355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдуард Скляров » Записки бывшего милиционера » Текст книги (страница 1)
Записки бывшего милиционера
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 20:21

Текст книги "Записки бывшего милиционера"


Автор книги: Эдуард Скляров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)

Эдуард Скляров
Записки бывшего милиционера

Дочерям, внуку и внучке посвящается



Негоже быть Иваном, не помнящим родства.


Предисловие

Настоящие записки, названные как «Записки бывшего милиционера», являются не литературным, а кратким документальным описанием моей жизни, и то только в той части, которая запомнилась мне самому или о которой я узнал из документов, прочих бумаг и рассказов других людей, и не только милицейского периода, которому отдано почти тридцать лет собственной жизни.

Когда задумывались «Записки…» – а это было достаточно давно, – тогда и родилось их название, и мне казалось, что милицейский период моей жизни – это самое важное и единственное, что достойно описания. Но в последующие годы в моей «милицейской» голове под влиянием новых жизненных событий и обстоятельств произошли такие переоценки всего и вся, что теперь я твёрдо знаю: милицейский период – это далеко не самое главное в моей жизни. Главным является вообще вся жизнь, со всеми её взлётами и падениями; а то, что ранее казалось мелким и незначительным, на самом деле не менее важно, чем служба в милиции. Другое дело, что какие-то периоды, какие-то события хотелось бы прожить по-иному. Но, увы, двух жизней не бывает.

Взяться за «Записки…» меня побудили три причины. Первая – это какая-то внутренняя потребность рассказать о себе и о том, что запомнилось. Вторая: хочу, чтобы моих детей и внуков не смогли упрекнуть в том, что они Иваны, не помнящие родства. К сожалению, себя лично из этих Иванов исключить не могу, так как о своём происхождении, и это видно из «Записок…», у меня довольно отрывочные и смутные представления. Но в этом виноват не столько я, сколько мои родственники, в том числе и мать. Я неоднократно пытался разговорить и мать, и деда, и своих тёток, но, наверное, не был настойчив, когда они отмахивались от меня из-за своей вечной занятости и обещали рассказать о своей жизни потом, когда будет свободное время. Стирка белья, приготовление пищи, уборка в доме и прочая домашняя суета для них, да и для меня, казались более важными делами, чем «пустые» разговоры. И только на склоне лет я стал понимать, что жизнь не столь долга, как кажется по молодости, да и заканчивается она иногда далеко не в те сроки, на которые по своей самонадеянности рассчитываешь. При этом я всегда помнил слова Эллис Питерс из одного из её романов о средневековой жизни: «…через сорок лет после смерти человека о нём редко кто уже помнит на земле. Через сорок лет человек действительно умирает». И, наконец, третья причина написать мемуары, возмущающая меня до глубины души, – это почти полное умолчание об отделе охраны общественного порядка областного УВД, о его работниках и их делах в «служебных» книжках (появление которых для меня всегда полная неожиданность), издаваемых по инициативе и под кураторством руководства УВД. Как будто в системе органов внутренних дел области нет и не было патрульно-постовой службы, разрешительной системы, охраны и конвоирования подозреваемых и преступников и других направлений работы службы охраны общественного порядка, как будто нет и не было и её сотрудников.

Даже в ведомственном музее областного УВД, в отличие от других служб, об отделе охраны общественного порядка, о его сотрудниках и о его подразделениях на местах нет ни слова.

Конечно, мои «Записки…» не посвящены только этой службе, и о ней рассказывается только в свете моего жизнеописания, но, как говорят, лучше хоть что-то, чем ничего. Да и отличаются «Записки…» не описанием «подвигов» – что уж очень характерно для вышеупомянутых «служебных» книжек, но не характерно как раз (имею в виду «подвиги») для исполнения повседневных служебных обязанностей, – а рассказами, хотя и фрагментарно, о повседневной, будничной работе и обстановке, в которой эта работа осуществлялась.

