Текст книги "Записки бывшего милиционера"

Автор книги: Эдуард Скляров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

1 сентября меня отвели в школу, так как мать всё не приезжала за мной из-за проблем на работе.

Несмотря на домашние успехи в постижении грамоты, с первых же дней посещения школы в Тихорецке я стал получать двойки, но не за знания, а за неспособность изобразить ту или иную букву в соответствии с требованиями чистописания. Плюс к этому мои руки почти каждый божий день по локоть были запачканы чернилами из так называемой чернильницы-непроливайки, которую я, как и все остальные школьники, носил в мешочке на верёвочке, прикреплённой к портфелю. А «портфелем» у меня была матерчатая хозяйственная сумка. До меня никак не доходило, зачем надо было ходить в школу каждый день, да ещё чуть ли не по щиколотку в грязи, таща тряпичную сумку, больше подходящую для картошки, чем для книжек и тетрадок.

К счастью, тихорецкий школьный период для меня быстро закончился, потому что В ноябре приехала мать и увезла меня в Тбилиси, где пристроила в старшую группу детского сада, чтобы я хоть как-то научился жить в коллективе, и где воспитанников по специальным программам готовили к школе.

Таким образом, дядя Миша был моим первым учителем. Я его любил, тем более что своего отца у меня не было, а он уделял мне много времени. Я всегда с нетерпением ждал его возвращения с работы, хотя в этом была и детская корысть. Дело в том, что дядя Миша работал на пекарне и приносил очень вкусные припёки (а по словарю Даля, колобки) – запёкшееся тесто, вытекшее за края форм, в которых выпекали хлеб. Эти припёки пекарям разрешали забирать домой, что было очень кстати в то голодное послевоенное время.

Питались мы в Тихорецке в основном хлебом, квашеной капустой с подсолнечным маслом, варениками с этой же капустой, картошкой и щами. Помню, что мы с Сашкой постоянно хотели есть, поэтому, оставляя нас дома одних, тётя Лиза и дядя Миша принимали меры, чтобы мы не умяли за один присест всё, что было съедобного в доме. Например, тётя Лиза ниточкой замеряла уровень подсолнечного масла в бутылке и прятала эту ниточку в карман. Правда, вернувшись домой, она почти никогда не вспоминала про эту нитку, чем мы с Сашкой и пользовались, нередко отпивая из бутылки по несколько глотков масла.

Но особым лакомством для нас была макуха в форме больших дисков. Макуху приносили с маслозавода после отжима масла из семечек подсолнуха, и её запасов хватало почти на год. Будучи уже взрослым, я узнал, что макуха – это жмых, который остаётся от семечек подсолнухов после отжима из них масла. Но и после этого я ещё долго мечтал поесть такой вот макухи. Каково же было моё разочарование, когда, много лет спустя, в один из приездов в Тихорецк я увидел макуху и почти набросился на неё, но она оказалась ужасной на вкус! Правда, мне пытались объяснить, что макуха 1949 года при ручном отжиме – это очищенные от шелухи семечки с большим содержанием масла, а макуха 80-х годов – это практически чистая сухая клетчатка, оставшаяся от семечек, из которых механическим способом выжато всё, что только можно.

Жизнь в Тихорецке в этот период была наполнена различными приключениями, что неудивительно при авантюрном характере Сашки. Все дни, с утра до вечера, мы таскались с ним по разрушенному войной Тихорецку. Летом, естественно, особое внимание уделялось Козловой балке, наполненной болотистой водой, но в которой в жаркие дни мы с удовольствием плескались, постоянно натыкаясь на какие-то железки. Сашка объяснял, что это затопленные танки и пушки.

Кстати сказать, в начале 60-х годов из этой Козловой балки городские власти сделали прекрасный огромный пруд с насыпным пляжем и с посаженным лесом по берегам.

