Текст книги "Записки бывшего милиционера"

Автор книги: Эдуард Скляров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

В конце лета 1986 года в Архангельск приехал Юрий Сенкевич – известный путешественник и многолетний ведущий очень интересной и очень познавательной телепередачи «Клуб кинопутешествий». Приехал он для съёмки очередной телепередачи, посвящённой приходу в Архангельск норвежского парусника с 22 пацифистами.

В списке гостей такого уровня были композитор Ян Френкель, Евгения Фрезер и многие другие. Кстати, помню, с каким удовольствием я читал автобиографическую книгу Е. Фрезер «Дом над Двиной», а потом мне удалось и её саму лицезреть, совершенно случайно, в один из годов на переломе столетий. За несколько дней до этого события я вдруг увидел, что латают ямы в асфальте со стороны двора нашего дома на проспекте Ломоносова (по-старому – район Кузнечихи). Один из рабочих прямо из кузова самосвала лопатой бросал в ямы, наполненные дождевой водой, горячий асфальт, а другие тут же быстренько его утрамбовывали. Я от удивления открыл рот: ямы были жуткие, но три десятка лет это никого не волновало – люди привыкли, а властям было наплевать, – а тут вдруг всполошились. И надо же, на второй день после «ремонта» я увидел Фрезер (узнал её по фотографии) в толпе сопровождающих, идущую вдоль нашего дома по только что «отремонтированному» асфальту. Собственно, эти места были как-то связаны с её жизнью, и она попросила их ей показать. В газетах писали, что обо всём, что увидела, она могла только сказать: «Осталась одна Двина…» Так или иначе, но спасибо ей за частично отремонтированный наш двор, хотя хватило этого ремонта о-очень ненадолго.

Нельзя не вспомнить появившиеся в эти годы в Архангельске фестивали уличных театров, которые организовывает известный в области театральный режиссёр Виктор Панов. Нет никаких сомнений, что эти фестивали способствовали росту известности города, дали возможность горожанам познакомиться с разнообразием театральных форм, представляемых уличными театральными труппами зарубежья. И всё бы ничего, если бы не ложка дёгтя, которой время от времени иностранные гости портили хорошее дело. Я имею в виду наглые, демонстративные хулиганские выходки, устраиваемые этими артистами. И вот пример: 21 июня 1994 года оголтелая группа иностранных мерзавцев публично осквернила памятник Ленину перед зданием областного парламента. Тут были и чёрный гроб, покрытый красной тряпкой, и симулянт-инвалид в коляске, бутылка водки, публичное сожжение красного полотнища. И никакой ответственности! Милиция испуганно бездействовала, что красноречиво говорило о параличе власти. Надеюсь, ни у кого нет сомнений, что подобное со стороны россиян невозможно было бы не только в Европе, но даже в какой-нибудь банановой республике. А (не дай бог!) случись подобное по вине русских где-то «там», то приличный кусок жизни им пришлось бы провести в тамошних застенках. В это время я был уже не при милицейском исполнении (депутатствовал на освобождённой основе), и моя совесть чиста, но мне стыдно за своих бывших коллег и за этот милицейский ступор.

В эти годы практически незаметно для жителей области происходили события, связанные с реализацией советско-французского эксперимента по искусственному вызову полярного сияния. Этот эксперимент проводился начиная с 70-х годов, а его активная фаза и окончание пришлись, кажется, на 1985 год. Суть эксперимента заключалась в том, что французскими ракетами с острова Кергелен в Индийском океане в космос доставлялся советский ускоритель. Ускоритель испускал электроны, которые под воздействием магнитного поля Земли за несколько секунд преодолевали расстояние до 100 тысяч километров, вызывая при этом различные явления, в том числе искусственное полярное сияние над Архангельской областью. Для этого использовались две взаимно сопряжённые магнитные точки: одна в Северном полушарии – деревня Согра Верхнетоемского района Архангельской области, другая в Южном полушарии – упомянутый остров Кергелен.

Об этом эксперименте я вспоминаю в связи с рассказом одного из местных геологов (моего знакомого), каким-то образом причастного к этим исследованиям. Оказывается, в Верхнетоемском районе и местности, смежной с ним, и на острове Кергелен многие местные жители во многих поколениях (испокон веку) носят фамилию Дураковы (естественно, что на острове Кергелен эта фамилия звучит на местном языке, но смысл тот же). В указанных местах Архангельской области эта фамилия очень распространена, и даже в местном райотделе милиции сразу несколько работников милиции носили эту фамилию. Учёные, да и наука о происхождении фамилий (ономастика) эти обстоятельства связывают с влиянием магнитных линий Земли. Так или иначе, но в честь указанного эксперимента даже была выпущена довольно редкая настольная медаль, один экземпляр которой мне подарил упомянутый геолог.

После ухода в 1986 году В. В. Федорчука с должности министра по 2004 год, когда на этот пост пришёл Р. Г. Нургалиев, то есть за восемнадцать лет, министрами внутренних дел побывало одиннадцать человек, в среднем по полтора года на каждого. Причём многие из них в системе оказались абсолютно случайными людьми (строители, электронщики и т. п.). Конечно, такой чехардой ведомство было доведено до предела, а нищета подразделений и органов внутренних дел на местах, невыдача зарплаты, копеечной по размеру, довели систему до развала. Абсолютное большинство профессионалов вынуждены были уйти сами или их «ушли» из системы, и немалая их часть укрепила собой криминалитет. Дело дошло до того, что работники милиции «наряжались» кто во что горазд, какую только форму они не надевали! Массовое беззаконие со стороны работников милиции в этот период стало никем не пресекаемой системой. Чего стоят только одни (так называемые в народе) «маски-шоу». Отряды милиции – о чём можно было только догадываться – в масках, без каких-либо опознавательных и идентифицирующих признаков под видом милицейских мероприятий – а на самом деле, как правило, для выполнения заказов различных «авторитетов» – врывались в нужное им место, всё и вся громили, избивали людей и, захватив пару человек и мешки с документами, отбывали восвояси. И никакими способами потом невозможно было установить, кто, откуда и зачем были эти люди, кто из них нанёс увечье безвинному человеку и причинил материальный ущерб. И всё это совершалось с молчаливого одобрения прокуратуры, которая в этот же период просто потеряла своё лицо и, мне кажется, до сих пор его не обрела в надлежащем виде. Даже сейчас, десятилетия спустя, обоснованно появляются сомнения в её целевом предназначении, но создаётся впечатление, что существует она только затем, чтобы выполнять поручения президента, а на местах – начальников рангом пониже. Во всяком случае, свою основную функцию – тотальный независимый надзор за соблюдением законности – она не выполняет.

Всё это, по сути, происходило в период моего депутатства и последующего увольнения из милиции. И за всем этим я наблюдал уже как бы со стороны.

Но вернёмся к моей милицейской работе в качестве начальника отдела ООП областного УВД.

Довольно сложно складывались мои рабочие отношения с руководителями других служб. Многих я хорошо знал – и они меня тоже – ещё в мою бытность в качестве начальника отделения боевой и служебной подготовки УВД. А с некоторыми пришлось знакомиться и устанавливать контакт, так как на должности руководителей они были назначены из органов внутренних дел районов и городов области, а часть – даже из других регионов страны. С абсолютным большинством отношения стали дружественными, хотя до совместного чаепития дело не доходило, чему виной была удалённость моего отдела от основного здания УВД на улице Энгельса (ныне ул. Воскресенская), в котором размещались все основные службы. А отдел ООП располагался на птичьих правах в здании вневедомственной охраны на проспекте Ломоносова, 201.

Правда, трения с коллегами иногда возникали из-за того, что отдел ООП разрабатывал планы по усилению охраны общественного порядка при проведении каких-либо массовых мероприятий или при осложнении оперативной обстановки и вынужден был привлекать к участию в этих мероприятиях, по своей линии, личный состав других отделов и управлений, что, конечно, вызывало недовольство их руководителей. Но в конечном итоге мы находили общий язык, и проблемы утрясались.