«Записками…» я пытаюсь – вопреки народной мудрости – убить двух зайцев, так как не вижу другого пути. Одним «выстрелом» – поведать детям и внукам, кто я и как я жил, а вторым – рассказать о своей милицейской службе, о коллегах и товарищах, с которыми работал, дружил, а порой и конфликтовал.

Основу «Записок…» отрывками начал писать ещё в 90-е годы прошлого века, но кардинальные изменения в образе жизни, обусловленные депутатством, увольнением из системы органов внутренних дел, и частная юридическая практика на вольных хлебах заставили надолго забыть о «Записках…». Но теперь настало время – мне семьдесят. Раньше людей в таком возрасте я считал глубокими стариками. Но я-то в свои семьдесят – совсем не старик, тем более не глубокий, но появилось желание, как и у многих людей в этом возрасте, записать то, что ещё помнится, что, по моему мнению, должны знать мои наследники.

Всё, что рассказано в «Записках…», это моё личное видение и понимание того, что происходило со мной и вокруг меня, а это не исключает, конечно, ошибок и какого-то искажения действительности. Память человека и его система оценок – вещи сугубо индивидуальные. Что для одного благо, для другого может быть злом. Один помнит хорошее в своей жизни, другой – плохое, но в обоих случаях память о подробностях может и подвести.

Не могу не вспомнить цитату из предисловия к роману Василия Аксёнова «Таинственная страсть»: «Сорокалетний пласт времени – слишком тяжёлая штука… Неизбежны провалы и неточности, которые в конце концов могут привести – и чаще всего приводят – к вранью. Стремление к хронологической точности часто вызывает путаницу».

Что уж говорить мне о моём пласте в семьдесят лет, да ещё с учётом того, что я не вёл ежечасно и ежедневно записей в отличие от упомянутого Аксёнова. Поэтому в моём сочинении, наверное, неизбежны и путаница, и враньё. Да простят меня читатели, если таковые найдутся. События, названия и имена, упоминаемые мной, являются плодом моей памяти, но это не утверждения, исключающие сомнения в их реальности.

Мои близкие спрашивали меня, почему же моя книга названа «Записки милиционера». И их понять можно. Я ведь никогда милиционером в прямом смысле этого слова не был.

В российской милиции, в отличие от армии, не было звания «рядовой милиции», а были звания «милиционер» (самое низкое звание), «сержант милиции», «старшина милиции» и т. д. Кроме того, в милицейской среде слово «милиционер» употребляется и в широком смысле, аналогично слову «солдат» в армии, которым зачастую называют себя и офицеры, и генералы. Так и в милиции: все, кто носил милицейскую форму, – милиционеры в широком смысле этого слова. Поэтому я использую этот термин, хотя должность милиционера фактически занимал всего три месяца, когда по доброте начальника Соломбальского райотдела Лукина был назначен на эту должность, являясь студентом, проходящим следственную практику в этом райотделе весной 1968 года, и соответственно получал зарплату милиционера, что меня значительно тогда материально укрепило.

И последнее. Поскольку в «Записках…» часто упоминаются различные названия органов и проч., состоящие из нескольких слов, то для удобства и сокращения их написания используются аббревиатуры и условные наименования:

«Записки…» – настоящие «Записки бывшего милиционера»;

Главк – Главное управление охраны общественного порядка МВД СССР и МВД РФ;

Министерство – Министерство внутренних дел СССР, Министерство внутренних дел РФ;

ОВД – районные, городские и окружные органы внутренних дел;

Отдел ООП – отдел охраны общественного порядка УВД Архангельской области;

УВД – Управление внутренних дел Архангельской области (для справки: в период, описываемый в «Записках…», Архангельского городского УВД не было);

УВД-МВД – управления внутренних дел областей, краёв и автономных округов и министерства внутренних дел союзных и автономных республик СССР, РСФСР и РФ.