В Тихорецке мне пришлось жить бок о бок с животными. И если в Тбилиси в нашей комнате не было даже кошки, то здесь, в доме у тёти Лизы, существовал целый домашний зоопарк: две собаки (жили во дворе), две кошки, поросёнок, который обитал прямо в доме, и тихая, маленькая, вообще-то вольная птичка, чуть ли не каждый день залетавшая в дом через открытую дверь; здесь она кормилась, отдыхала, а потом снова улетала. К сожалению, однажды, ударившись головой о стекло, она погибла. С зоопарком мне было очень интересно, а собаки постоянно сопровождали нас с Сашкой в наших похождениях по городу.

Наконец-то в ноябре 1949 года (я уже упоминал) матери дали отпуск, она приехала за мной в Тихорецк и, как она потом рассказывала, не сразу узнала меня. Перед ней вместо сына предстало что-то худющее, чёрное, с выгоревшими на солнце волосами, в одежде явно с чужих плеч. Поэтому неудивительно, что, вернувшись в Тбилиси, где сам город, люди, нравы, образ жизни настолько отличались от всего тихорецкого, я в буквальном смысле шарахался от всего, что было не так, как в Тихорецке. А переход от капусты с постным маслом к еде в детском саду, где мне в первый же день на завтрак дали полную тарелку молочной манной сладкой каши, да вдобавок чашку сладкого какао, да ещё огромный толстый кусок мягчайшего белого хлеба, намазанного сливочным маслом и мёдом, да кусок грузинского сыра! Я просто оторопел от такого изобилия вкуснейшей еды! Я не только забыл вкус всего этого, но забыл даже, что такая еда вообще существует. Где-то через несколько дней после возвращения в Тбилиси я увидел за стеклом витрины продуктового магазина непонятную мне вещь – круглую, всю облепленную цветочками, завитушечками – просто бело-розовую красоту! Я не удержался и спросил у матери: «Что это?» Оказалось, что это чудо называется «торт» и его даже можно есть.

Шли годы, я быстро из тихорецкого «дикаря» превратился в жителя мегаполиса (Тбилиси) и уже таковым вступил в период, называемый отрочеством.

3. Моё отрочество

Считаю, что нет необходимости подробно рассказывать о самом городе Тбилиси, поскольку ему посвящено огромное количество литературных и прочих источников. У него драматичная и чрезвычайно насыщенная интересными событиями история. Это крупнейший культурный и промышленный центр Грузии, каковым он стал ещё в царские времена. В начальный период Великой Отечественной войны сюда было перемещено несколько крупных заводов из России, в том числе танковый и авиационный. Последний под названием «Завод № 31» располагался в четырёх трамвайных остановках от моего дома.

Тбилиси раскинулся в долине реки Куры (по-грузински – Мтквари). По легенде, полторы тысячи лет назад – хотя есть доказательства более солидного возраста Тбилиси – его основал царевич Горгасали, после того как во время охоты подстреленная им куропатка упала в горячий источник и, когда её подобрали, уже успела свариться.

Вообще-то город Тбилиси имеет несколько легенд своего появления, и все они связаны с охотой царских особ и падением в тёплый источник, по одной легенде, раненого оленя, по другой – фазана, по третьей – куропатки. Правда, олень, омыв рану, быстро вскочил и скрылся, а фазана и куропатку нашли почти сварившимися. Но, по всем легендам, эти события и послужили поводом, чтобы основать на этом месте город, получивший название Тбилиси, образованное от грузинского слова «тбило» – тёплый.

