нервничаете? – Трубин слегка подтолкнул меня локтем. – Хотите, вас первого проверим? Я-то подожду.

– Ну, иди сюда, везунчик, – Лемеш вперился в меня взглядом людоеда и широко улыбнулся, показав зубы сразу трех видов: родные желтые, неродные белые и совсем уж неродные металлические, ярко блестящие в электрическом свете.

Я приблизился к нему и крепко зажмурился, стараясь не представлять себе, сколько там выскочит в окошечке, как только датчик приблизится к моей одежде.

Слабо затрещало, словно откуда-то посыпались искры, Трубин шепотом сказал: "Дай-ка гляну", потом Лемеш вдруг весело загоготал:

– Ну-у... теперь точно не встанет!

Я понял его по-своему: "так заболеет, что не встанет с кровати", и испуганно открыл свой уцелевший глаз. Иосиф же в ответ на это невинное замечание неожиданно налился кровяной багровостью:

– Идиотина! Я кому сказал – не злорадствовать?! Тебе на самом деле язык урезать? Дай ланцет, дай... идиотина. И потом, с чего ты взял? Доза небольшая, по-моему. Эрик, если не трудно, снимите свитер.

Я послушался, холодно замерев и почти молясь о том, чтобы все это оказалось неправдой. Датчик вновь пополз вдоль моего тела.

– Ну вот, – Трубин посмотрел в окошечко. – Я же и говорю – одежда фонит.

Лемеш хмыкнул и поднес датчик к нему. Я ждал, чувствуя свое облегчение, как удовольствие, каждой клеткой.

– Ну? – мой обворованный друг горделиво распрямился. – Не слышу комментариев, спец-два.

– Пошел ты в баню. – отозвался хам и свинья и выключил прибор.

– Он всегда так, – объяснил мне Трубин уже в коридоре, – злится неизвестно на кого. Из дома его вырвали, так будет теперь всю ночь разглагольствовать, как у нас все плохо организовано... Вам надо бы помыться, вещи обработать, да времени, жалко, сейчас нет – Голес скоро явится. Некстати он это затеял, какая еще продавщица посреди ночи?

– А доза точно небольшая? – на всякий случай уточнил я.

– Да ерунда. Я худшего ожидал, думал, на месяц на таблетки сядем.

– Почему же он сказал, что я теперь не встану?

– Что?! – изумился Трубин, хлопая на меня глазами. – Вы теперь не... Ах, Боже! – он захохотал, хлопая себя по коленкам. – Эрик, ну вы даете!.. Он же не вас имел в виду, то есть, не совсем вас... то есть... – смех мешал ему говорить.

До меня, наконец, дошло:

– А-а... спасибо, – я обиделся, хотя свинья Лемеш был, по сути, совершенно прав.

– Полноте! – развеселившийся Трубин хлопнул меня по плечу. – Пойдемте, покажу вам кое-что, полчасика у нас имеется... Ну, порадовали вы меня... Знаете, это было где-то в стиле моей внучки, она тоже все понимает буквально. Я люблю внучку, – посерьезнев, заметил он, – наверное, больше, чем дочь. Так всегда и бывает.

– Это вы про нее сказали "маленькая"? – я решил придержать свои эмоции. Трубин был еще нужен мне в качестве приятеля.

– Ну да, ей всего-то четыре года. Забавная, знаете, как все маленькие дети. Мозгов еще нет, но уже какое-то свое мнение... рассуждать любит, и она не в мать, не тараторит, слава Богу. Вторую Милу мне бы не пережить.

Я кивал ему, представляя эту неведомую девочку, и вдруг без всякого перехода передо мной, в раме дверного проема, возник тот мужчина со шрамом, и я затормозил, едва на него не налетев, и машинально вскрикнул: "Это вы?!".

Он мало изменился, разве что стал совсем седым, и глядел, не узнавая. Потом перевел взгляд на Трубина:

– Спец-один, доставили троих из "Нефтехимика", жестокое обращение с животными, направлять к вам или сразу на тестирование?

Трубин, кажется, тоже не ожидал такой встречи и стоял, глуповато улыбаясь.

– Спец-один! – повторил мужчина со шрамом.

– А?.. Да, на тестирование, я сейчас немного... А где вы были? – Иосиф вдруг цепко прищурился, склонив набок голову.

– Когда?

– Ну, только что. Вечером. Начиная с семи.

– Я был дома, – мужчина быстро взглянул на меня, словно спрашивая: "Где мы с тобой встречались?", – даже спать уже лег, как вдруг прибежал посыльный и сказал, что в городке тревога. Что-то не так, спец-один?

Трубин задумался, потом отрицательно покачал головой и потащил меня за руку прочь по коридору. Я оглянулся. Тот, со шрамом, все еще стоял в дверях, удивляясь. Я почему-то вспомнил его слова, сказанные теплым днем много лет назад: "...ты не вырастай злым, зачем это тебе? Нужно совершать добрые поступки. Даже не для того, чтобы не попасть сюда, а просто так...".

И вот – я вырос злым. Я оклеветал и его, и несчастную девушку из магазина. Я – вор, преступник, и я должен быть наказан, но почему все мое существо так протестует против этого?..

– Он? – шепнул Трубин, когда нас и мужчину со шрамом разделяли уже полсотни метров. – Эрик, вы же его узнали, я видел. Он, увы, это тоже видел... ну да ничего – ему не выйти отсюда.

Я поежился, настолько неприятной была интонация этих слов.

– Что вы молчите? – Иосиф чуть встряхнул меня. – Боитесь ошибиться? Или просто боитесь? Эрик!

Если врешь, то ври до конца.

– Да, это он, – выдавил я.

– Так я и думал. А все-таки непонятно, серьезный же человек, два трудовых значка...

Мной вдруг овладела странная усталость, захотелось махнуть на все рукой и просто уйти, а там будь что будет. Заболел глаз, и я накрыл его ладонью, утешая. Сколько раз в жизни мне было больно – и сколько раз хорошо? Если вспомнить и с холодным бухгалтерским рассудком посчитать – неутешительное выйдет соотношение.

Трубин уже не обращал на меня внимания, весь поглощенный своей идеей поймать и покарать, он шагал куда-то, размахивая руками, а я плелся за ним, как побитая собака, стараясь не смотреть ни на кого и ни на что.

– Вот, Эрик, – мы остановились у какой-то раскрытой безымянной двери. – Вот он, "лакмус" в действии. Помните, я говорил?..

Я поднял единственный глаз. В комнате три на три, вцепившись крючковатыми пальцами в подлокотники кресла, сидел немолодой, весь перевитый жилами человек с изможденным лицом, одетый в подобие широкой пижамы из грубой коричневой материи. Руки были пристегнуты ремнями, а на лбу, словно пластырь, белела прямоугольная наклейка, на которой так и хотелось что-нибудь написать.

– "Лакмус"? – переспросил я.

– Ну да, детектор лжи, – объяснил Трубин и вдруг подтолкнул меня в спину, словно приглашая опробовать этот детектор на себе. Я вошел.

Кроме человека в кресле, в комнате обнаружился молодой парень с блокнотом и ручкой, стоящий в углу, у ярко освещенного стола.

– Привет, – Трубин коротко пожал ему руку, – я вот гостю своему подвал показываю, человек впервые, может, расскажешь?

Парень неуверенно пожал плечами:

– Какой из меня рассказчик? – он посмотрел на меня. – Ну, это "лакмус", то есть материал, пропитанный активным веществом. Испытуемый врет – "лакмус" краснеет. Сейчас, допустим, я задам ему вопрос... – глаза молодого человека впились в застывшего в кресле мужчину. – Сколько вам лет?

– Пятьдесят семь, – прокуренным голосом отозвался тот.

– Профессия?

– Дворник.

– Состав семьи?

– Я, жена, сын, невестка, внук.

Наклейка оставалась белоснежной.

– Употребляете спиртные напитки?

– Редко.

"Лакмус" чуть порозовел.

– Отлично. Как звали ту женщину, которой вы помогли спрятаться от уличного патруля?

Резкая краснота, словно кровь выступила на белой материи:

– Не помню.

– Врете.

– Я не помню! – твердо повторил мужчина. – Хоть режьте.

– Куда вы ее отвели?

– На станцию. Посадил в электричку.

Наклейка рдела алым цветом.

– Вот, примерно так, – развел руками парень с блокнотом. – Ситуация простая. Женщину преследовал патруль, а этот человек спрятал ее. Утверждает, что патрульные были неправы, до "специального распоряжения" оставалось еще полчаса, и она могла успеть домой.

– Это же по уголовной части, – удивился Трубин.

– Его направили из следственного изолятора. Он там буйствовал, кричал что-то о свободе личности и так далее.

Я вздрогнул, сразу вспомнив человека, живущего в моей квартире. Трубин неожиданно повернулся ко мне:

– Ну как? Не хотите попробовать?.. – в глазах его мелькнула усмешка. – Боитесь? Ну, вам-то скрывать нечего.

Я хотел ответить, но тут спрятанный где-то в потолке громкоговоритель негромко и внятно произнес: "Внимание, Трубин, специалист-один, подойдите на кафедру, прибыл дознаватель Голес. Внимание, Трубин, специалист-один, подойдите на кафедру, прибыл дознаватель Голес", и мой обворованный друг с сожалением вздохнул:

– Ладно, в следующий раз.

Я скрыл облегчение и на ходу, пристроившись у него за спиной, тайком вытер пот со лба. Мне было что скрывать.

А может быть, я боялся даже не детектора лжи, а того, что кто-то полезет в мою душу?

* * *

...– Маленький, серенький, на слона похож, кто это? – Хиля сидела в густой траве, по-кошачьи прищурив накрашенные глаза. Квас мы уже допили, а пирогов с капустой осталось еще два, больше в нас не влезло. Я лег, пристроив затылок на низком пригорке и укрывшись пиджаком, а Зиманский, еще встрепанный после полета, курил на гладком, без коры, поваленном дереве. Поселок в низине жил своей жизнью, а мы на опушке редкого леса – своей.

– Мышка, что ли? – предположил я.

– А мышка на слона похожа? – Хиля засмеялась и звучно прихлопнула на локте слепня.

– Крыса?

– Эрик, да что ты, ну какая крыса?

– Тогда я сдаюсь.

– Это слоненок, чучело!

Зиманский радостно загоготал:

– Слоненок! А я все никак... Ну, Эльза, молодец.

– Ладно, – Хилю было уже не остановить, – тогда другую, попроще, раз вы так плохо соображаете. Может ли мужчина жениться на сестре своей вдовы?

– А почему нет? – Зиманский удивленно посмотрел на нее. – В чем тут загадка?

– Специально для тебя повторяю: в д о в ы.

– А-а, черт...

Мою жену с детства тянуло на какие-то странные загадки, головоломки и прочую муру вроде кубика Рубика или ленты Мебиуса, у которое есть только одна сторона. Я всем этим не увлекался, может быть, потому, что никогда и ничего не угадывал – мозги не так устроены.

– Хорошо, дай спички, – Хиля протянула руку и, получив коробок, потрясла им. – Эрик, тебя я освобождаю, ты ответ знаешь, но не подсказывай. Смотри, Зиманский: вот тебе три спички. Ломать нельзя, сразу предупреждаю. Тебе надо собрать из них три равнобедренных треугольника. Действуй.

– Три? – Зиманский с сомнением почесал голову. – Но как же... Так... – он начал что-то комбинировать на теплом от солнца бревне. – Вот зараза...

Все между нами как-то утряслось, и я поверить не мог, что еще несколько часов назад чувствовал к этому человеку антипатию. По-своему он мог нравиться, вполне мог, и даже Хиля перестала ехидничать и глядела на него спокойно и дружелюбно, словно они лет десять провели в одной песочнице. Мы прекрасно пообедали и побродили по улицам втроем, нашли полянку у леса и снова перекусили, запивая пирожки холодным квасом, Зиманский научил Хилю пускать сигаретный дым большими кольцами, а Хиля вдруг вспомнила свои старые загадки – в общем, все было хорошо. У меня даже мелькнула мысль, что можно иногда выбираться вот так за город всем вместе, по-приятельски, и нет ничего особенного в том, что нас будет трое, а не двое. Это ведь просто привычка – гулять без посторонних, а привычки меняются.

Я лежал на солнцепеке, на мягкой траве, сонный, немного вялый, и вдруг почувствовал – заболеваю. Странное какое-то тепло, предвестник тяжкого озноба. И голова звенит комариным звоном, тянет спать, вставать не хочется...

Начало болезни сходно с опьянением. Сознание как-то отодвигается, становится узким и тесным, вмещая в себя лишь уют пухового одеяла, дрожь легкого озноба, какие-то тихие, детские мысли: за окном холодная темнота, стылый воздух, а ты заболел, и в школу не надо. Мама ищет градусник, открывает малину, заваривает горячий чай, ходит негромко, в тапочках, шуршит в шкафчике. Хрустит упаковка таблеток, а через минуту эти таблетки принесут в сонную комнату на простом блюдце, поставят на стул у кровати чашку чая и станут гладить тебя по голове, жалея. И неважно, что на дворе не зима, а лето, и что мама далеко, а рядом – только жена и недавно приобретенный приятель, все равно – я заболел, я нуждаюсь в заботе...

– Эрик? – Хиля обеспокоенно склонилась надо мной, положила на лоб сухую теплую ладошку. – Ты что? Ты нормально себя чувствуешь?

– Нормально, ничего, – я улыбнулся ей.

– Нет, черт, а! – сердито воскликнул Зиманский. – Не получается тут три треугольника, хоть убей меня!..

– Эх ты, статистик, – Хиля отобрала у него спички и поставила их на бревне вертикально, шалашиком, придерживая двумя пальцами за темные серные головки. – Смотри, вот так.

– Ма-амочки... точно. И откуда ты все это берешь?

– Из книжки "Занимательные задачи для детей"... – моя жена помолчала и снова оглянулась на меня. – Эрик, милый, ты не болен, нет?

Мы достаточно давно знаем друг друга, врать не имело смысла, и я кивнул, чувствуя, как забита, заложена ватой вся голова.

– Пора домой, – Хиля тут же встала, отряхнула платье, протянула мне руку. – Можешь встать?.. – потянула, подняла, помогла одеться. – Вот, так... Что ж ты у меня такой ... – я успел подумать, что она скажет "цветок лилейный", – ... такой неустойчивый-то? Чуть замерз, и все – падаешь?.. Да еще отпуск теперь пропадет...

Зиманский ловко подцепил меня под руку:

– Ничего не пропадет, три дня – и будет бегать! Я гарантию даю! У меня свои способы лечения, проверенные.

Мы неловко двинулись к станции, поминутно останавливаясь, потому что идти я не мог, такая накатила слабость. Со стороны мы, должно быть, напоминали трех солдат на поле боя: двое здоровых тащат раненого, бросить нельзя, нести тяжело, а враг поджимает. Врагом была электричка: заглянув в карманное расписание, обязательное для каждого инспектора, Зиманский присвистнул – до нее оставалось двадцать минут, а следующая должна была пойти лишь через полтора часа.

Впрочем, мы успели, в самый последний момент взлетев на платформу. Меня впихнули в тамбур, и чьи-то сердобольные руки тут же подхватили под мышки мое вялое тело, потащили в вагон и бережно опустили на жесткое сиденье.

– Спасибо, спасибо! – Хиля с Зиманским, красные от быстрой ходьбы, уже обсели меня с двух сторон, а тот, который помог, пожилой, лысоватый, в клетчатой загородной рубашке, наклонился, протягивая флакончик с таблетками, но был вежливо отвергнут и ушел, пожав плечами.

Электричка тронулась. Было четыре сорок пополудни.

...Не помню, как и когда я очутился дома. По пути у меня, очевидно, подскочила температура, и в памяти остался только страшный озноб, волны дрожи в тщетных попытках согреться и беспросветное марево перед глазами, сквозь которое проступало то напуганное лицо Хили, то вокзальные часы с неразличимым циферблатом, то Зиманский, который что-то спрашивал, то куски улицы, то какие-то бесконечные лестничные марши и скользкие, гнущиеся в руках перила.

Потом я на короткое время очнулся в кровати. Надо мной стояли шесть человек: мама, "папа", Хиля, Зиманский, толстый врач и пожилая сестра со шприцем в руках. Светился торшер, остро пахло лекарствами. Я закрыл глаза. В вену жалом вошла иголка, потекло к сердцу теплое, вязкое, и сознание вновь провалилось.

Впервые я бредил и понимал, что брежу, но никак не мог вырваться из темного квадратного кошмара, главным в котором был огромный дом с множеством одинаковых комнат и извилистых коридоров. Везде горели слабые угольные лампочки, они отражались в чьих-то глазах, и глаза, большие, немигающие, были мертвыми – передо мной лежал на столе бесполый труп с беззащитно раскинутыми руками и уродливым швом от груди до паха, грубо сметанным черными портновскими нитками. Я пил над ним чай, спокойно размешивая ложечкой сахар, а с другой стороны стола Хиля, прислонившись спиной к серой стене, сидела на кушетке и смотрела, как я пью. Откуда-то возникла моя мама с маленьким круглым подносом, на котором стояла чашка кофе и тарелочка с мягкими ромовыми бабами, обильно политыми шоколадной глазурью. "Поешь, Эля, поешь немножко..." – мама почему-то плакала, а Хиля все смотрела куда-то, и я понял, что она не видит меня, а в глазах у нее – только лампочки. Почему-то именно это было самым страшным, и я мычал: "Хи-иля...", силясь проснуться и оборвать кошмар, но появился Зиманский, веселый, белозубый, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и все продолжилось. В руках он держал тонкий ремень – тот самый, что у дворника. И мама, поставив поднос на стул, вдруг подошла ко мне, взяла за руку и повела, как когда-то в детстве, по бесконечно удлинившейся комнате. Я хотел вырваться, объяснить, что ни в чем на этот раз не виноват, но она лишь покачала головой и сказала укоризненно: "Ты ничем не лучше того, другого. Тот обманул ее доверие, а ты обманываешь ее надежды".

Моя жена вдруг шевельнулась, поднялась с кушетки и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. А Зиманский, стоя точно под лампочкой, ждал меня, похлопывая ремнем по ладони и улыбаясь хитро, с легкой издевкой, словно говоря: "Что, съел?".

– Хиля! – закричал я и вынырнул, наконец.

Был день, белый, бессолнечный, мирный. Тикали часы. Кто-то маленький, теплый, живой карабкался по моей груди, норовя забраться под одеяло и издавая настойчивые, но странно успокаивающие звуки. Инстинктивно я схватил его, готовый отшвырнуть, и сразу расслабился. Котенок, белый с черными пятнами, месяцев двух от роду, смотрел на меня с детской серьезностью и мурлыкал, я чувствовал ладонью его быстро бьющееся сердечко и уютную вибрацию крохотного тела. Мы были одни в комнате. Я погладил его кончиком пальца между широко расставленными ушами, посадил на одеяло. Он деловито пошел, подняв белый хвост, выбрал место, улегся, свернулся улиткой, уснул, причмокивая.

И я уснул, на этот раз без кошмаров. Проснулся вечером, Хиля сидела надо мной с книгой, чистенькая, аккуратная, с двумя короткими хвостиками на затылке, и свободной рукой возила по краю кровати, а котенок ловил ее пальцы, лежа на простыне вверх тормашками и запрокинув маленькую голову.

– Хиля, – тихонько позвал я.

Она живо оторвалась от чтения, просияла:

– Наконец-то!.. А у нас ребеночек, смотри. Это – Ласка, высокопородная кошка модной коровьей расцветки. Зиманский купил ее на рынке за двадцать копеек.

Я взял Хилю за руку:

– Мы уже познакомились. Ты уходила куда-то? Я просыпался, но только Ласка тут была, а тебя не было...

– Хотела купить тебе яблок, – Хиля потрогала мой лоб, покачала головой. – Плох ты был, мое золото, у тебя шестой раз в жизни случился легочный грипп. Доктор хотел тебя в инфекционное положить, да отец твой не дал. Так что сюда каждый день целая бригада ходит, врач, сестры...

– А сколько их уже – дней? – я поманил Ласку и стал гладить ее по шерсти.

– Девять, – Хиля вздохнула. – Жуть, а не болезнь. Ты бредил. А я даже не заразилась... Правильно говорят, что зараза к заразе не липнет... – она вдруг низко наклонилась ко мне, зашептала. – Слушай... тут мужик какой-то третий день ошивается на лестнице. Вроде нормальный, одет, как интеллигент, а глаза – никакие, совсем кисель... Я в магазин выхожу – он стоит на площадке, где окно. Иду назад – стоит. Отцу твоему сказала, он вышел, а мужика и след простыл! А назавтра – опять. Боюсь! Не трусиха вроде, а боюсь до ужаса!.. Кто это может быть, а?

Я попытался приподняться, сразу почувствовав ее страх, словно он был моим собственным:

– А сейчас?

– Сейчас не знаю, – она оглянулась на дверь. – Родителей твоих нет, может, им позвонить?

– Подожди, подожди... – сесть не получилось, и я снова рухнул на подушку. – Ты точно уверена, что это один и тот же?..

– Что я – дура?

– Ладно, Хиля, ты пока не выходи. Который час?

– Три.

– Отец скоро приедет. А пока дверь на засов закрой и сиди тут, со мной рядом. Я не думаю, что он что-то сделает, но все-таки... Зиманскому ты говорила?

– Да ну, зачем это еще... – Хиля поморщилась, но сквозь недовольную гримасу на ее лице вдруг проступила чернильным пятном какая-то ложь и тут же пропала. – Не надо ему знать, что я панику развожу. Ржать будет.

– Он вообще... заходил?

– Ну, пару раз. Котенка вот принес, груши достал для тебя, только ты есть не мог... я съела.

Ласка заползла мне на шею, под самый подбородок, и улеглась там теплым пушистым воротником.

– Хороший котенок, – я погладил ее.

– Хороший, только гадит, – Хиля улыбнулась, как мне почудилось, с облегчением. – Причем, куда попало. Маме твоей в туфли... Ругалась!.. Но я смотрю, родители твои – люди добрые, прощают ей, дурехе. Она же маленькая, и не захочешь, простишь. Я на нее ветеринарную карту уже выписала, послезавтра на прививки пойдем.