1. Я родился

Родился я 8 июня 1942 года в городе Тбилиси в браке моей матери Анны Моисеевны Скляровой и отца Левана Айропетовича Аветисова, тбилисского армянина, и не просто тбилисского, а авлабарского армянина. Просвещённые знают, что авлабарские армяне – это по сути огрузинившиеся армяне, корни которых уходят в глубину веков и которые сыграли немаловажную роль в истории Тбилиси и Грузии в целом.

Мои родители познакомились в Кутаиси, где мать оказалась по оргнабору работников для шёлкового комбината, а отец в этом городе то ли учился в медицинском училище, то ли уже работал на медицинском поприще. Знаю только, что он не был врачом, но с медициной был связан. Свадьбу они сыграли 4 декабря 1938 года.

Естественно, что я родился в доме своей бабушки Шушаны, матери моего отца. Дом этот находился в центре Авлабара (армянский район Тбилиси). И, наверное, первые месяцы, а может, и год-два своей жизни я провёл там, так как до сих пор помню убранство этого дома, даже лежанку, сооружённую на кирпичах, на которой я спал и которая однажды почему-то развалилась подо мной. Помню и другие эпизоды из своего младенчества, но уже из тихорецкой жизни…

В памяти осталось окно, через которое небольшая комната была буквально залита солнечным светом, ярко льющимся со двора. Утро. Крики петуха, печальное мычание соседской коровы и прочие ещё непонятные мне звуки.

Я стою на подоконнике, слушаю какофонию дворовых звуков, наслаждаюсь солнечным светом и жду. Жду, когда отопрут дом и в комнату войдёт мать, которая каждое раннее утро уходит на городскую молочную кухню. Она этой кухней заведует, и она же выдаёт скудные порции молока для грудных младенцев, после чего возвращается домой. И так много раз. Это одна из немногих картинок, запомнившихся мне из первых лет моей жизни. Она отпечаталась в моей памяти на всю жизнь, и воспоминание этой картинки щиплет мою душу тоской. В каком это было году? Сколько мне было лет? Не знаю. Может быть, три года или четыре?

Сверяя различные даты в сохранившихся документах матери (характеристики, справки, трудовая книжка), я установил, что с 1939 го 1944 год она работала педагогом в детском саду № 40 обувной фабрики имени Берии, а с 11 сентября 1944 года по 11 сентября 1946 года – заведующей молочной кухней в Тихорецке, после чего вернулась в Тбилиси. Но этому предшествовала попытка уехать вместе с семьёй тёти Дуси (родной сестры матери) на Колыму, куда завербовался для работы на золотых приисках её муж Николай. Эта поездка вспоминается как отрывочные сцены железнодорожной жизни: это и многочисленные железнодорожные милиционеры в чёрных одеждах и с шашками на боку, своим видом и поведением наводящие на всех ужас, это и теплушка с кучами сена, в которой ехало несколько семей, в том числе и мы, это и еда в виде хлеба и обжаренных кусочков бараньего сала. Причём – несмотря на то, что вагоны были товарные – нас сопровождали проводники с погонами на плечах.

Не знаю, где, на какой станции выяснилось, что на мать и меня пропуск на Колыму оформлен неправильно, и нас высадили из поезда. Видимо, после этого мы и оказались снова в Тбилиси у свекрови матери (моей бабушки Шушаны) и какое-то время жили у неё. Что касается тёти Дуси и её семьи, то на Колыме они прожили несколько лет и вернулись в Тихорецк в 1949 году, я в это время тоже был здесь. Её муж – Николай Лощенов – был очень своеобразный человек, скрытный и, по рассказам тёти Дуси, очень злобный. Он часто бил её и даже угрожал застрелить. И только после его смерти она из документов узнала, что у него действительно был пистолет с правом ношения и хранения, в том числе и вне службы. Мне Николай запомнился с тяпкой в руках. Его любимым занятием (хобби, как теперь говорят) была борьба с сорняками, поэтому он с утра до вечера ходил по двору с тяпкой в руках и как только видел постороннюю травинку, тут же тюкал по ней.