Кстати, таких природных горячих источников в Тбилиси много, и на их базе ещё в старину были построены так называемые серные турецкие бани, которые описывали в своих произведениях и писатели, и поэты, в том числе и А. С. Пушкин. Согласно историческим источникам, уже в XI веке в Тбилиси насчитывалось 68 бань, в которых «лилась горячая вода без огня». Речь идёт о частично сохранившихся до настоящего времени серных банях, которые, по сути, находятся ниже уровня земли, и только их купола возвышаются над её поверхностью. Кстати, такое расположение бань становилось причиной неоднократных трагедий, когда гибли десятки людей, и происходило это, как правило, во время неожиданных сильных ливней, порождающих бурные потоки воды со склонов гор, заливающие эти бани. Одна – и, насколько мне известно, последняя – такая трагедия произошла в годы моего детства.

Историческое прошлое, неповторимость архитектуры начиная с остатков развалин Метехского замка и крепости Нарикали, смотрящих друг на друга через Куру, правомерно обусловили нахождение Тбилиси в числе списка ста самых великих городов мира.

Тбилиси – большой город, поэтому неудивительно, что многие жители, к примеру восточной его части, никогда не были в его западной половине. Но город, особенно его центр, я знал неплохо уже в возрасте десяти-двенадцати лет, так как мы с матерью часто ездили туда, чтобы просто погулять, посмотреть на дома и людей, походить по магазинам. Я помню, что где-то в классе втором-третьем моей учёбы в школе, в выходные дни – а тогда выходным днём было только воскресенье – мы вдвоём уезжали в центр Тбилиси, и мать мне рассказывала, что знала, о достопримечательностях города. Но справедливости ради должен признаться, что из этих прогулок мне почему-то больше всего запомнились многочисленные таблички с таинственной для меня надписью «Гофре-плиссе-мережка» на дверях магазинов или, может быть, мастерских. Что это такое, я до взрослого состояния не пытался узнать, чтобы не разочароваться. А любил я эти прогулки – и тоже должен в этом признаться – больше всего из-за пончиков с мясом, которые варились-жарились в кипящем растительном масле в подвальных помещениях на глазах у покупателей и стоили буквально копейки – то ли четыре, то ли пять копеек. Мы покупали их штук по десять-пятнадцать, часть съедали тут же, а остальные уносили домой.

Тбилиси изначально располагался вдоль берегов реки с северо-запада на юго-восток, но новые микрорайоны «полезли» по склонам гор и далее стали располагаться на ближних плоскогорьях. С трёх сторон он окружён горами: с западной и юго-западной – отрогами Триалетского хребта, с северо-запада – горами невысокими, переходящими в плоскогорье, которое простирается далеко за Тбилисское море. Это водохранилище было сооружено в нескольких километрах от города (путём заполнения водой трёх солёных озёр) для обеспечения его водой среди безлесья в начале 50-х годов. А ныне существующий вокруг Тбилисского моря лес был посажен школьниками и студентами, которых несколько лет подряд возили туда на грузовиках. Уверен, что десять-пятнадцать лично мной посаженных деревьев до сих пор там растут. Морем это водохранилище называли тбилиссцы между собой. И только несколько лет спустя название Тбилисское море стало официально географическим.

Тбилисское море быстро стало любимым местом отдыха городских жителей, и поэтому неудивительно, что оно было целью многочисленных наших школьных походов. Нередко такие вылазки на море мы совершали неорганизованно, то есть независимо от школы. В пятом-седьмом классах почти каждое лето мы, мальчишки и девчонки, по несколько раз ходили к этому морю, к его восточной части, которая почему-то особенно тщательно охранялась милицией.

Мы шли дорогой, пролегающей от нашего микрорайона на север, через железнодорожные пути, пригороды, через заброшенный аэродром, который с краёв уже начинали застраивать жилыми домами, мимо огромных, огороженных колючей проволокой квадратных участков с американскими грузовиками (поставленными в СССР ещё во время войны по ленд-лизу), через поля кукурузы, а потом по пояс в траве – до берега моря. Кстати, однажды местные мальчишки на заброшенном аэродроме показали несколько неглубоких ям, из которых они выкапывали различные металлические штуки серебристо-белого цвета, каждая из которых была тщательно завёрнута в промасленную бумагу. Несколько раз мы вместе с ними добывали эти «железяки». Как нам объясняли местные, это были запасные авиадетали, которые во время войны на всякий случай специально закапывали в землю, чтобы они не достались врагу. Самыми интересными «железяками» были гироскопы, которые на самолётах использовались для ориентирования в пространстве. Дело в том, что раскрученный сердечник гироскопа вращался долгое время, буквально часами, и не менял положения своей оси, как бы мы сам гироскоп ни вертели в руках. При этом прибор издавал монотонный, жужжащий, негромкий звук. Мы пользовались этим его свойством для школьных проказ: раскручивали сердечник гироскопа и прятали его в классе. Учителя, услышав звук, долго не могли понять, откуда он исходит, и даже пугались его, поднимали тревогу. Но вскоре эта проказа была разоблачена, и мы перенесли эти опыты на своих домочадцев.

Что касается американских грузовиков, то они в неисчислимом количестве рядами стояли на колодках – деревянных чурбаках и от долгого пребывания в подвешенном состоянии явно приходили в негодность. Через ограду из колючей проволоки было видно, что кто-то их потихоньку курочит, о чём свидетельствовали валяющиеся местами то капот, то дверки кабины, то другие части машин. Да и мы, школьники, в дни коллективного сбора металлолома не прочь были утащить эти «неприкаянные» запчасти.

Много лет спустя после этого мне довелось услышать рассказ одного из ветеранов об этих американских грузовиках, вернее, о кожаных куртках (регланах) для водителей этих машин. Куртки в комплекте с запчастями с каждым грузовиком поставлялись в количестве двух штук. Но, как и многое в России, эти регланы присваивались военными начальниками, которые не стеснялись в них щеголять. До шофёров, конечно, эти куртки не доходили. По этому поводу вроде бы Черчилль как-то высказался: «У вас в армии так много водителей, которые почему-то командуют полками, присутствуют в штабах и в составе военных делегаций, но не за рулём автомашин…»

Добравшись до берега моря, мы начинали игру с милицией в казаки-разбойники. Милиционеры отгоняли нас от воды, а мы прятались и выжидали, когда они потеряют бдительность или уйдут дальше по берегу моря. И, дождавшись, мы тут же бросались в воду, плескались у берега, так как плавать умели единицы. Ведь в Тбилиси, кроме горной реки Куры, не было других водоёмов, а вода в Куре была очень быстрой, холодной и несла с гор много песка и глины. Кроме того, в центральной части города река была зажата высокими бетонными тисками набережной. Правда, в пригородах, особенно в южной части, река распадалась на неглубокие рукава, но и тут смельчаков подстерегали опасности. Уровень воды постоянно менялся, и виновником этого чаще всего была Артачальская ГЭС, которая располагалась прямо на западной окраине города и нередко без предупреждения открывала шлюзы и спускала воду. Даже со мной был случай, когда я со сверстниками, ещё не умея плавать, вброд перебрался на один из островков, а минут через двадцать обратно меня уже за шкирку вплавь перетащил сосед по дому, потому что вода за считаные минуты поднялась на метр-полтора.

Другим загородным водоёмом, пригодным для купания, было Лисье озеро, расположенное за западной окраиной города. Узнав о его существовании, мы стали устраивать туда походы, хотя добираться было нелегко: часа два на трамвае с пересадкой, а потом ещё автобусом вверх в горы, но нередко этот автобусный участок мы проходили пешком, потому что автобусы ходили редко и всегда были битком набиты людьми, особенно в выходные дни.

Почему-то только на этом пешеходном участке пути к озеру росли так называемые бешеные огурцы – травянистый кустарник высотой не более полуметра, усыпанный плодами (а может, семенными коробочками), похожими на маленькие огуречики, которые созревали к концу лета. Стоило только коснуться этих кустов, как тут же в разные стороны летели эти огуречики за счёт реактивной силы слизистой жидкости, струями вылетавшей из них. После такой «атаки» одежду надо было срочно менять. Вот так растение рассеивалось и размножалось. Это обстоятельство мы частенько использовали для злых шуток в отношении новичков.

Однажды такой жертвой стал Витя-Петя (ему посвящены отдельные строки), которого я позвал с собой на озеро и который не знал о существовании бешеных огурцов, а я забыл его предупредить. С ног до головы облитый зелёной слизью, он с трудом добрался до озера, где полдня отмывал брюки и рубашку, чтобы их можно было надеть.

В середине 50-х годов Лисье озеро, в отличие от Тбилисского моря, обустроили. Здесь была даже лодочная станция, где мы брали лодки напрокат. Часть озера поросла камышом, в его зарослях извивались путаные проходы, в которых мы с лодки ловили рыбу, гоняли змей-ужей и черепах. А в седьмом классе, когда я занимался спортивной греблей на байдарке, перед соревнованиями нас возили на это озеро для тренировок.

Зимой Лисье озеро иногда замерзало, да так, что мы специально ездили туда покататься на льду, разумеется, без коньков, о которых мы только читали да видели их в кино.

С юго-западной стороны Тбилиси, в горах, было ещё одно озеро – Черепашье, но находилось оно в котловане с крутыми берегами, и до него было труднее добраться. Я на этом озере был всего один раз: случайно с мальчишками наткнулись на него во время одного из «путешествий» со стороны Коджори – курортного горного поселения, расположенного в 15–20 километрах от Тбилиси, если считать по серпантину дороги, а если напрямик, то гораздо ближе.

Кура пересекает Тбилиси с северо-запада на юго-восток, а в районе нашей окраины прижималась к крутому склону горной гряды, на которой располагалось холмистое плоскогорье, простиравшееся далеко к югу. В моё время между рекой и горным склоном, кроме необустроенной дороги в сторону Еревана, никаких построек не было.

Все перечисленные места я многократно обошёл и объехал на велосипеде, когда учился в пятом-седьмом классах, а до этого, естественно, основной средой моего обитания была улица Богдана Хмельницкого, от церкви, расположенной в 500 метрах от сталинки, до Завода № 31, то есть моего и моих друзей места проживания. На этом отрезке улицы Богдана Хмельницкого, от церкви по чётной стороне, находились: церковный сквер, частные дома, дорога, шедшая вверх к горной возвышенности, застроенной также частными домами, и к базару, сталинка, детский сад, стадион Завода № 31, обувная фабрика и между ними начало переулка, ведущего от улицы Богдана Хмельницкого к той же возвышенности. Этот переулок тоже носил имя Богдана Хмельницкого. Здесь и находились так называемые стандартные дома, среди которых был и мой дом. Далее по улице: бумажная фабрика, огромное поле радиостанции, за которым размещалась школа № 97 (где я учился с четвёртого по седьмой класс включительно), дальше за полем вдоль улицы – кучка частных домов и трамвайное кольцо. По нечётной стороне стояли одноэтажные домики, в одном из которых размещался отдел милиции (почти напротив церкви), частные дома, среди которых был домик семьи моего друга Олега Кошевого (не молодогвардеец), четырёхэтажное здание общежития (в котором чуть позже стала функционировать школа рабочей молодёжи, где я учился с восьмого по десятый класс), асфальтовый завод, клуб, магазины, поликлиника и больница, принадлежавшие обувной фабрике, сквер, фабричные бараки, опять частные дома и, почти напротив радиостанции, группа больших домов (из ломаного камня), которые строились пленными немцами, и далее – трамвайное кольцо. За кольцом располагался Завод № 31, слева от него – мужская школа № 34, в которой я учился до четвёртого класса.

За нечётной стороной улицы протекала река Кура с многочисленными галечными островами, частично поросшими лиственными деревьями. На островах водилось множество черепах и ужей, а за рекой – на горах правого её берега – по вечерам часто, особенно в зимнее время, жутко выли шакалы.

По горной возвышенности с чётной стороны улицы Богдана Хмельницкого, среди частных домов, впоследствии заменённых многоэтажками, тянулась железная дорога – от тбилисского вокзала к станции Навтлуги, за авиазаводом она поворачивала к реке, по мосту пересекала её и дальше шла по правому берегу Куры в сторону Еревана. По этому железнодорожному мосту мы, мальчишки, также перебирались на правый берег реки и уходили высоко в горы за ужами, достигавшими метровой длины, за горными цветами, пострелять из самопалов, подраться с татарскими пацанами. Почему «татарские», не знаю, но встречали мы их всего раза два за всю мою «эпопею» этого периода. Чаще встречали таких же, как и мы, мальчишек, сбегавших с уроков. Но независимо от национальности все встречи сопровождались драками. При этом активно использовались ужи, которыми мы, как плетьми, лупили друг друга. Самым неприятным в этих стычках была не боль от ударов, а грязь на одежде от ужиных экскрементов.

Естественно, моя жизнь в этом возрасте определялась учёбой в школе, но надо отметить, что постижение грамоты, да и весь процесс школьного образования, для меня был сложным и многоэтапным.

Всё начиналось в 1949 году в городе Тихорецке, когда я жил несколько месяцев в доме тёти Лизы, но об этом я уже рассказывал. Добавлю, что учёба в Тихорецке запомнилась мне ещё и тем, что я постоянно хотел есть. Понятно, что я не отказывался, если мне перепадало кое-что от других детей, настолько богатых, что они приносили еду с собой в школу. Однажды мне досталось полбублика, но почему-то запачканного – как мне думалось – какими-то чёрными крупинками. Я старательно отковырял каждую и с удовольствием съел бублик. И только спустя определённое время я узнал, что этими крупинками были семена мака и что их можно и нужно было есть.

1 сентября 1950 года (в восьмилетием возрасте) меня снова, то есть во второй раз, уже с настоящим портфелем и букварём, отвели в первый класс мужской школы № 34, которая находилась аж за четыре трамвайные остановки от нашего дома, рядом с авиационным заводом.

Здесь я учился до четвёртого класса. Учился посредственно, так как очень много читал, а школа отрывала меня от этого любимого занятия. К этому времени у меня уже была своя библиотечка. Я усиленно продолжал приобретать книги, по возможности, конечно. Благо стоили они буквально копейки. Записался сразу в несколько библиотек, был популярен у библиотекарш, имел свободный доступ ко всем книжным полкам, домой приносил кипы книг и всё успевал прочитать. Конечно, были любимые авторы (Жюль Верн, А. Гайдар и др.) и любимые книги («Стожары», «Старое предание», «Пучина», «Джек Восьмёркин – американец» и мн. др.), их я готов был перечитывать по многу раз. Учиться поэтому было некогда. А тут – уж совсем некстати – недели через две-три после начала учебного года (в четвёртом классе) матери дали отпуск на работе, и ей почему-то надо было обязательно поехать в Тихорецк. Она ничего лучше не придумала, как поручить присмотр за мной Вите-Пете, и для этого даже поселила его к нам в комнату на время своего отсутствия.

Уж не знаю, какие у Вити-Пети в голове возникли планы, но он с первых же дней затеял ремонт в нашей комнате. Добыл где-то банку серой корабельной краски и начал на стене изображать панель, то есть закрашивать стену на метр от пола. На полстены его хватило, а потом работа остановилась: то ли краска закончилась, то ли надоело красить (а красил он кисточкой для акварели за неимением другой). На меня он особого внимания не обращал, но, слава богу, не забывал кормить. Ну а я не преминул этим воспользоваться, связался с такой же безнадзорной шпаной и перестал ходить в школу.

На ту беду ещё и мать задержалась в Тихорецке, а когда приехала (месяца через полтора), я безнадёжно отстал от одноклассников, да и в школе не скрывали, что не особо стремятся вновь меня увидеть. Одним словом, в школе я появился снова только 1 сентября нового учебного года, и снова в четвёртом классе. Так я и оказался старше части своих одноклассников на два года, но особо этим не отличался, потому что большая часть мальчишек в классе были, по разным причинам, моими одногодками, среди них и Женька Сучков, мой сосед по квартире, и Женька Бусалаев из соседнего дома, ставший моим другом по классу. Надо сказать, что от одноклассников я отличался более высоким ростом и более крепким физическим развитием, видимо, потому что питание у меня было лучше, чем у них (выше меня ростом в классе был только Женька Бусалаев). Благодаря этому я занял лидирующее положение и вместе с Бусалаевым стал организатором всех безобразий в классе, а частенько и в масштабах школы, за что неоднократно был наказан. Так, однажды в пятом классе меня даже на неделю исключили из школы за то, что якобы я стрелял из воздушного ружья в спину старшей школьной пионервожатой. Я действительно стрелял, но не в спину, и никаких следов пульки на пальто пионервожатой не было. Но наказали меня именно за «спину». Неоднократно я был и объектом обсуждения на педсовете в присутствии матери, в том числе за мой прыжок с балкона второго этажа школы. Тогда это расценили как серьёзный дисциплинарный проступок. А теперь, как мне известно, это называется паркуром и вроде даже поощряется.

Кстати, с друзьями-товарищами летом я фактически не расставался и в ночное время, так как из-за жары и духоты спать в помещении было невозможно. Поэтому почти вся молодёжь, да и многие из старшего поколения спали прямо во дворе на металлических кроватях, которые чуть ли не рядами стояли там круглый год в течение многих лет, многие уже без хозяев, и их использовали другие люди. Мои друзья, – поскольку практически все жили в стандартных домах и были соседями, – свои кровати держали во дворе нашего дома, потому что он был самым обжитым и уютным. Никаких комаров, никаких мошек и другой подобной живности, которая на северах является привычным злом, в Тбилиси не было. Более того, до первых комариных укусов на рыбалке в Тихорецке я вообще очень смутно представлял, что такое комары, и нередко ловил себя на том, что путал их с муравьями.

Как уже говорилось, учился я неважно, так как запоем читал книги. Дело дошло до того, что на одном из уроков в третьем классе у меня отобрали книгу «Фауст» Гёте, от чего все учителя офигели, а директор вызвал мою мать на педсовет. Конечно, я тогда не понимал философского смысла «Фауста», но стихотворное изложение мне очень нравилось. Примерно за четвёртый-седьмой классы я прочитал всего Шекспира, Шиллера, от корки до корки всего Горького и многих других авторов того же уровня, включая книги «Школа злословия» Шеридана, «Тысяча и одна ночь», и т. д. и т. п.

Очень любил читать произведения некоторых грузинских писателей: Константина Гамсахурдия, Александра Казбеги, Ильи Чавчавадзе и других, а книги «Давид Строитель», «Бесики» (А. Белиашвили), «Витязь в тигровой шкуре», «Великий Моурави» (Анны Антоновской) и некоторые другие занимали почётное место в моей библиотеке.

Учителя таких, как я, – а нас было большинство, – недолюбливали, носились только со своими любимчиками-отличниками, а на нас особого внимания не обращали. Тёплые воспоминания сохранились лишь о преподавателях географии (Лариса Дмитриевна), английского языка и труда (так называлось практическое обучение навыкам работы со столярными и слесарными инструментами). В труде я превзошёл многих: в четвёртом классе мог запросто сделать настоящую табуретку, овладел слесарным инструментом, сверлильным и токарным станками по дереву. Занятия у нас проходили в мастерских, прекрасно и богато оборудованных для школы авиазаводом. Более того, часто после занятий в классе я отправлялся в эти мастерские и с удовольствием работал там до вечера. Ну а в пятом-седьмом классах (это уже в школе № 97) я возглавлял бригады ребят по ремонту школьной мебели. Такие бригады создавались почти во всех школах на две-три недели во время школьных каникул. Думаю, не одному мне навыки, привитые на уроках труда, помогли во взрослой жизни.

Забыл сказать, что четвёртый класс явился как бы переломным для меня годом. Во-первых, в Грузии была проведена очередная школьная реформа: упразднили женские и мужские школы, а сделали общие; во-вторых, в связи с реформой меня и моих друзей (упомянутых выше) перевели в бывшую женскую, а теперь общую школу № 97, которая находилась ещё дальше 34-й школы, за радиостанцией, недалеко от железной дороги.

Период привыкания к новым условиям учёбы протекал довольно сложно, но через полгода уже никто и не вспоминал о раздельном обучении.

Процесс образования в четвёртом-седьмом классах изобиловал различными событиями, моей отличной учёбой (особенно по математике) в четвёртом-пятом классах и плохой учёбой в шестом-седьмом классах. Мы с Женькой Бусалаевым были заводилами в классе, любили устраивать походы, в том числе в виде групповых самовольных уходов с уроков. А в седьмом классе, несмотря ни на что, мне доверили даже быть редактором классной газеты, которую я назвал «Семиклассник» и которая, в отличие от других школьных газет, выходила каждые две недели, привлекала внимание не только учащихся, но и учителей и была единственной в школе регулярно выходившей в течение всего учебного года.

Не помню, почему у меня возникли сложные отношения с учительницей русского языка Элеонорой Гавриловной и почему я длительное время не ходил на её уроки. Всё это не могло не сказаться на учёбе. В седьмом классе я еле дотянул до экзаменов, еле-еле сдал их и твёрдо решил в школу не возвращаться. Кстати, в процессе подготовки к экзамену по русскому языку – а готовились мы небольшими группами из друзей-товарищей – я решил не готовиться по экзаменационному билету № 33 с довольно сложными вопросами, публично объявил об этом и предсказал, что этот билет, скорее всего, достанется на экзамене мне. Судьба-злодейка, конечно, так и распорядилась – я вытащил тот самый 33-й билет и вынужден был просить разрешения тянуть другой билет (тогда это разрешалось), хотя оценка автоматически снижалась на один балл. Одним словом, я заработал тройку.

В летние каникулы вместе с Женькой Сучковым я несколько раз пытался устроиться на работу хотя бы учеником. Дело дошло до того, что мы по комсомольским путёвкам начали оформлять документы на учеников-арматурщиков на строительстве нового стадиона «Буревестник», находившегося в другом конце города, куда надо было ехать от нашего дома общественным транспортом не менее двух часов. Это почему-то не понравилось нашим матерям, и они не дали своего согласия на эту работу. А без их согласия, поскольку мы были несовершеннолетними, нас оформить на работу не имели права.

Попытки устроиться на работу затянулись, поэтому в восьмой класс дневной школы я вынужденно пришёл только в октябре. Встретили меня одноклассники прохладно, за прошедший месяц все определились со своими социальными ролями, в классе главным стал Женька Бусалаев, который за лето вытянулся в каланчу. Помню, что от моего появления в школе почему-то была в восторге только рыжая девочка – Инна Старовойтова.

Но больше всего меня поразило то, что все мальчишки класса за это лето очень заметно выросли. И если я раньше в классе был вторым по росту после Женьки Бусалаева, то теперь оказался где-то в середине, хорошо хоть не самым низким. А один из парней (до сих пор помню его фамилию – Душко) за одно лето вырос на девять сантиметров и из хилого мальчишки превратился в рослого парня-удальца, которого уже просто так послать куда подальше было нельзя.