В данном аспекте считаю просто необходимым остановиться на описании некоторых лиц из числа руководящего состава УВД, в частности М. М. Коверзнева, который хорошо знал оперативную и следственную работу, но, несмотря на свой возраст и большой милицейский стаж, совершенно не разбирался в некоторых вопросах. Ему ничего не стоило обрушиться на отдел ООП за то, что пьяный старшина из Плесецкого райотдела заснул на вокзале и у него украли шапку и бронежилет. Коверзнев был просто ошарашен, когда я ему объяснил, что старшины райотделов – это по линии хозяйственного отдела, что форменная шапка, а тем более бронежилет как спецсредство – это опять-таки по линии ХОЗО и его службы вооружения. Для непосвящённых поясняю, что старшина райотдела – это должность (то есть слово «старшина» не только звание, как думают многие). И таких примеров сотни. Создавалось впечатление, что он хронически страдал комплексом вины за все ЧП, которые происходили в милицейской среде. А вину свалить можно было только на подчинённый ему отдел ООП, не на отдел же ГАИ, который тоже ему подчинялся. И вместо того, чтобы хоть попробовать в чём-то разобраться – что произошло и какой службы это касается, – он просто хватал телефонную трубку, набирал номер отдела ООП и начинал орать в трубку свои претензии.

Из-за его некомпетентности и злонравности от него в любой момент можно было ждать любой очередной грязи, и не только по службе. 8 августа 1982 года в дежурную часть УВД обратилась женщина с жалобой о том, что уже два года её терроризирует по телефону мужчина-аноним, который или молча дышит в трубку, или обливает её всякими гадостями. Попросила помочь ей. Дежурные рьяно взялись за поимку этого типа. В субботу им с телефонной станции сообщили, что звонки женщине идут с телефона, установленного в квартире нашего дорогого, уважаемого члена КПСС, славного руководителя и т. д. и т. п., полковника милиции Михаила Михайловича Коверзнева. Дежурные, услышав это, опешили и долго приходили в себя. Наконец, не веря в услышанное, осторожно сообщили об этом Коверзневу. В ответ вылился поток брани и угрозы, что он со всеми разберётся. Однако в воскресенье в УВД на селекторное совещание Коверзнев не явился, хотя был ответственным от руководства по УВД, а в понедельник вёл себя как мышь.

В то же время женщина продолжала добиваться поимки хулигана, грозила пожаловаться Б. В. Попову (1-й секретарь обкома КПСС), Вдовину и Коверзневу. Обещала явиться в понедельник в УВД и разобраться, почему от неё скрывают телефонного хулигана. Но в УВД она так и не появилась и никому больше не жаловалась. Всем было понятно, что это результат разговора с ней Коверзнева. Видимо, немалых усилий ему стоило замять этот инцидент. Иначе грандиозного скандала со всеми последствиями ему было бы не избежать. Поэтому мне так и неизвестно кто конкретно в данном случае пользовался квартирным телефоном Коверзнева.

С годами Коверзнев не менялся, а стал ещё более невыносимым, довёл Г. А. Мамонтова (руководитель службы медвытрезвителей) до подачи рапорта об увольнении, хотя до более высокой пенсии ему оставалось отработать всего несколько месяцев. Для милиции это была большая потеря. Мамонтов был одним из немногих, продолжавших служить в милиции, кто сам творил милицейскую историю области последние тридцать лет. Выступая перед личным составом, он рассказывал о милиции такое и столько поучительного, что Коверзневу и не снилось.

Даже на собрании личного состава УВД 28 февраля 1983 года по поводу проводов на пенсию четырёх полковников – Коверзнева, Р. Г. Розенберга (к этому времени начальник школы милиции), И. В. Коптяева (помощник начальника штаба УВД) и И. А. Корельского (начальник ИЦ УВД) – Коверзнев в ответном слове не преминул заявить, что, «когда он начинал работу, было очень трудно, но люди были хорошие, а теперь всё не то», – в смысле люди стали нехорошими. И это в адрес всех присутствующих, включая и начальника УВД В. Н. Вдовина.

Последний раз я видел Коверзнева 24 декабря 1983 года на стадионе «Динамо» во время хоккейного матча, где моя служба охраняла порядок. К этому времени он уже жил в Ленинграде у сына, а в Архангельск приехал по своим личным делам. Он подошёл, сделал комплимент по поводу моей молодости и хорошего вида, заявил, что «в Архангельске милиция очень хорошая в отличие от Ленинграда, где милиция очень плохая, безалаберная, грубая и безответственная», и попросил автомашину, чтобы «съездить в одно место». Вот так-то.

28 марта 1984 года из Ленинграда пришла весть о смерти Коверзнева от инфаркта, умер в кресле перед телевизором с газетой в руках.

На место Коверзнева был назначен Валентин Иванович Витязев, которого я хорошо знал как начальника Северодвинского ГОВД.

Витязев человеком был простым, не строил из себя аристократа, как это безуспешно пытался делать Коверзнев, не гнушался и «чёрной» работы, при необходимости становился рядом с подчинёнными. Помню, как 30 июня 1984 года, во время празднования 400-летия Архангельска, на широко разрекламированную ярмарку, проводимую во Дворце спорта профсоюзов, чуть ли не к пяти часам утра явилось полгорода. Положение усугублялось тем, что было запланировано выступление Резицкого с его командой там же, на ярмарке.

Двери Дворца пришлось открывать в семь часов утра вместо объявленных десяти, а Резицкому лично я запретил выступать с концертом, о чём по радио несколько раз объявили и внутри Дворца, и снаружи. Это способствовало тому, что почти вся молодёжь ушла, но это не спасло положения, так как народ всё прибывал и прибывал. Несмотря на сдерживание на входе, Дворец к десяти часам был забит до отказа, а вокруг него стояла огромная тысячная толпа, и по прилегающим улицам двигались новые толпы, которые пошли «на штурм Дворца». И тут я, наверное, впервые увидел, что толпа людей – это толпа зверей, хотя каждый в отдельности вроде бы нормальный человек. Металлические барьеры, которые мы расставили накануне перед входами во Дворец, толпой были смяты в гармошку. Мы с Витязевым оказались перед самым центральным входом и буквально своими телами закрыли его, чтобы предупредить смертельную давку внутри здания. Положение спасло то, что я заставил гаишников на подходах к Дворцу расставить грузовой транспорт, чем были отсечены новые толпы народа. И только после этого можно было регулировать численность людей внутри Дворца спорта. Не знаю, попал ли кто после этой ярмарки в больницу, но точно знаю, что без массы ушибов, падений, криков и слёз тогда не обошлось.

Естественно, на подведении итогов власти, как всегда, пытались спустить всех собак опять на милицию, но я дал отпор, высказав всё, что думаю об умниках из горкома и праздничной комиссии. Пришлось им напомнить, что за неделю до ярмарки, когда обсуждался план её проведения, я предупреждал, что устраивать ярмарку только в закрытом помещении нельзя, что нельзя сокращать объявленные два дня ярмарки до одного дня, что пусть лучше прилавки на второй день будут пустыми, чем то, что могло произойти и произошло на самом деле в один день. Но тогда меня никто не послушал, и организаторы сделали всё как можно проще для себя.

В. И. Витязев приступил к обязанностям заместителя начальника УВД вместо Коверзнева в марте 1983 года и начал с того, что собрал у себя руководителей подчинённых ему служб и заявил, что ссориться с нами не будет, это бесполезно, так как мы выдержали Коверзнева. Первое время ему было очень трудно из-за массы и разнообразия свалившихся на него проблем, но он поступил умно, просто не мешал нам, а поддерживал, старался защищать от нападок других служб, особенно от Б. И. Карпова, который своё негативное отношение к Коверзневу перенёс на нас.

С В. И. Витязевым у меня сложились хорошие отношения, раза два мы были вместе на охоте, он, правда без ружья, просто бродил по лесу. Несколько раз ездили за грибами и клюквой на озеро Сезо. Он даже пытался примирить меня с Борским – начальником Приморского райотдела, то есть с человеком, который почему-то считал себя хозяином всех лесов, рек и озёр на огромной территории вокруг Архангельска. Сам Борский был и рыбаком, и охотником, кормил охотничьими трофеями руководство УВД. И всё бы ничего, бог с ним, если бы в каждой деревне у него не было бы своих доверенных рыбаков и охотников, которые обеспечивали ему во время приездов и охоту, и рыбалку. Они-то со своими «корешами» и прикрывались Борским и его защитой, просто откровенно и нагло разбойничая в лесу и на воде. Мои инспекторы отлавливали их и изымали десятками ружья, сети и прочую браконьерскую утварь. Наши действия не могли нравиться Борскому, поэтому, пользуясь своим доступом к руководству, он не раз клеветал на меня, а всякие меры отдела ООП по проверке Приморского ОВД и оказанию ему практической помощи расценивал не иначе, как мою личную месть ему, что, конечно, было полной чушью. Примирения так и не получилось.

Умер Борский прямо в воде одного из озёр своего района во время очередной рыбалки.

7 мая 1985 года из министерства неожиданно для многих, в том числе и для меня, пришел приказ об увольнении из органов внутренних дел Б. И. Карпова (заместитель начальника УВД), Н. Г. Круглякова (к этому времени начальник Северодвинского ГОВД), Ю. А. Чернышева (к этому времени начальник ОБХСС УВД, а до этого начальник отдела вневедомственной охраны) и Л. П. Черных (бывший начальник уголовного розыска области), которого «ушли» из УВД ещё за полтора года до этого приказа и который уже устроился в милиции, кажется, где-то в Чувашии.

Как выяснилось, такая кара их настигла за использование конспиративной квартиры в Москве не для встреч с агентами, а в иных целях. Вот с Карповым и Черных понятно, они непосредственно отвечали за работу с агентурой, но какое отношение к этому имели Кругляков и Чернышев (как начальник вневедомственной охраны), так и осталось для меня загадкой.

С уходом Карпова моей службе значительно полегчало. В УВД не осталось никого, кто бы мог безнаказанно «зажимать» наружные службы, в том числе и отдел ООП.

21 июня 1987 года нас известили, что сменился мой непосредственный начальник: вместо В. И. Витязева, уехавшего в Афганистан, заместителем начальника УВД был назначен В. В. Безумов, который месяца три до этого побывал в заместителях у Е. Б. Пермякова (заместитель начальника УВД по кадрам). Из этого события для себя я сделал вывод: в области я уже давно достиг пика своей карьеры, и надо ехать в кадры МВД. В Архангельске при Панарине, который сам незадолго до этого предложил мне должность начальника следственного отдела, но «благодарности» от меня не дождался, в УВД мне ждать нечего. Панарин просто так, за спасибо, должности не раздавал.

С Безумовым отношения у меня были нормальными и до его назначения, таковыми они остались и после. У него хватило мудрости не делать из меня подчинённого. От этого выиграло дело. Впоследствии отношения стали даже дружескими, семьями не собирались, но не раз вместе ездили за грибами и на рыбалку, а служебные проблемы старались решать совместно с предварительным их обсуждением.

Как ни странно, но из числа заместителей начальника областного УВД я приятельствовал с Иваном Ивановичем Шкирой, кстати, очень популярным человеком в городе. Был он известен прежде всего как самый главный пожарный в области, так как до назначения на должность зама начальника УВД он долгое время руководил Управлением пожарной охраны, и моё знакомство с ним началось ещё с этой его должности. Встречались мы довольно часто, в основном на совещаниях, комиссиях и тому подобных мероприятиях, проводимых органами партийной и советской власти, как представители своих служб, а также по вопросам гражданской обороны, потому что мы оба были начальниками штабов гражданской обороны (в своих службах), и на этой почве нередко соперничали. К этому нас подстёгивал В. Н. Вдовин на различных учениях, оценивая наши службы с той точки зрения, например, кто правильнее рассчитает зону поражения при атомном ударе или кто лучше доложит по своим службам о складывающейся обстановке на определённом этапе после начала военных действий.

Шкира был высоким, широкоплечим человеком, весёлым по характеру. Он нередко создавал комические ситуации, любил анекдоты. Помню, как однажды на совещании в облисполкоме, которое вёл Виктор Михайлович Третьяков, Шкира, стоя на трибуне, резко повернулся к схемам, висевшим у него за спиной на стене, и его китель, не выдержав натяжения, разом, с каким-то треском, лопнул по шву на спине, от воротника до пояса. Внешне совершенно не смутившись, Шкира спокойно закончил выступление и досидел до конца совещания. Но всем было весело.

Став заместителем начальника УВД вместо перешедшего в министерство А. А. Стрелкова, Шкира не зазнался и поддерживал со мною отношения хорошего знакомства, а я обращался к нему по поводу различных проблем, касающихся службы ООП, когда не надеялся на их решение другими заместителями начальника УВД.

Из числа заместителей начальника УВД сильно, но втихаря вредил мне – о чём я сначала и не догадывался – Е. Б. Пермяков, который одновременно был начальником отдела кадров. Он, в прошлом комсомольский работник, был назначен в УВД сразу на должность заместителя начальника отдела кадров – Дмитрия Мефодьевича Прокопенко, а через пару месяцев после этого я пришёл в этот отдел на должность начальника отделения боевой и служебной подготовки. Дружбы у нас не получилось. Он отличался высокомерием и снобизмом, поэтому наши отношения были сухими, чисто служебными. Пермяков увлекался книгами, которые приобретал правдами и неправдами, поскольку хорошие книги были тогда в страшном дефиците, и их ему постоянно дарили. Я не презентовал ему ни одной книги. Возможно, поэтому, судя по рассказам Витязева и Безумова, при обсуждении моей кандидатуры в узком кругу руководства УВД Пермяков всегда был против.

Кончил Пермяков совсем уж плохо. Сначала его стали заставать пьяным в кабинете, чему и я был очевидцем. Потом нас как громом поразило – Пермяков уволен. Оказалось, у него были и более тяжкие проблемы в личном плане.

После этого я несколько раз встречал Пермякова на улице, однажды – торгующим картошкой. Кто бы мог подумать, что он дойдёт до этого! Через некоторое время его не стало.

Искренне я сожалел об уходе на пенсию начальника УВД Виктора Николаевича Вдовина. Когда я узнал об этом приказе МВД, у меня несколько дней буквально не поднимались руки что-либо делать. Я словно чувствовал, что с его преемниками у меня не будет таких нормальных служебных отношений. Вдовин не давил, он помогал и доверял.

Ко времени увольнения у него сложилось обо мне неплохое мнение, и, как «по секрету» сказал мне П. И. Соколов (начальник штаба УВД), Вдовин на меня «не намолится», что он спокоен за мою службу, что он очень доволен моей работой и неплохо высказывался о моей служебной перспективе. Кстати, этот наш разговор с Соколовым произошёл после того, как Вдовин просидел на всех моих занятиях с начальниками горрайорганов милиции области в мае 1986 года. Для начальника УВД это явление, конечно, сверхвыходящее из ряда обычных.

В связи с Вдовиным хотелось бы рассказать об одной истории. Он продолжил практику утренних селекторных совещаний с подключением городских райотделов, которые ввёл ещё В. И. Цветков. Идея была хорошая и заключалась в том, чтобы вся городская милиция узнавала об оперативной обстановке из доклада дежурного УВД и о неотлагательных действиях по розыску, по городским мероприятиям и т. д., требующим участия всех милицейских сил и средств города. Но, «благодаря» Карпову и Коверзневу, селекторные совещания очень быстро превратились в базарные склоки по перепихиванию друг на друга служебных проблем и в публичные «порки» неугодных им работников. Всё бы ничего, но Карпов, стараясь публично выставить кого-нибудь дураком, нередко задавал вопросы, на которые не мог бы ответить в тот момент Сам Господь Бог! Поэтому многие руководители, отвечая на подобные вопросы, просто «лепили» ответы с потолка.

20 января 1981 года поток лжи Карпов обрушил на отдел ООП по поводу так называемых ОПОП (общественные пункты охраны правопорядка), которые курировало профилактическое подразделение УУР, и свёл к тому, что у нас в отделе ООП есть спецподразделение по работе в общественностью, а он (отдел) развалил работу ОПОП и всё такое. Я решил дать ему отпор, так как эта публичная клевета и перекладывание ответственности с себя (за ОПОП отвечало УУР, которое курировал сам Карпов, поскольку ОПОП – это, по сути, место, где совместно размещались и канцелярии участковых инспекторов милиции, подчинявшиеся в то время уголовному розыску, и штабы общественных формирований – дружинники, родительские патрули, внештатные сотрудники милиции и другие, – участвующие в борьбе с преступностью и охране общественного порядка) на «чужую» службу мне просто надоели, и я во всеуслышание объяснил Карпову, что в отделе ООП нет специализированного подразделения по работе с общественностью, что за ОПОП отвечает УУР, так как индивидуальная профилактика вместе с руководством службы участковых инспекторов возложена на него и у него для этого есть целый отдел профилактики, и попросил впредь не перекладывать обязанности и ответственность одних служб милиции на другие.

Что тут началось! Истерика Карпова, крики, что я «не соответствую должности», что «сегодня со мною поговорят на руководстве» и т. д. и т. п.

Оказывается, всё это по селектору слушал Вдовин, и, когда руководство УВД традиционно собралось у него, он пропесочил Карпова, что тот не имеет права давать оценку работы не своей службы, что ему никто не давал права оценивать работу руководителя не подчиненной ему службы и т. д. Как мне рассказал всё тот же П. И. Соколов, после этого у Вдовина все его замы переругались по поводу манеры ведения селекторных совещаний, в частности о том, нужны ли вообще эти совещания. Одним словом, неделю вся милиция города и области стояла на ушах – муссировала произошедшее. Многие меня одобряли, но находились и такие, как, например, Домашников (замначальника Приморского райотдела), которые высказали мне, что так разговаривать с руководством нельзя, неприлично.

Ко всему этому добавилась весть о том, что всё, что говорилось на селекторных совещаниях, охотно выслушивали толпы прохожих на улице Выучейского, где в то время в одном из деревянных домов находился Ломоносовский отдел милиции и где участники селекторного совещания располагались в кабинете начальника райотдела, на первом этаже, при раскрытых форточках, а летом – и при открытых нараспашку окнах. Зеваки слышали всё, что говорилось по громкоговорящей связи. Более того, толпу этих людей при разговорах по селектору кто-то умудрился снять на киноплёнку и записать звук. Скандал! Одним словом, с селекторными совещаниями вскоре было покончено. Но самое интересное, что Карпов, не меняя своего отношения к службе ООП в целом, стал со мной более корректным, старался не хамить и быть объективным. Особенно это проявилось после того, как в одном из разговоров с ним я поправил его по поводу статьи 146 УК РСФСР (разбой) в том смысле, что эта статья дополнительно не квалифицируется статьёй 15 (покушение) того же кодекса. Он заметно покраснел, поправился, но смолчал по поводу замечания. Более того, когда я пытался опубликовать своё пособие по разрешительной системе, Карпов даже проявил заинтересованность и пару раз звонил в министерство по этому поводу.

Конечно, противостояние с Карповым продолжалось, как и его абсурдные требования. Ну что можно было ему ответить на требование ставить наряды милиции там, где совершаются грабежи. Ведь дураку понятно, что на глазах у наряда никто никого грабить не будет. Поэтому ответ был такой: «Хорошо. Только нам нужна предварительная информация оперативных служб о том, где будут совершаться грабежи». Какой вопрос – такой и ответ.

Ради справедливости хочу всё-таки сказать, что Карпов вообще-то был неплохим мужиком, умным, с чувством юмора, но свою неприязнь к Коверзневу он автоматически переносил и на нас, руководителей отраслевых служб, подчиненных Коверзневу. Такие их отношения, видимо, явились следствием того времени, когда Карпов был начальником Котласского городского отдела милиции, а Коверзнев из УВД постоянно доставал его своими «ценными» указаниями.

В отличие от некоторых отраслевых руководителей, которые просто ненавидели командировки, я всегда с большой охотой отправлялся в путь. Это было обусловлено рядом причин. Во-первых, командировка – это самое эффективное средство изучения обстановки на местах, а она нередко была прямо противоположной отчётам, даже тем, которые относились к государственной отчётности. Нередко показатели там формировались «с потолка». Во-вторых, только видя работу на месте, а тем более работу конкретного сотрудника, можно составить более или менее объективное суждение о состоянии дел. В-третьих – и это немаловажно, – только работая с конкретным личным составом, удаётся донести до него практический смысл и значение проводимых мероприятий по совершенствованию службы в области. И это не говоря о возможностях, которые открывались передо мной в командировках: увидеть и узнать что-то для себя новое, необычное, порой абсурдное, из ряда вон выходящее. Не последнюю роль играло то, что командировки для меня в этот период были той отдушиной, которая позволяла прервать – хоть и на короткое время – цепь ежедневных, одних и тех же офисных забот по службе, позволяла не видеть и не слышать своих «всезнающих» начальников, не считая, кстати, моего стремления побывать там, где ещё не был. Не преувеличу, если скажу, что командировки освежали мои силы на очередной период работы под неусыпным оком моих непосредственных руководителей.

Разные были и люди, с которыми приходилось по службе встречаться на местах: от ярких личностей, умных и деловых – этим особо отличались руководители Котласского городского, Ненецкого окружного и некоторых других ОВД – до тупых бонапартов местного розлива. К сожалению, были и такие.

Каждая командировка достойна отдельного описания. Но это значит превратить мои «Записки…» в многотомник. Поэтому только с целью дать представление о работе милиции в районах я расскажу о нескольких эпизодах, которые, конечно, не характеризуют объективное состояние дел в целом по области, но раскрывают некоторые проблемы, которыми отделу ООП приходилось заниматься. К этому следует добавить, что в командировках я побывал во всех без исключения городах и районах области и не по одному разу. Но упоминание в «Записках…» только их части совершенно не означает, что это самые лучшие или, наоборот, самые худшие районы с милицейской точки зрения. Просто описываемые факты мне запомнились, а множество других уже забыты. Например, Каргополь тех лет в зимнюю пору с первого взгляда запомнился мне как небольшой хорошенький церковный городишко. Но это впечатление сразу пропало, когда я увидел огромные тучи каркающих ворон, закрывающие небо, своры собак, готовых разорвать любого прохожего, и неподвижные тела пьяных мужиков на каждом углу улиц. Из бесед с первыми руководителями города Г. А. Горных (секретарь РК), М. Н. Кудашовой (председатель РИК) и А. В. Поспеловой (секретарь РИК) узнал, что в 1980 году на каждого жителя района, включая младенцев и пенсионеров, было выпито по 40 литров водки (и это только по статистическим данным о реализации алкоголя, не считая самогоноварения и всяких стеклоочистителей), а из 24 тысяч жителей района работало только 3 тысячи человек. На них в районе приходилось 23 тысячи голов скота и 40 тысяч гектаров пашни. Ворон и собак пытались отстреливать, и это подтвердилось звуками пальбы в городе. Но в районе не нашлось ни одного человека, способного обрабатывать собачьи шкуры, и прекрасный тёплый мех просто выбрасывали, хотя в то время была мода на шапки из собачьего меха.