Из тбилисской жизни этого времени я хорошо помню многое. Например, как я болел и находился с матерью в больнице. Наша палата была на четвёртом или пятом этаже здания, и из её окна я часто наблюдал, как в соседний двор выводили лошадей, по одной, набрасывали им на голову тряпку и обухом топора били в лоб, после чего лошади падали. Зрелище не для слабонервных, но в силу своего малолетства я, к счастью, не понимал сути происходящего, поэтому особо не впечатлялся, однако запомнил это на всю жизнь.

Помню, как бабка Шушана, держа меня на коленях, всё обещала сделать из меня великого музыканта, уповая, видимо, на свою должность завхоза музыкального училища. Но, увы, она тогда ещё не знала о моих «медвежьих» музыкальных способностях.

С авлабарских времён мать сохранила дружбу с семьёй Кевлишвили, проживавшей также на Авлабаре, которая состояла из главы семейства Соломона, его русской жены Марии и трёх сыновей: Григория, Михаила (они старше меня) и Сосо (моложе меня лет на 4–5). Соломон в 1941 году был мобилизован в действующую армию вместе с моим отцом, и несколько месяцев они служили в одном подразделении. Потом Соломона ранило в руку, которую ему хотели, как он выразился, «оттяпать» в госпитале, но он не дался, сильно укусив в грудь медсестру, которая вместо наркоза навалилась на него, чтобы удержать при отпиливании руки. В отместку за укус его бросили подыхать от гангрены, но он странным образом выжил – видимо, всё-таки до гангрены дело не дошло, – хотя остался на всю жизнь инвалидом. Из армии его демобилизовали. Раненая рука практически не сгибалась, но, несмотря на это, Соломон был мастером на все руки, неплохо зарабатывал на различных подрядах, будучи пенсионером, и содержал семью в достатке. Мы с ними дружили практически до моего призыва в армию, а с двумя его старшими сыновьями я работал в одном механическом цехе обувной фабрики, куда они пришли после меня. Соломон часто заходил к нам в гости, помогал то сумкой картошки, то корзиной винограда. Он же вдвое увеличил ширину балкона нашей комнаты, когда мы с матерью жили в стандартном доме, чему очень завидовали соседи. После призыва в армию я потерял с ними связь и больше никого из членов этой семьи никогда не видел.

Моя мать (Анна Моисеевна) родилась в 1919 году, материнскую ласку знала только до трёх лет, до смерти своей матери. Потом её воспитанием занимались восемь мачех, которых одну за другой приводил в дом отец (мой дед) – Моисей Павлович Скляров. Одних он выгонял, другие уходили сами, третьи, уходя, прихватывали всё барахло, уводили очередную корову. Так или иначе, но моя мать в детстве особой нужды не испытывала, так как благодаря ремеслу отца – а он был известным на всю округу кузнецом – в доме почти всегда всего хватало. Да и сам дом – в кубанской станице Архангельской или же в Тихорецке – всегда был огромным, добротным, с многочисленными дворовыми постройками, включая кузницу.

На день своей смерти мой дед уже много лет был женат на доброй глуховатой старушке по имени Евдокия, вкусно кормившей деда и всех гостей.

Дед умер, после того как в свои семьдесят с чем-то лет свалился с дерева, на котором срезал сухие ветки, и при падении одним из сучков пропорол себе руку.

Из всех мачех моя мать запомнила только одну – Раису Александровну Хаустову (это последняя её фамилия), высокую красавицу, донскую казачку, которая прожила с моим дедом восемь лет и при которой моя мать, будучи уже взрослой, ушла из дома, уехав в Кутаиси. Кстати, с Раисой Александровной моя мать, вернувшись в конце 70-х годов в Тихорецк из Тбилиси после выхода на пенсию (где-то в 1974–1975 году), поддерживала дружеские отношения. Раиса Александровна жила в своём доме с мужем Емельяном Осиповичем Бурыкиным на улице Парковой, 46. Они оба были книгочеями, и поэтому в их доме было полно книг. Это обстоятельство и послужило первопричиной того, что в один из первых своих приездов из Тбилиси на школьные каникулы я сдружился с Бурыкиным. На велосипедах мы вместе исколесили весь Тихорецк и Тихорецкий район. Промышляли то травой для коз на зиму, то ездили за арбузами к «родычаечкам» – так Бурыкин называл своих многочисленных родственников, разбросанных по всей Кубани. Несмотря на свои семьдесят лет, он был очень бодр, засматривался на красивых девчонок, хотя был сморщенным, маленьким старикашкой с прокопчённым паровозным дымом лицом. Всю трудовую жизнь, в том числе и во время войны, он проработал машинистом на рокадных путях. Он, наверное, единственный, кто из моих родственников-знакомых не был скуден в своих рассказах о прожитой жизни.

В 80-х годах он и Раиса Александровна как-то незаметно один за другим ушли из жизни. Я узнал об этом только через несколько лет. Их дом достался женщине, которая ухаживала за Раисой перед её смертью.

Рассказывая о своём детстве, моя мать, как правило, сводила свой разговор к мачехе Раисе Александровне, считая её источником многих своих детских бед. Видимо, их отношения и способствовали тому, что, окончив восемь классов, – что по тем временам считалось неплохим образованием, – лет в 17–18 моя мать с подружками по вербовке уехала в Грузию, город Кутаиси, на шёлковый комбинат. Как оказалась мать в Тбилиси, не знаю, но, видимо, её туда привёз мой отец, поскольку там жили его мать Шушана и сестра Анджела. Этот отрезок жизни моей матери менее всего мне известен, и даже в некоторой степени загадочен. Видимо, сознательно мать старалась как можно меньше вспоминать и говорить об этом времени.

В 1940 году у моей матери родился первенец, названный Эдиком, который, заболев, умер в возрасте нескольких месяцев. У меня до сих пор хранится свидетельство о его рождении.

Как развивались события дальше, не знаю, но мой отец оказался на фронте, и, по рассказам матери, не совсем добровольно. Что-то с ним случилось. Одним словом, от него с фронта мать получила два письма (с Украины), а последней весточкой была телеграмма, посланная им со станции Малышевская, и было это в 1942 году, уже после моего рождения. Обо мне отец так и не узнал. Больше никаких вестей о нём мы не получали: ни о его гибели, ни как о без вести пропавшем. С тех пор моя мать замуж не выходила, хотя в отдельные редкие периоды поддерживала определённые отношения с мужчинами, которых я хорошо помню, но ни один из них так и не стал её супругом.

За сгинувшего на войне отца от государства ни мать, ни я не получили в жизни ни копейки. Слава богу, что оно хоть от своей конституционной обязанности бесплатно учить и лечить в советские годы не отказывалось.

Скудны мои знания о корнях-истоках моих родителей. По отдельным фрагментам рассказов матери и её сестер – Дуси и Лизы – знаю, что мои дед и бабка – Моисей Павлович и Евдокия Скляровы – на Кубань приехали с Полтавщины. Бабушка умерла, когда моей матери было три года. Дед всю жизнь проработал кузнецом, а около двух десятков своих последних лет – на Тихорецком вагоностроительном заводе. Моя мать была самой младшей из пятерых детей. Её сёстры и братья: Елизавета и Евдокия (я их хорошо знал), Василий (умер в 60-е годы) и Иван (погиб на фронте в Великую Отечественную войну). У всех у них разные, непохожие судьбы, но все они с детства и до смерти трудились не покладая рук на протяжении своей жизни.

В отличие от моих тёток, тёти Лизы и тёти Дуси, у которых я даже жил какое-то время, дядю Василия помню только по одному эпизоду, когда за столом в компании он, держа меня на коленях, выпустил мне в лицо струю дыма от козьей ножки, и я чуть не задохнулся в этом дыму. Я долго кашлял, потом меня вырвало. Больше дядю Васю я никогда не видел, хотя жил он последние годы в нескольких часах езды от Тихорецка, в станице Удобная Армавирского района. После Великой Отечественной войны, участником которой он был, и до выхода на пенсию Василий служил в милиции на должности участкового инспектора.

Иван (второй брат матери), как я уже сказал, погиб во время войны, точнее 20 ноября 1943 года, и был похоронен на северной окраине хутора Соломки Горностаевского района Николаевской области. Говорили, что он успел жениться до ухода на войну, и с его детьми моя мать некоторое время переписывалась. Но переписка эта возникла и велась тогда, когда мать вернулась из Тбилиси в родной Тихорецк и жила без меня. Кто они и где живут, я не знаю, Но сейчас задумываюсь над тем, почему они (дети Ивана) ни разу не приехали в Тихорецк, не переписывались с моим дедом?

Тётя Лиза имела очень суровый характер, всю жизнь добивалась справедливости, за что и получила прозвище Прокурорша. За несколько лет до своей смерти она поссорилась с сыном Александром Сахаровым и, подобно Льву Толстому, бросила дом, хозяйство и уехала в маленькую станицу Крыловскую, где и умерла. Моя мать похоронила её в Тихорецке, но Сашка так и не захотел узнать, где она похоронена. Последние полтора десятка лет, почти до смерти, тётя Лиза работала санитаркой в детской поликлинике в Тихорецке. У меня о ней остались очень тёплые воспоминания.

Первый раз тётю Лизу я увидел в Тбилиси, куда она в начале 1949 года приехала со своим вторым мужем – дядей Мишей, огромным, толстым человеком. Привезли они с собой чемодан яблок и чемодан яиц, которые скупили в Тихорецке, а в Тбилиси их перепродали и заработали на этом какие-то деньги. По советским меркам это называлось спекуляцией, за что полагалось довольно строгое уголовное наказание. Но если бы не эта «спекуляция», то тётя Лиза, да и тётя Дуся, которая тоже несколько раз привозила в Тбилиси яйца для перепродажи, просто не выжили бы. После одной такой успешной продажи яиц и яблок в начале 1949 года тётя Лиза забрала меня с собой в Тихорецк на месяц-другой, до приезда моей матери в отпуск. Но получилось так, что за мной мать приехала только в конце года.

Сын тёти Лизы Сашка был старше меня лет на пять и поэтому казался мне взрослым, хотя лупили его за всякие провинности нещадно. О том, что у тёти Лизы есть и второй сын – Пётр, значительно старше Сашки, я узнал, будучи уже взрослым, после службы в армии. Пётр, к сожалению, спился и в 70-е годы умер. Жил он в то время в городе Сочи, где до сих пор живут его жена Сима и двое их детей – Володя и Анжела.

Тётя Дуся – человек, воспоминания о котором вызывают у меня слёзы и боль утраты. Так получилось, что между нами сложились очень тёплые отношения, я ей многое доверял. Этому способствовало, наверное, и то, что с ней моя мать была особенно дружна, и я почти все свои каникулы, а потом иногда и отпускное время проводил у неё в доме в Тихорецке. Кроме того, история её жизни, полная тягот и несчастий, потрясала каждого, кто узнавал её. Этой истории хватило бы на целый захватывающий роман. В нём бы рассказывалось о её красоте в молодости, о её муже-изверге Николае Лощенове, о её колымско-камчатской эпопее, куда её после войны увёз муж на золотые прииски, о трагической судьбе её детей – Владимира и Александра Лощеновых.

Не знаю, почему и когда точно, но в конце войны мы с матерью снова оказались в Тихорецке, где прожили какое-то время, а в 1946 году вернулись в Тбилиси. Так началась моя сознательная тбилисская жизнь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю