355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдуард Скляров » Записки бывшего милиционера » Текст книги (страница 8)
Записки бывшего милиционера
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 20:21

Текст книги "Записки бывшего милиционера"


Автор книги: Эдуард Скляров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

В моей театральной жизни частенько бывали моменты, вызывавшие смех в зале. Например, однажды на сцене в спектакле я уронил с подноса гипсовую курицу, которую удачно поймал в падении и, водворив её на поднос, с поклоном подал на стол.

Мы, артисты миманса, одни спектакли любили, в основном за непродолжительное пребывание на сцене, и охотно исполняли свои роли, а других спектаклей старались избегать, например балет «Большой вальс», в котором почти весь вечер приходилось изображать музыкантов из оркестра. По сценарию, дирижировал этим оркестром Штраус, и на сцене музыку надо было имитировать. Это изматывало. Хорошо, если у тебя в руках оказывался небольшой музыкальный инструмент, а не огромная труба, которую надо было держать на коленях, или барабан, в который почти весь спектакль надо было бить. Поэтому я старался успеть захватить свирель – маленькую деревянную палочку – и всю оперу «свистеть» в неё на зависть другим «оркестрантам», особенно тем, которые по неопытности нахватали труб и барабанов, а в спектакле обливались потом и изнемогали от усталости.

В институте учился без особого напряга, держался середины, сдавал все зачёты и экзамены, ни разу ничего не пересдавал. Мог бы учиться и лучше, если бы – как, например, в Академии МВД СССР, – занятия начались бы с советов по методике самообучения. В Академии все учебные дисциплины начинались с лекций о том, как учиться в вузе и как изучать конкретную дисциплину, – и это здорово помогало. В институте мы, по сути, были предоставлены сами себе и первое время даже не понимали сути учебного процесса.

Мне повезло с учебной группой, нас было 25 человек, уже имеющих жизненный опыт. В группе не было ни одного школьного выпускника, и все дорожили учёбой, не допускали из ряда вон выходящих поступков.

Поскольку все были довольно взрослыми, у каждого уже были свои интересы и заботы, поэтому за стенами института каждый жил своей отдельной жизнью. Особых привязанностей не наблюдалось, но дружеские отношения, как я уже говорил, у меня сложились с Володей Кузиным и Валерой Глазуновым.

В целом учебная нагрузка была довольно большой, но в институте наша группа по успеваемости на своём курсе занимала первые места, за что однажды нас поощрили экскурсионной коллективной поездкой в город-герой Волгоград. Таким образом, я оказался в этом городе первый раз. Второй раз я побывал здесь с Еленой после свадьбы, в начале ноября 1967 года, по пути в Тихорецк. С нами были моя мать и тётя Дуся.

От общественной работы в институте я по возможности уклонялся, просто некогда было ею заниматься. Зато всегда был в курсе как внутриполитической, так и внешнеполитической обстановки. Читал кипы газет, как очень многие граждане страны. Надо сказать, что Советский Союз по праву считался самой читающей страной в мире. В частности, в Саратове по утрам выстраивались очереди к газетным киоскам. Один из них находился напротив института (на улице М. Горького), и чуть ли не с семи часов утра там к киоску змеилась очередь, и всегда я был в ней вместе с несколькими такими же одержимыми студентами. А читали и покупали всё – от местной областной (названия не помню) до «Литературной газеты», «Книжного обозрения» и «Экономика и жизнь». Газеты стоили две копейки (если без вкладки) и мой студенческий бюджет не разоряли. Конечно, тут же, в очереди, обсуждались различные события. Помню, как были потрясены люди в очереди, когда узнали, что погиб Че Гевара. Он к этому времени стал кумиром студенческой молодёжи. Все мечтали иметь его портрет. А прославился Че Гевара не столько своим участием в революции на Кубе вместе с Фиделем Кастро, сколько тем, что добровольно ушёл с поста министра Кубы и свою министерскую должность, свою популярность на Кубе – а популярен он был не менее, а может быть, и более, чем Кастро, – променял на голодную, холодную, бродячую и опасную жизнь партизана в боливийской сельве, где он пытался совершить такую же революцию, как и на Кубе. Че Гевару застрелили американские агенты 8 октября 1967 года.

Как и положено в институте, теоретическое обучение чередовалось с так называемой практикой, длившейся обычно месяц, и только на четвёртом курсе эта практика в форме стажировки длилась четыре месяца – с февраля по май.

