Текст книги "Три седьмицы до костра (СИ)"
Автор книги: Ефимия Летова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Ефимия Летова
Три седьмицы до костра
Аннотация
Я заключила договор с миром теней, хотя никогда не хотела этого. Мой единственный друг – преемник инквизитора, говорит, что любит меня, вот только связанных с тьмой такие, как он, убивают. А так ли уж страшна эта тьма?..
Однотомник.
Глава 1.
* седьмица – семь дней, неделя. Иногда слово используется просто в значении числа «семь».
** горсть – примерно 15 минут.
***
Босые ноги шлепают по полу.
– Таська! – приглушенно окликает мать. – Далеко собралась?
Сердце гулко бухает внутри, но мой голос беспечен, как никогда.
– На речку.
– До обеда вернись. Мне на базар надо, с Вером посидишь.
– Хорошо!
Маленький Север мирно спит в плетеной колыбельке, причмокивая, сжав в кулачки крохотные ручки. Скоро у него будут резаться зубки. Телар, помню, маленьким сильно кричал по ночам. А сейчас, в свои четыре года, он очень серьёзен и важен. Вон, сидит на коврике у печки, с сосредоточенным видом чиркает угольком по бумажному листу. Лист хрусткий, белый, пахнет чем-то дымным и сладким – городом. В деревне бумага – редкость, а лист Телар утащил у Сани, нашей старшей сестры. Ей уже 12, она в школу ходит.
Я не стала выдавать Телара, и гладить по тёплой, гладкой, почти безволосой головке спящего Севера – тоже. Как я их всех люблю, всех и каждого, свою большую и дружную семью...
Как я не хочу с ними прощаться.
Но моя рука уже схватила холщовый мешок для овощей, один из стопки таких же, лежащих на печке.
А значит, пути назад нет и быть не может.
На речке я знаю одно тихое заповедное место. Мне его Саня показала ещё в прошлом году. Даже в такое жаркое тихое утро там никого не будет.
Впрочем, жара обманчивая. Лето идет к закату, по утрам и вечерам пробирает осенним морозцем. Закончится лето, у детей закончится школа, – наступят покосные дни, Саня будет приходить с матерью по утрам на речку и, закатав рукава да обвязав вокруг коленей длинную юбку, так, что ноги обнажатся до лодыжек, стирать белье.
Я ходила по берегу и собирала в мешок камни. Камней на берегу было множество. Настороженно оглядела закопченный круг кострища, обнесенный крупными булыжниками. Такие мне не нужны, но кто мог жечь тут костер? Чужаки сюда забредали редко и в основном по разным торговым делам. А местные лес берегут, да и печка дома у каждого, зачем же костер.
Насобирав увесистый мешок камней, я достала веревку, протянула ее в дырки по верху мешка и крепко обвязала себя за живот и плечи. Веревка неприятно впивалась в кожу, пахла затхлостью, рыбой и солью. Первый раз в жизни взяла вещи без спросу, да еще сразу две. Было стыдно, но я старалась об этом не думать. Скинула плетеные босоножки, оставшись в платье, да так и вошла в воду, придерживая мешок руками. Вода была прохладной, намокшее платье мигом неприятно облепило ноги.
Именно в этом месте мелководье резко обрывалось глубиной, холодным подводным течением. Именно это место в свои полные десять лет я выбрала, чтобы умереть.
Ноги вязли в песке и иле, вода добралась до груди, мешок с камнями оттягивал руки. Сегодня ночью новолуние, которое никогда, никогда больше для меня не наступит. Вода словно смывала грязь с моего худого нескладного детского тела. Грязь, которую никто не увидит, но для меня она реальнее зеленого склизкого ила, коровьей лепешки или Саниных чернил. Грязь, в которой меня снаружи и изнутри испачкала тварь.
Наконец я нащупала ногами большой и скользкий круглый валун. Дальше дно резко уходило вниз. Я с трудом забралась наверх и посмотрела на небо, голубое, чистое, безмятежное, в белых бантиках облаков.
«Прости меня, небушко», – прошептала и шагнула вперед, отпуская набитый камнями мешок, которого несла до этого, прижимая к себе, как щенка.
Мешок пошел вниз, а я вдруг растерялась и не успела глотнуть воздуха, как собиралась, да так и ушла под воду, с выпученными глазами и открытым ртом. Закашлялась, забилась – дно оказалось ближе, чем мне помнилось, но все же глубина превосходила мой немудреный рост десятилетней девочки. Вода в носу, ушах и во рту, мерзкая, отвратительная на вкус, холодная вода, удушье, я не могла, разумеется, развязать веревку и просто бестолково лупила руками вокруг. И вдруг чьи-то руки резким рывком вытащили меня наверх, я забилась еще сильнее, рыбкой выскользнула из спасительных ладоней и снова шмякнулась в воду, не соображая, что происходит и куда мне нужно – вверх или вниз.
Спаситель волок меня на берег, платье отяжелело похлеще мешка, он – ибо это был мужчина, совсем молодой, мальчик даже, но довольно рослый, поминал демонов и тёмное небо, судорожно пытался отвязать веревку, но она, мокрая и туго сплетенная, ему не давалась.
Мое худое тельце била дрожь, было холодно, от попавшей в нос воды гудело и немилосердно ныло нёбо. Наконец юноша принес откуда-то нож и перерезал веревку.
«Что я дяде скажу», – царапнула мысль, а дальше пришло понимание. Что ничего у меня не вышло, что я, воровка, взявшая без спросу веревку и мешок, намочила и испачкала платье, а уж если незваный и непрошеный благодетель матери расскажет…
Но не это самое страшно. Сегодня новолуние.Опять!
Воздух наконец начинает свободно проходить в саднящее горло, и я поднимаю глаза на своего спасителя – язык не поворачивается называть его так. Высокий парень, старше меня, конечно, но еще не взрослый мужчина. У нас в деревне мужчины обычно носят бороды, а у этого гладкое лицо и голая грудь – тоже почти совсем гладкая. На нем одни штаны, но от холода в отличие от меня не трясется.
– Ты чего, дурная, удумала? – несмотря на сердитые интонации, голос у него приятный, теплый, как настоявшееся тесто. Волосы мягкие, золотисто-каштановые, а глаза серые, спокойные. Хорошие глаза. И сам он хороший – злится, но руку не поднимает, а кто бы ему помешал, мог бы и подзатыльник отвесить или затрещину. – Ты ж ребенок совсем, мамка ватрушку не дала?
Молчу. Холодное, мокрое, тяжелое платье, волосы тоже мокрые, липнут к лицу и спине.
– Где ты живешь? Тебе домой надо.
Мотаю головой. Серый взгляд еще немного смягчается.
– Может тебя… обижает кто? Родители бьют? У тебя есть родители?
Нервный смешок. Знал бы этот хороший парень, кто меня обижает, отшатнулся бы, а то и помог бы мне утопиться. Но мне нельзя говорить. Никому нельзя. Тварь запретила. Да и стыдно, как же стыдно, небушко.
– Как тебя зовут?
– Вестая.
– Веста, значит? – хорошо он так смотрит, по-доброму.
– Тая…
– Славное у тебя имя. А я Вилор. Послушай-ка меня внимательно, Тая, – он наклоняется ниже, от него пахнет свежескошенной травой. – Никогда, никогда не сдавайся. Пока ты жива, ты можешь всё исправить и всё наладить, не сдавайся никогда, слышишь?
Я слышу, но что-либо сказать или даже кивнуть не решаюсь. Мну в кулаках мокрую ткань платья.
– Пойдем-ка, я провожу тебя домой, Тая, – молодой человек поднимается, а я судорожно мотаю головой, отчего-то не в силах выговорить ни звука, а потом в отчаянии опускаюсь перед ним на колени и смотрю снизу вверх.
– Мне нельзя сейчас домой, высохнуть надо, – шепчу я ему, так и стоя на коленях, ощущая, как впивается в них крупный колючий песок. Молодой человек глядит на меня растерянно.
– Эй, Вилор! Ты ско… – какой-то рыжий лохматый парень выглядывает из-за кустов. – Э, ты кого это нашел? Что за мокрая кошка, не маловата для тебя будет?
– Замолчи, Рей, ей бы теплое что-нибудь.
Парень отворачивается и идет к кустам, а я… Я вскакиваю, как…. как мокрая кошка, и бегу со всех ног.
В тот день мне не попало. Пропажу мешка и веревки так и не заметили, а что касается мокрого платья, то мать кормила Севера и не видела, как я крадусь в свой закуток. Я даже не заболела, хотя мечтала об этом. Заболеть и умереть. Врачевателей у нас было мало, так, знахарка Тама да и всё, а деревенский целитель не в меру баловался огненной водой, о чем знали даже дети. Чтобы стать врачевателем, нужно было получить патент у служителей неба в нашей столице – Гритаке, доказать, что ты не из тьмы берешь силы. Подробностей я не знала.
...Новолуние-таки наступило. Оно всегда наступало.
Глава 2.
Маленькая девочка лет шести сидит прямо на земле, прижимаясь спиной к старому деревянному колодцу. Мама не разрешает сидеть на голой земле после заката, но сейчас девочка об этом не думает. По ее грязным щекам текут сердитые горькие слезы. В сомкнутых ладошках – раздавленный мертвый светляк.
Голос возникает откуда-то из спины, спокойный, глубокий, проникновенный.
– Что случилось, милая?
– Саня раздавила светляка! – девочка трет запястьем щеку, отчего на лице остаются серые разводы. – Раздавила светляка!
– Специально раздавила?
– Да! Нет! Случайно... Я хотела у себя подержать, а она у себя...
– Хочешь, он оживёт?
– Так не бывает, – девочка вздыхает, подтягивает худые ноги в мелкой россыпи синяков ближе к груди, одергивает задравшееся платье. – Если кто-то умер, потом уже не может… обратно. У мамы с папой умер один малыш, мама так плакала, и целитель приходил, и знахарка, и служитель Томас, а он всё равно не ожил, отправился на небо и теперь смотрит на нас оттуда, на меня, на Саню и нового малыша, ему еще не придумали имя.
– Мама плакала, но ты… ты, наверное, радовалась, что он не ожил? Неужели ты не боялась, что мама и папа будут любить его больше, чем тебя? Неужели тебе не грустно, что у мамы и папы теперь новый малыш?
– Не-а, – девочка теперь утирает кулаком нос. – Мне нравится Телар, он, конечно, часто громко кричит, но это потому, что он маленький, и его никто не понимает. А ты можешь сделать так, чтобы тот малыш тоже ожил?
– Нет, эта душа уже слишком далеко, – непонятно говорит голос. – Я могу исполнить почти любое другое твое желание. Что ты хочешь? Красивое платье? Сладкие пирожные с медом, ты же такие, наверное, любишь? Все девочки их любят… Хочешь, у твоих подружек на лицах выскочат большие красные прыщи, и ты будешь самая красивая девочка в деревне?
– Я хочу оживить светляка.
– Больше всего на свете?!
– Больше всего на свете!
– Что ж…
Из темноты появляются две белые взрослые ладони и обхватывают маленькие ладошки. Мгновение, другое – и в руках у заплаканной девочки разгорается крохотный зеленоватый огонек. Девочка завороженно вдыхает, вытягивает руку – и светляк беззвучно, стремительно улетает прочь.
– Что ж ты его отпустила, милая?
– Так он же в лесу живет, – удивленно говорит девочка. – Пусть домой летит, у него там семья, детки. Я его только полмгновения подержать хотела. Спасибо тебе... вам, – торопливо спохватывается и пытается оглянуться. Тьма за ее спиной отступает, прячется.
– Не спеши, милая. Видишь, как всё хорошо вышло. Я тебе помог, а ты мне поможешь.
– А как мне вам помочь?
– У тебя есть кое-что, что мне очень нужно. А я могу тебе часто помогать. Кроме этого светляка, в деревне есть еще много раздавленных несчастных букашек. Хочешь им помочь?
– Хочу…
Сверчки надрываются, красные всполохи заката растворяются в небе, смытые темно-синей ночной краской.
– Хочешь помочь мне девочка? Будешь моей?
– Хочу…
Лунный серп, тонкий, белый, еще вчера неуверенно выглядывал из-за тучи. Сегодня на небе только слабо проскользнула пепельная тень лунного обруча. "Новолуние, – стучит у нее в голове сложное слово. – Новолуние".
– Не так, девочка, скажи: да, я буду твоей. Слова – это очень важно....
– Да… – словно завороженная, девочка повторяет, безвольно опустив руки. – Да, да...
– Будешь моей?
– Да...
– Я Шейашер, вторая тень престола Серебряного царства, и… как тебя зовут, светлячок?
– Вестая... Вестая Антария…
Ночная сырость змеится, клубится, вползает под одежду, распластывается по коже липким влажным холодком.
– И человек Вестая Антария, 343-го дня 670 года по времени поднебесного мира заключили договор, согласно которому…
Девочка не слышит, не понимает странный, словно бы незнакомый язык, голос, ставший нечеловечески низким, свистящим, жутким. Тень выступает из-за колодца, огромная, черная, комкается, как глина, принимая почти человеческие очертания. Поднимает наверх длинные волосы девочки, проводит пальцем по шее, обжигает до внезапно выступивших слез, поднимает обессиленно опущенную руку, мягко целует синеватую венку на запястье. Девочка только едва дергается, когда острые, словно иглы, зубы, прокусывают тонкую кожу. Размытая, полупрозрачная фигура чуть уплотняется, в чернильной тьме словно проскакивают крошечные искорки.
– Ты никому не скажешь об этом, милая… каждое новолуние ты будешь приходить сюда, ко мне… мой светлячок. Сладкая, живая, теплая… никому не скажешь, верно? Когда умрет луна, ты будешь приходить ко мне, всегда, всегда, всегда...
Острая на ощупь, словно ветка, ладонь приподнимает подбородок девочки, тьма колышется напротив ее белого застывшего лица. Кровь катится по узкому предплечью, черная тень слизывает последние капли – влажно, жарко.
– Я отблагодарю тебя сполна, мой светлячок.
Глава 3.
/Наше время/
– Тая... – отец выглядит непривычно нерешительным. Его смуглое от солнца, сильно обветренное лицо чуть морщится. – Сходи-ка, проведай сестру? Может, и Асании нужна помощь с дочкой, да и поговорить, наверное, есть о чем, по-сестрински...
Год назад Саня вышла замуж за Вада, сына давних знакомых родителей, а пару месяцев назад родила девочку. Можно и помочь, вот только я была у неё три дня назад. О чем таком нам говорить?
И это смущение в отцовских глазах...
С некоторых пор по мере моего взросления отец и мать стали относиться ко мне с осторожностью, как к полной до краёв крынке с молоком. Тронь неосторожно – и разольешь. Лучше и вовсе не трогать.
– Уж была бы сорванкой, как Санька, – в сердцах сказала однажды мать отцу, один на один – но изба-то у нас маленькая, всё слышно. – А эта ходит, что ветер в поле, не слышно, не видно, что ни скажи – кивает да молчит, одно небо ведает, что у неё на уме, а ведь ладная девка растёт. Но как её, болезную, замуж выдавать?
Отец только вздохнул. То, что младшая девка в семье Антарии немного нездорова головой, знали все соседи. Шуганная, молчаливая, странная, детей и взрослых сторонится, слова лишнего не скажет. Тем не менее, в деревне нашу семью любили, а, по словам родителей, я уродилась красивой, даже красивее Сани, до замужества – самой желанной невесты в наших краях.
Я не спорю с отцом по поводу внезапного визита к сестре, не задаю вопросов, но мне не по себе. Догадываюсь, о чем речь. Пару седьмиц назад мне исполнилось восемнадцать. Саня в этом возрасте вышла замуж.
***
Асания встречает меня с распростертыми объятиями. За год замужней жизни она не то что бы располнела, – как-то округлилась, в плечах, на лицо, в бедрах. Ее руки в муке, от неё пахнет сдобой, в люльке за печкой спит моя первая и пока единственная племянница Танита. Идеальная жизнь для любой девушки. Идеальная.
После всех приветствий, поцелуев и расспросов о домашних – шепотом, чтобы не разбудить чуткую Ниту, Саня осторожно приступает к главному:
– Тая, а тебе из деревни кто-нибудь нравится?
Я честно напрягаю память. Деревня – не город, здесь все на виду, все друг друга знают. Даже я, последние двенадцать лет сторонившаяся сверстников, игр и увеселений, знаю каждого молодого человека, который может стать моим женихом. Но нравится? Что вообще мне нравится?
Я люблю свой дом, люблю, когда братья не ссорятся и не шалят, люблю, когда дома мама и папа, когда они смотрят друг на друга так тепло и ласково, и у меня на душе тоже становится тепло. Люблю тишину и одиночество, когда не нужно притворяться и выдавливать улыбку. Люблю сырный молодой месяц, он означает, что до полнолуния еще далеко…Люблю реку… При мысли о реке мне внезапно вспоминается он.
Вилор. Молодой человек, который однажды спас меня. За годы его облик стал для меня обликом сказочного рыцаря из детских сказок, прекрасного, справедливого, сильного и доброго, принца, всегда приходящего на помощь. Я понимала, что мы вряд ли увидимся снова, но как же мне хотелось встретить кого-нибудь похожего! Да вот беда, ни один из местных юношей не походил на него. Совершенно. Не та стать, не тот голос, не та улыбка… Верно в песне поется:
Деревенские девчонки,
Не влюбляйтесь в городских,
И не будет в жизни вашей
Ни печали, ни тоски…
Так что на вопрос Сани я неопределенно пожимаю плечами. Рассказать про Вилора я ей не могу, а наши деревенские пареньки для меня почти все на одно лицо – и все мне одинаково безразличны.
– Знаешь, ты не бойся, – говорит Саня. – Любовь, семья, семейная жизнь – она с человеком порой чудеса делает. Ты, наверное, и не знаешь, мала еще была, но когда мы с Вадом пожениться собирались, он, ну… к бутылке был прикладываться мастак. Так мне не по себе было, с юных лет и такое дело, знаю я, каково это – с пьяницей жить, у Анки, подружки моей, отец пил, ее бил и мать ее… Но как только мы поженились – как отрезало. Не поверишь, говорит, даже смотреть на огненную воду не может, не то что пить. Так что…
Отчего же не поверить. И вовсе даже не мала, всё я понимала, всё, как наяву, помню...
***
– Ну, вот и ты, с-с-светлячок.
Молчу. Вцепилась пальцами в деревянный край колодца. Мне надо поговорить с этим… с этой… с ним. Я знаю его имя, но ни разу не произносила вслух. Назвать по имени – словно наделить душой, признать, принять, сделать чуточку своим.
За эти долгие годы тварь менялась, темная размытая тень обрела почти человеческую форму. Может быть, это человеческая кровь так меняла ее, а может быть, она старалась подстроится под меня. Зря. Лучше бы тварь оставалась такой же, как и в нашу первую встречу – слепая безглазая тьма. Фигуру же, которая теперь стояла по другую сторону деревянного колодца, можно легко было спутать с мужской. Высокий и статный мужчина, черные волосы разметались ниже плеч, почти до пояса… но я знаю, что это не волосы, а податливая мягкая ночная мгла, живая, движущаяся. Глаза каждый раз разного цвета. Страшные глаза.
Рядом с колодцем, локтях в пятнадцати, растет высокий и крепкий дуб. С одной из ветвей свисает крепкая веревка с деревянной гладкой дощечкой – отец сделал для маленького Севера качели. Я поворачиваюсь к тени спиной и сажусь на качели. Вцепляюсь руками в веревки. Тьма подходит сзади, горячая, жаркая, скользит по рукам и плечам, сдвигает волосы в сторону и впивается в шею. За миг до этого я ощущаю ее влажное мимолетное касание к обнаженной коже, мерзкое, откровенное, недопустимое. Крошечные волоски на теле встают дыбом.
Мне почти не больно, почти не страшно, все раны, полученные от зубов монстра, зарастают мгновенно, я привыкла, а может быть она… тварь.. он научился делать это как-то безболезненно для меня. Мир замирает, время останавливается. Это не больно, только потом будет небольшая слабость, но и это не так уж страшно…
Чувствую себя грязной. С того самого первого раза, когда я была еще несмышленым ребенком, каждый раз, каждый раз все грязнее и глубже становится мое падение.
– Ты восхитительна, светлячок… С каждым разом все слаще.
Тьма обвивается вокруг моих плеч, и вдруг качели начинают раскачиваться. Я испуганно вцепляюсь в веревки, я боюсь высоты, боюсь скорости. Но качели раскачиваются все быстрее, все выше, а мои руки слабеют.
– Я держу тебя, – шепчет липкая черная тьма. – Не бойся. Или ты хочешь остановиться? Ты это хочешь?
Сжимаю губы, сжимаю руки и молчу, только не соглашаться, только не потратить по глупости оплаченное кровью желание. По условию нашего с тьмой договора его плата за кровь, за – нет, не жизнь, но существование здесь – одно мое желание, которое тварь выполняет. Оказавшаяся в нашем мире по какому-то неведомому мне выверту судьбы тварь нуждается в человеческой крови. Иногда она любит поговорить со мной, но о себе молчит. Да я и не спрашиваю. Разговоры, слова – связывают невидимыми нитями, как и имя.
У желаний есть ограничения – я не могу попросить вернуть к жизни того, кого небо не видело живым более горсти, не могу желать"всего", за "всех", "навсегда". И не могу разорвать договор, отсрочить или отменить встречу. Еще ни разу я ничего не попросила для себя. Я этого не хотела. Но магический договор, печать которого серебрилась белесым шрамом на коже шеи вдоль роста волос, не позволял мне не только не допустить тварь до своей крови, но и отказать ей в выполнении собственных желаний. Но у меня не было никаких желаний, кроме одного – избавиться от твари, от договора, связавшего нас по глупости, доверчивости наивной шестилетней девочки.
Сначала желания были совсем глупыми. Хочу дождь. Хочу, чтобы яблоко с яблони упало. Хочу, чтобы цветок стал не желтый, а красный. Потом я стала старше и осмотрительней, придирчивой к желаниям и формулировкам. Тьма любила играть со мной. Не стоило давать ей такую возможность.
– Хочу, чтобы Вад Джаммерс никогда не захотел больше пить огненное питье.
– Кто? Почему? – демон всегда удивляется моим желаниям. Как ни странно, он любопытен. Впрочем, как когда-то объяснила мне тварь, называть ее демоном неверно. Самих себя дети тьмы именовали тенями. «Демоны постоянны, статичны, всё равно что ваши звери, их меняющийся облик не более чем иллюзия. Тени не имеют цельной структуры». Тварь говорила что-то еще, но понять ее мудрёные слова было сложно. Не демон, так не демон. Но и не человек.
– Вад Джаммерс, сын нашего соседа, станет мужем моей сестры. Хочу, чтобы он никогда более не захотел пить огненную воду.
– Но зачем это тебе?
– Саня моя сестра, я люблю ее, я… – задумываюсь. Вопросы твари, которые вызывали во мне страх и тревогу поначалу, отчего-то перестали раздражать. – Я хочу, чтобы она была счастлива.
– Но она ведь не будет знать, что это твоя заслуга? – полуутвердительно говорит тьма. Ей интересно.
– Не будет.
Глаза тьмы похожи на звезды. Я горько хмыкаю от этого поэтического сравнения, но не могу подобрать другого, получше: они действительно словно звезды – без зрачков и радужки, светящиеся белые точки, далекие и пустые.