К сожалению, руководства практикой со стороны института на местах не было, а местные работники – руководители практики – учили в основном не тому, как надо работать, а, наоборот, своим примером показывали, как делать не надо.

Первую свою практику я проходил в городе Ульяновске, уже будучи знакомым с Еленой, которая в это время, кажется, была в Астрадамовке. Две недели я практиковался в Ленинской районной прокуратуре, а две недели – в суде этого же района. Запомнилась практика мне тем, что, прочитав мои протоколы допросов, руководитель практики схватился за голову от того, что я не ограничивался предметом обвинения, а отражал в протоколах все преступные эпизоды, на которые удавалось расколоть допрашиваемых, а это порой были десятки новых преступлений. Всё кончилось тем, что меня заставили переписать почти все протоколы, ограничиваясь в каждом официальным предметом обвинения. Потом, уже на самостоятельной работе, я убедился в практической правоте такого подхода, потому что почти за каждым преступником, как правило, тянулся целый шлейф преступлений, и если по всем преступлениям разбираться в рамках одного дела, то оно никогда бы не закончилось. Конечно, по более значимым выявляемым эпизодам устная информация передавалась оперативникам для проверки, и уже от них зависело, быть новому делу или нет.

На следующий год я оказался на практике в Куйбышеве (теперь город Самара) на советской работе, то есть на практике в областном исполнительном комитете. Здесь у меня сложились дружеские отношения с моим руководителем – секретарём облисполкома по фамилии Орлов. Работа в аппарате мне пришлась по душе, в отличие от прокуратуры и суда, а Орлову моя работа, видимо, тоже понравилась, и по окончании практики он официально предложил мне после института распределиться в Куйбышев, гарантируя работу в должности как минимум секретаря исполкома в городе Новокуйбышевске. Что это за город, я не знал, ни разу там не был, но я дал согласие и стал в учёбе делать упор на изучение дисциплин, близких к советской работе. К сожалению, через год я узнал, что Орлов был освобождён от должности, и меня никто в Куйбышеве уже не ждал.

После зимней сессии на третьем году учёбы я оказался на стажировке по следственной работе в Соломбальском райотделе милиции города Архангельска, который резко отличался от всех других городов, где мне до этого довелось побывать. Архангельск в прямом смысле слова был деревянным. Кроме домов на центральной улице, проспекте Павлина Виноградова (теперь Троицкий проспект), почти все жилые дома в городе были деревянными. А в Соломбале, где я проходил следственную практику, деревянными были и тротуары, и дороги для автомашин.

Было четыре вещи, которые меня удивили в первые дни пребывания в Архангельске: деревянные тротуары (подобного я нигде раньше не видел), английский танк у краеведческого музея (а музей размещался в деревянном доме на месте нынешнего торгового центра «Полярный»), умение местных мужиков сморкаться на ходу, не снижая скорости и не пользуясь носовым платком, и газетные кульки с мусором, летящие из окон домов.

На стажировку в Архангельск я приехал в феврале 1968 года. Всё, естественно, было покрыто снегом, и даже когда я уезжал – 1 или 2 июня, – выпал свежий снежок, и просто из-за него я не видел главной «достопримечательности» Архангельска, которую обнаружил сразу же по приезде в июле 1968 года, после окончания института, – это сплошная замусоренность города, которая сохраняется, увы, до сей поры.

Ну а когда в феврале 1968 года я впервые приехал в Архангельск, был вечер, и было очень темно. Выйдя из вагона, я увидел редкую цепочку огней фонарных столбов, уходящую куда-то вдаль, в сторону далёких от вокзала светящихся окон каких-то домов. Как я потом выяснил, это были первые от вокзала дома, в одном из которых размещался магазин «Богатырь». Между ними и вокзалом не было ни одного дома, и на этом отрезке не было улицы Энгельса (теперь ул. Воскресенская) как таковой.

Самостоятельно добрался до областного управления внутренних дел, которое, на удивление, размещалось в помпезном здании с лжеколоннами. Встретил меня подполковник В. А. Кулин – заместитель начальника следственного отдела УВД, а начальником этого отдела в то время был полковник М. М. Коверзнев (по прозвищу Мих-Мих). Кулин устроил меня в гостиницу УВД, находившуюся на территории стадиона «Динамо», которая, кстати, вскоре (через несколько месяцев) сгорела. На следующий день я прибыл в Соломбальский райотдел милиции, где под руководством следователя Валентина Шестакова мне предстояло четыре месяца стажироваться на следственной работе.

Этот отдел милиции размещался в деревянной большой избе на площади Терёхина, а Шестаков был известной личностью местного масштаба, был «представителем соломбальской интеллигенции», как он любил себя называть, и, будучи в подпитии, при этом с размаху хлопал себя тыльной стороной правой ладони под левой щекой. Дядька он был нормальный, мы быстро нашли общий язык, и он предоставил мне полную свободу в расследовании дел по принципу «не знаешь, что делать дальше, – спрашивай».

Сам Шестаков работал «поточным» методом: раскладывал уголовные дела по стульям, стоящим по периметру кабинета, брал дела по очереди и работал: по одному выписывал повестки, по другому – составлял справку, по третьему – чесал затылок и возвращал на место, по четвёртому – выносил постановление и так перебирал все дела. Допросы и другие следственные действия с людьми осуществлял я, так как от меня не несло сшибающим с ног перегаром.

Начальником Соломбальского райотдела в то время был Лукин, с которым мне ни разу не удалось поговорить, а его замом по оперработе был В. С. Решетов, кстати, уроженец Новоузенска, где я работал студентом в стройотряде. Решетов был мне интересен своей немилицейской корректностью и тем, что я ни разу не видел у него на рабочем столе ни одной бумажки – только он и девственно чистый стол. Вскоре его назначили начальником этого же райотдела. Много лет спустя, став одним из милицейских начальников, я несколько раз пытался работать «по-решетов-ски», то есть за пустым столом. Но каждый раз через несколько минут мой стол оказывался заваленным бумагами.

В период соломбальской стажировки я жил один в большой комнате с печью в деревянном доме недалеко от милиции. Ко мне довольно часто наведывался Михаил Саблин, сокурсник, проходивший следственную стажировку в отделе милиции посёлка Первомайского (теперь город Новодвинск).

На этой стажировке состоялось моё знакомство с полковником Михаилом Михайловичем Коверзневым – начальником следственного отдела областного управления внутренних дел. Он раза два пытался уговорить меня перейти в Первомайский ПОМ, но я категорически отказывался, тем более что в Соломбальском райотделе в целях моего материального благополучия на период стажировки меня зачислили на должность милиционера, и я стал получать зарплату, что значительно меня материально укрепило.

Кстати, мой отказ от стажировки в Первомайском ПОМе сослужил мне хорошую службу, что подтвердил пример Михаила Саблина. После окончания института он вынужден был согласиться на работу в той же первомайской милиции и застрял там на много лет. Саблин был моим однокурсником, учились мы в разных группах, но как-то так совпадало, что на практиках и стажировках мы оказывались вместе: и в Ульяновске, и в Куйбышеве, и в Архангельске. На этой почве мы и сдружились.

В этой моей первой следственной практике для меня стали открываться стороны жизни людей, о которых я и не подозревал. Например, парень Игорь, доставленный в милицию по звонку соседей за драку, оказался на самом деле Дусей. Это было для меня шоком. Не радовали и «прелести» следственной работы. Примером может служить выезд на место обнаружения в болоте мешка с трупом и его вытаскивание из этого болота. На самом деле в мешке оказались останки огромной собаки. И таких, мягко говоря, неприятных моментов в трудовых буднях можно отметить не один и не два.

Стажировка закончилась выдачей мне лестного отзыва о моей работе и уговорами приехать в Архангельск после окончания института.

Студентом я нашёл и свою лучшую половину, после встречи с которой моя жизнь уже не мыслилась без неё.

У Цвейга есть цикл рассказов под общим названием «Звёздные часы человечества» о гениальных явлениях, которые определяли историю человечества в разные эпохи его бытия. Их немного, и они – продукт звёздных часов жизни людей, которых человечество называет гениями. Эти звёздные часы на десятки лет, а то и на века определяют развитие человечества.

Но судьбоносные моменты бывают и у простых людей. И эти моменты для конкретного человека тоже являются звёздными.

Таким моментом в моей жизни стала встреча с Еленой, моей будущей женой. Я не мог не заметить в автобусе, которым добирался из общежития в институт и обратно, красивую девочку с высоким лбом и тёмными, отливающими на солнце золотистой рыжинкой волосами. Раза два-три видел её в автобусе, не смея даже подумать о знакомстве, и мог только издали любоваться ею. Но 5 марта 1965 года, в один звёздный миг своей судьбы, в автобусе я вдруг увидел её лицо, неожиданно повернувшееся ко мне, точнее, к кондуктору, стоящему рядом со мной, чтобы передать деньги на билет. Это было неожиданно, но и прекрасно, и я, не задумываясь, ляпнул первое, что пришло в голову: «О, старая знакомая!» И по тбилисскому обычаю стал покупать ей автобусный билет. Она запротестовала, широко раскрыв глаза. Я стал ей объяснять, что так принято – покупать знакомым билеты, хотя понимал, что для Саратова это нонсенс и что я не в Тбилиси. Она не соглашалась, и тут я почувствовал, что я для неё не пустое место, что она меня раньше тоже приметила, может, потому, что я, видя её ранее, не мог оторвать от неё глаз. Так или иначе, но я доехал до остановки Елены и, несмотря на её протесты, дошёл с ней до дома, где она жила. Спросил, где я могу её увидеть ещё раз, но ни на какую встречу она не соглашалась, только случайно проговорилась, что через день или два – точно уже не помню – идёт с подругой в театр. Естественно, в тот день я был в театре, в антракте увидел Елену с подругой и после спектакля, несмотря на протесты, пошел её провожать. Так началось наше общение, и с этого дня мы практически не расставались.

Елена ассоциировалась у меня с образом Алёнушки из русских сказок, и поэтому в течение многих лет я так и называл её – Алёнушка. С возрастом она становилась всё красивее, но как-то незаметно для себя я стал звать её Алёной или Еленой, но это нисколько не свидетельствует об охлаждении моих чувств. Наоборот.

Родители Елены были участниками Великой Отечественной войны, ушли на фронт совсем молодыми. Мать – Елена Павловна Гречнева – сразу после окончания Саратовского медицинского института работала военврачом в госпитале на Украинском фронте, отец – кубанский казак Павел Михайлович Осипов – воевал в гвардейском кавалерийском корпусе генерала Л. М. Доватора, был ранен и попал в госпиталь. Там-то они и познакомились, поженились и родили двух дочек, младшей из которых была Елена. Павел Михайлович вскоре после войны заболел туберкулёзом и умер в возрасте 47 лет. Елена Павловна пережила его на 35 лет.

Первый раз к родителям Елены я поехал летом 1966 года в село Астрадамовка Сурского района Ульяновской области. Елена уже отдыхала там на каникулах. Родом она из Ставрополья (родина и её отца), но с годовалого возраста жила в Ульяновской области. Ранее, до всеобщего хрущёвского укрупнения районов, Астрадамовка была крупным райцентром, имела все районные органы и учреждения, имелся даже большой ипподром, где проходили бега, собиралось очень много болельщиков – и это был всенародный праздник. По воскресеньям в Астрадамовке проходили огромные базары-ярмарки. Жизнь кипела и бурлила. Теперь это убитое, серое, порушенное во всех отношениях село.

На момент нашего знакомства Елена в Саратове была уже второй год. Окончив школу с золотой медалью, приехала по-ступать в мединститут, по конкурсу не прошла, так как стала жертвой экзаменационных махинаций. Единственный экзамен, который она должна была сдать по действующим тогда правилам на пятёрку, – сочинение. Оно было написано безупречно, но оценку поставили «хорошо». Сокурсница её матери (Елены Павловны), с которой они в своё время учились вместе, работала в этом же институте и по просьбе Елены Павловны посмотрела сочинение Алёны, в нём не было ни одной ошибки. Протест подавать не стали. Год в Саратове она занималась на подготовительных курсах и работала в медсанчасти регистратором. В этот-то год мы и познакомились. На следующий год Елена снова сдавала профилирующий экзамен, но теперь это была химия. За экзамен получила пятёрку и была зачислена в институт.

Наша дружба продолжалась более двух с половиной лет, и 3 ноября 1967 года мы сыграли студенческую свадьбу, на празднование которой приехали моя мать и тётя Дуся, а со стороны Елены – Елена Павловна и сестра Светлана. Тамадой на свадьбу был приглашён Василий Данилович, мой старый знакомый ещё по Тбилиси (о нём я уже упоминал). Гостей было около 70 человек, и это были студенты юридического и медицинского институтов, в которых мы учились. Были тосты, подарки, песни, танцы, крики «Горько!». Одним словом, свадьба удалась. Ночь мы и родственники провели в гостинице, а наутро с матерью и тётей Дусей уехали на несколько дней в Тихорецк, посетив по пути Волгоград в качестве свадебного путешествия. Там побывали на Мамаевом кургане, посмотрели весь памятник-ансамбль героям Сталинградской битвы работы Е. В. Вучетича, вблизи видели огромную статую Родина-мать. Впечатления в памяти остались на всю жизнь.

В Тихорецке провели ноябрьские праздники, ходили в гости ко всем родственникам, где нас обильно угощали разносолами и вкуснейшим, с восхитительным запахом, совершенно не пьянящим вином из только что отжатого винограда «изабелла».

10 ноября мы уже вернулись в Саратов, где, увы, нашу семейную пару никто не ждал и где мы так и не смогли найти для себя подходящее жильё. Каждый остался в своём общежитии. Так началась наша семейная жизнь.

Помимо учёбы и учебной практики ежегодно институт выполнял разнарядки по формированию студенческих стройотрядов на основе учебных групп. Отлынить от членства в стройотряде можно было только по болезни или более уважительной причине. Но работа в этих стройотрядах была памятным событием. За время учёбы в институте это случалось четырежды. Первый раз ездили в Новоузенск Саратовской области, который находится недалеко от Казахстана, и поэтому местное население в значительной части составляют казахи. Здесь я оказался сразу после зачисления в институт и работал в бригаде, которая занималась погрузкой железобетонных конструкций в железнодорожные вагоны. Работа казалась интересной и хорошо оплачиваемой, что важно.

Кстати, здесь ещё в первый приезд со мной произошёл случай, память о котором потом очень помогала мне в жизни, особенно когда я работал в следствии.

В Новоузенске нас поселили в пустую, только что построенную кошару за пределами города. Днём все мы работали, а вечером многие из группы разбегались по окрестностям к знакомым, даже умудрялись ходить на танцы с какими-то девчатами. Я, один из немногих, не умея танцевать и не имея гражданской одежды (ходил в солдатском), предпочитал оставаться дома и читать книги, по которым в армии страшно соскучился.

В одно прекрасное утро в столовой, куда нас возили автобусом, раздавалыцица пищи, глядя на меня с ужасом, стала стыдить за то, что я натворил накануне вечером на танцах. Оказывается, я, безотлучно находясь в кошаре, на танцах напился самогона и учинил дикий дебош, кого-то избил, кому-то порвал одежду, поломал где-то мебель и т. д. Я пытался возразить, но на меня обрушился град упрёков и угроз написать на меня заявления в милицию и в институт. Так я и ушёл из столовой «пьяницей» и «хулиганом». И, слава богу, что угрозы о заявлениях в институт остались неисполненными. Иначе из института я бы вылетел в два счёта.

Валера Глазунов, мой сокурсник, подтвердил, что на танцах действительно была драка и кто-то (не из нашего института) там особо отличился. Но работники столовой до конца нашего пребывания в совхозе были убеждены, что это был именно я.

Этот случай послужил мне критерием в оценке каких-либо доказательств в течение всей моей так называемой правоохранительной деятельности, особенно когда я был на следственной работе. После описанного выше случая я понял, что нельзя верить никаким показаниям свидетелей, никаким доказательствам без подтверждения их другими полновесными доказательствами, доказательствами иного рода.

Вторая поездка в составе строительного студотряда состоялась после первого курса в Балаково. Отряд распределили по объектам, и наша учебная группа была задействована в одном из совхозов на строительстве зернохранилища, стены и крыша которого уже были возведены, остальное должны были доделать мы. Работа тоже была интересной, но менее оплачиваемой, чем в первый раз.

Лично я был закреплён за электроуплотнителем. Это такая машина, которая, будучи включённой, начинает прыгать и своим тяжёлым основанием (пятой) трамбовать поверхность, на которой стоит, а оператор, то есть я, с помощью специальных ручек направляет машину в нужное место. И если первый раз после включения она прыгнула на меня и мне пришлось спасаться бегством, то в дальнейшем я быстро её освоил, да так, что никто уже не мог сравниться со мной и не смел посягать на эту мою работу. Так я весь месяц и прыгал, за исключением редких дней, когда уезжал в Саратов, чтобы увидеть Елену.

Начальству совхоза, для которого мы строили это зернохранилище, так моя работа понравилась, что оно всерьёз предложило мне остаться в совхозе работать и пообещало жильё и жену. Закончилось всё тем, что по их ходатайству меня наградили грамотой обкома комсомола, которая до сих пор лежит в моём архиве.

После второго и третьего курсов наши стройотряды опять-таки работали в Балакове, но уже на другом объекте. Работа была престижной, так как это было строительство «седьмой жемчужины Волги», как называли СМИ очередную гидроэлектростанцию на Волге. Но фактически на этой стройке весь наш отряд использовался на подхвате. Работа была грязная и неинтересная, в основном та, которую не хотели выполнять свои кадровые рабочие. Поэтому никакого энтузиазма не было, просто «отбывали номер», не то, что было в Новоузенске.

Пребывание в Балакове запомнилось не работой, а Волгой, палаточным городком на её берегу, в котором мы жили в оба приезда, – причём жили на улице, вернее, на линии, названной нами же именем барона Мюнхгаузена, – а также своими поездками по округе, в городок Пугачёво и неоднократными попытками забраться в колхозные (или совхозные) яблоневые сады, которые во множестве располагались на другом берегу Волги, но там каждый раз нас встречал сторож с ружьём. И, хотя каждый раз мы расходились мирно, иногда даже с яблоками – не больше одного на нос, – вдоволь поесть их нам так и не удалось ни разу. Уж очень хорошо была налажена охрана.

Здесь нас навещали различные деятели литературы и искусства. Так, 23 июля 1965 года нас посетили два поэта – Вячеслав Кузнецов и Иван Хабаров, который вместе с другим поэтом Юрием Панкратовым пешком шёл по берегу Волги и за три месяца прошёл около двух тысяч километров. А Кузнецов к ним присоединился позже. И Хабаров, и Кузнецов читали нам свои стихи, и мы были в восторге. Их автографы до сих пор хранятся у меня в записной книжке.

В Балакове повседневное затыкание нами дыр – там убрать, здесь подмести и т. д. и т. п. – иногда прерывалось событиями, как-то оживлявшими нашу серую трудовую жизнь. Например, случился визит А. Н. Косыгина (Председатель Совета Министров СССР) на только что построенный Балаковский комбинат химического волокна. Ради этого визита нас бросили на авральную уборку территории комбината, во время которой один из наших студентов провалился в канализационный колодец, не замеченный им из-за кучи мусора. Мы вытащили его с помощью доски, которую я успел воткнуть в колодец.

Тогда же для нас была проведена экскурсия по комбинату. Он был суперсовременным, построенным по западным проектам, и оборудование всё было импортным. Мы своими глазами увидели, как из газа, предварительно сжиженного, получают химволокно, а из него делают всё остальное: полотно, ткани, верёвки, пластиковую посуду и много чего другого.

Вспоминается и другой случай, произошедший в первый приезд в Балаково. В одной из бригад по бетонированию тела плотины в ночную смену не оказалось нужного количества работников, и нас попросили подменить отсутствовавших. Но так как мы уже отработали дневную смену, то на вторую, ночную, согласились остаться только двое – я и ещё один парень. Работа оказалась нетрудной, так как все процессы были механизированы. Но оплатили нам её так, что наша зарплата за месяц работы на подхвате оказалась в три раза больше, чем у остальных наших одногруппников. Это было неожиданно и для нас обоих, поэтому мы решили, что произошла какая-то ошибка. Но бухгалтерия подтвердила, что начисление сделано за одну смену ночной работы по так называемой аккордной системе. Вот это был сюрприз!

А третье запомнившееся событие произошло во второй приезд в Балаково – это опускание меня на верёвках в одну из пустот строящейся плотины. Дело в том, что плотина была пустотелой, в виде огромных камер, и в одной из них каким-то образом оказалась папка с бумагами. Не помню, какой глубины была камера – 20 или 30 метров, – но никто не соглашался быть опущенным в неё на верёвках. Не знаю почему, но я согласился. Вся операция заняла 10–15 минут, и за неё мне начислили премию, превысившую всю мою месячную зарплату – размером как и у каждого работавшего здесь студента, – в несколько раз.

Поскольку мы не дорожили здесь своей работой, то позволяли себе по очереди уезжать на день-другой в Саратов. Ездили не все, а только те, у кого была в том нужда. У меня нужда была, причём огромная: хотелось увидеть Елену, я скучал по ней. Ездил почти каждую неделю, несмотря на все дорожные мытарства. Единственным транспортом, удобным по времени, связывавшим Балаково и Саратов, был пароход-колёсник, ходивший в ночное время до Плёса и обратно. Кают было мало, но все места в них задолго до рейса раскупались, да и денег на каюту не хватало. На всех остальных местах – лавках в трюме, на которых, как правило развалившись спали дети, женщины и всякая пьянь, – многим пассажирам даже присесть не было возможности. Поэтому приходилось отсиживаться на палубной скамейке под открытым небом, а когда не хватало и этих скамеек, то сидел прямо на полу палубы, а холодина и сырость на реке, несмотря на лето, были ощутимыми. Но встречи с Еленой стоили всех этих неудобств.

Во мне с детства присутствует страсть к перемене мест, то есть к различным поездкам-путешествиям, поэтому свою студенческую независимость я использовал на всю катушку: и в летние, и в зимние каникулы обязательно уезжал в какой-нибудь город, в котором раньше не бывал.

Летом после первого курса, после соответствующей учебной практики и работы в стройотряде, я поехал в Ленинград. Город, как никакой другой, поразил меня своей архитектурной красотой и музеями, основные из которых я ухитрился посетить, в течение нескольких дней и даже успел побывать в Петергофе и Пушкине (Царское Село), где ещё не была восстановлена Янтарная комната Екатерининского дворца.

На территории Петропавловской крепости неожиданно встретил одного из своих однокурсников – не помню его имени, – он тоже путешествовал, но очень оригинально. У него был огромный коричневый чемодан с вещами, который он почему-то не рискнул оставить в камере хранения – то ли не подумал о такой возможности, то ли не успел его сдать, – когда, услышав на вокзале призыв экскурсовода, влез с ним в автобус, не рассчитывая, что из автобуса придётся выходить. Так он и мучился, таская свой чемодан по казематам Петропавловки.

А в летние каникулы после второго курса мы с Еленой впервые совершили совместную поездку. Я решил познакомить с ней свою мать, а заодно, по пути, показать Елене Москву, Ленинград и Сочи, где я ранее уже успел побывать.

В первый же день в Ленинграде, прямо на Невском проспекте, мы встретили Михаила Саблина, у которого родные сестра и тётя жили здесь, и он приехал к ним в гости. Михаил сразу преддожил нам ночлег у своей тёти Кати, которая оказалась очень приятной, доброй и гостеприимной женщиной.

За несколько дней мы посетили почти все знаменитые музеи, съездили в Петродворец. И даже успели подлечить мне зубы с помощью тёти Кати.

В Москве провели всего один день, посмотрели что успели и прямиком на поезде направились в Тбилиси. Тут Елена в первый и единственный раз окунулась в атмосферу Грузии. Мать в это время была в Коджори с детским садом, но тут же примчалась с продуктами и ящиком огромных персиков. Елена матери очень понравилась. На смотрины под каким-то предлогом прибежала Кето Николаевна Гедеванишвили (заведующая детским садом) и подарила Елене очень красивую ночнушку в кружевах. Несколько дней мы ездили и ходили по городу, я показывал Елене тбилисские достопримечательности: фуникулёр, ботанический сад, зоопарк и другие.

В Тбилиси никого из своих друзей-знакомых не увидел, все разъехались. Женька Бусалаев остался жить где-то в Узбекистане, где служил срочную в армии; Женька Сучков женился, жил где-то в пригороде, и я не смог до него добраться. Соседи поменялись. Одним словом, если бы не мать и её окружение, то и поговорить было бы не с кем.

Затем мы уехали в Сочи к моему двоюродному брату Петру (сын моей тёти Лизы), который с семьёй уже лет двадцать жил там. Билеты на поезд – в общий вагон, без указания мест – купили с большим трудом, но вагон был настолько переполнен, что Елене пришлось сидеть у меня на коленях в жуткой тесноте и духоте почти всю дорогу. Пока доехали до Сочи, прокляли всё на свете, особенно грузинских железнодорожников.

В Сочи устроились у Петра. С ним и его семьёй я уже был знаком, мы виделись в один из их приездов в Тихорецк. К сожалению, Пётр страдал алкоголизмом, но был очень хорошим человеком, при нас держался, не пил, показывал Сочи и рассказывал о нём много интересного, был с нами на пляже и даже показал место, где можно было дважды в сутки собирать мелочь, среди которой изредка попадались и золотые вещицы (вроде колечек или серёжек), теряемые отдыхающими.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю