Текст книги "Записки бывшего милиционера"

Автор книги: Эдуард Скляров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Так вот, эту категорию дел взвалили на следственный аппарат органов внутренних дел, и следователи с утра до вечера штамповали их под копирку, тупея от однообразия. Конечно, были и другие категории – дела традиционной уголовщины: кражи, грабежи, мошенничества и т. п., которыми также занимались следователи, хотя таких дел было меньше. Справедливости ради надо сказать, что особо тяжкие преступления вроде убийств были редкими, а двойное убийство – это было ЧП союзного масштаба. В этом смысле не позавидуешь нынешним следователям, когда убийства, хищения миллионов и даже миллиардов, теракты стали повседневными, рядовыми событиями.

Мы вынуждены были работать из-за указанной мелочевки (хулиганства) с утра до ночи, да ещё брали домой материалы дел, чтобы составить обвинительные заключения, так как на работе этим заниматься было невозможно, да и не хватало времени. Лично я в составление обвинительных заключений втянул и Елену. И если бы не она, то я просто бы не справился с лавинообразным потоком дел. Более того, помощь Елены позволила мне не только выйти в передовики по количеству и качеству оконченных расследованием дел, но и благодаря ей у меня было время читать спецлитературу, изучать опыт других следователей, продумывать и применять так называемые следственные хитрости – вполне легальные приёмы, основанные на психологических особенностях конкретного человека. К примеру, по делу проходит два подельника-соучастника, которые совершили преступление по предварительному сговору. Оба отпираются, вину свою не признают, оба клянутся, что говорят правду. Определяешь, кто из них лидер, ведёшь с ним разговор по душам, угощаешь сигаретой или чаем, и в это время конвой заводит в кабинет второго. Следователь при вводе второго, как бы продолжая разговор и отправляя первого с конвоем, говорит что-то вроде: «Ну вот, давно бы так, и самому легче стало, и срок меньше будет, суд обязательно это учтёт. Ты ведь всю правду сказал?» Поневоле первый отвечает «да, конечно» и т. п. Другого-то он сказать не может. Второй, слыша это, про себя начинает паниковать, и тут всё зависит от следователя – как он начнёт уже с ним разговор. А разговор сводился к тому, что пора, мол, и тебе правду сказать, зарабатывать как можно меньший срок, иначе сидеть придётся за себя и за того парня. Очень часто этот приём срабатывал – второй подельник начинал говорить.

Конечно, имеются и другие следственные психологические хитрости, только надо очень умело и вовремя их применять, разобравшись в психотипе подозреваемого. В связи с этим вспоминаю ещё один случай. Однажды утром на оперативном совещании мне вручили материал на задержанного накануне вора, ранее неоднократно бывавшего в местах не столь отдалённых и теперь категорически отрицавшего свою причастность к краже, за которую его задержали.

Из-за загруженности помещения для задержанных в дежурной части этого вора доставили в мой кабинет ещё до того, как я вернулся с оперативки. Войдя в кабинет и увидев мужика довольно преклонного возраста, я начал разговор: «Так вот ты какой, уже пенсионер. О чём ты думаешь? Поймали за руку, а ты отпираешься. Что, решил в колонии умереть и не пытаешься хоть как-то смягчить свою участь, чтобы, отбыв пару лет, умереть на свободе? Сидеть-то всё равно придётся. Мне твоего признания не нужно». Можете не поверить, но вору так стало себя жалко, что он заплакал. Через несколько минут он собственноручно написал явку с повинной. В этом случае мне удалось угадать настроение человека и его главную заботу – умереть на свободе.

Как уже говорилось, в феврале 1969 года я дал согласие на аттестацию для присвоения милицейского звания. Всё-таки за звание платили, а мы с Еленой считали копейки, чтобы выжить. Я стал офицером милиции. Кстати, милицейская форма мне шла, была она тогда тёмно-синего цвета, но вскоре её заменили на более современную модель цвета маренго. По-прежнему её авторы не отказались от фуражки, сапог, портупеи и т. п. архаизма XIX века, который даже мешал работе, особенно службам, работающим на улице, и был совершенно ни к чему другим. Но государство продолжало тупо тратить миллионы, шить и тачать то, что годами копилось по домашним кладовкам милиционеров и в конечном счёте оказывалось на помойках.

В то же время работники милиции не имели никаких защитных средств, кроме фильтрующих противогазов, исключительно редко применявшихся на деле. Особенно страдали от этого следователи и оперативники, которым приходилось работать на местах происшествий (при их осмотрах) в ужасных условиях: на пепелищах пожаров, в отравленной, заразной, а порой и с повышенным уровнем радиации среде, таскать гниющие трупы и прочую гадость. А однажды мне пришлось голыми руками чуть ли не заталкивать вывалившиеся кишки в живот парню, который, одурев от водки, швырнул урну в огромную стеклянную витрину магазина «Радуга» на Павлиновке, и огромный осколок стекла рассёк ему живот. Подходя к лежащему на снегу парню – было это зимой, всё было покрыто снежным белым покрывалом, – я вдруг увидел на его животе кучку красных помидоров. Я был поражён этой картинкой и, только подойдя вплотную, понял, что это кишки. Удивительно, но через неделю-другую после операции, сделанной ему врачами, он продолжал пьянствовать.

В стране тогда не существовало даже специальной службы для перевозки трупов. И всё это работникам милиции приходилось делать за грошовые зарплаты. Но люди работали, и, видимо, прав был один из начальников областного УВД – генерал В. И. Цветков, который однажды на совещании на очередные сетования по поводу маленьких окладов сказал: «Вы и ваши работники получаете столько, сколько заслуживаете, в противном случае вы бы здесь не работали».

Что касается необеспеченности работников милиции средствами защиты, то губительность этого обстоятельства подтверждалась повседневной практикой. Примером может служить трагедия, произошедшая с помощником дежурного Приморского РОВД Сергеем Павловичем Выборновым. Этот райотдел размещался на первом этаже здания по проспекту Павлина Виноградова (теперь проспект Троицкий), 96а. В этом же здании находились Октябрьский РОВД и Управление исправительно-трудовых учреждений (колоний).

В один из злосчастных дней 1972 года – а было это 18 августа – я шёл по заднему двору дома № 96а и издалека увидел в нескольких метрах от него открытый канализационный люк и рядом неподвижное тело мужчины. В этот момент из задней двери здания выскочил Сергей Выборнов – его я хорошо знал, так как несколько лет работал в Октябрьском РОВД, – на ходу натягивающий на себя противогаз, и по лесенке буквально нырнул в колодец. Сразу после этого я увидел, как набежавшие люди с помощью верёвки вытаскивают из колодца ещё одно неподвижное тело и начинают кричать. Оказывается, Сергей успел обвязать верёвкой второго мужчину и тут же потерял сознание. Дело в том, что в колодце скопился сероводород, а один из двух сантехников, не проверив уровень загазованности, полез в него и тут же отключился, но его каким-то образом вызволил второй сантехник, а сам при этом отравился газом, его-то и спас Выборнов. На моих глазах Сергея пытался вытащить случайно оказавшийся здесь комендант здания УВД Валентин Кузаков, но, несмотря на то, что он был в фильтрующем противогазе, тут же выскочил из колодца, не успев опуститься в него с головой. Сергея пытались спасти приехавшие по вызову пожарные в изолирующих противогазах, но уже было поздно, хотя прибывший врач скорой помощи прямо на столе в дежурной части отдела вскрыл ему грудную клетку и делал прямой массаж сердца. Спасти Сергея Выборнова не удалось. Он остался бы жить, если бы в райотделе был хотя бы один изолирующий противогаз. Вскоре улицу Народную в Архангельске переименовали в улицу Выборнова.

Кстати, отсутствие средств защиты вредило не только непосредственно работникам, но нередко являлось причиной их отказа от проведения следственных действий, а это уже напрямую сказывалось на качестве работы по раскрытию преступлений.

На третьем-четвёртом году работы следователем я почувствовал себя профессионалом. Уже не я, а у меня спрашивали, что и как. Сложился свой стиль работы. Так или иначе, но по количеству и качеству расследованных дел я опережал многих своих коллег, меня стали замечать, присвоили звание лучшего следователя области (естественно, среди милицейских следователей), моя фотография оказалась на районной Доске почёта. А на торжественном собрании в честь Дня советской милиции Северный русский народный хор в мою честь исполнил народную песню (названия не помню). Мы с Еленой сидели в первых рядах, и мне было хорошо видно, в какие грязные и помятые костюмы были одеты участники хора. Это очень неприятно поразило, и с тех пор я не мог заставить себя побывать хотя бы на одном концерте этого прославленного песенного коллектива. Увы.

10 ноября 1970 года (День советской милиции) в газете «Правда Севера» впервые была опубликована моя фотография как работника милиции. 18 ноября 1972 года в этой же газете снова появилась моя фотография и большая статья о моей служебной работе, в которой, среди прочего, упоминалась раскрытая мной кража в облвендиспансере и то, что моя фотография размещена на Доске почёта Октябрьского района города Архангельска. В предисловии к книжке «Служба такая…», изданной в 1973 году, начальник областного УВД В. И. Цветков упомянул мою фамилию среди работников милиции, достигших успеха. Таким образом, я стал известным человеком в милицейской среде.

В 1973 году мне предложили занять должность начальника следственного отделения вместо перешедшего в УВД Виктора Тимофеевича Камышева. Работать с коллегами было легко. Я знал подчинённых, они знали меня, знали и в прокуратуре, куда приходилось обращаться за санкциями – то на арест, то на обыск, то на продление процессуального срока. С одним из следователей прокуратуры – Юрием Тимофеевичем Лебедевым – даже сложились приятельские отношения. Конечно, доставляли неприятности нарушения сроков расследования, ошибки следствия, которые время от времени допускали мои подчинённые, в основном из числа молодых, недавних выпускников вузов. Одни быстро осваивались, учились практике, другие были совершенно профессионально непригодны. Всё-таки труд следователя очень специфичен, и далеко не каждый по своему уму и складу характера может этим заниматься. Ни материальных, ни иных стимулов для работы не было. Даже потолок в звании ограничивался для следователя старшим лейтенантом. Текучка кадров была страшная. Одни уходили, другие приходили, но костяк из четырёх-пяти человек был стабилен, и только благодаря этому функция следствия, хоть и со скрипом, но исполнялась.

Должность начальника следственного отделения была для меня знаменательна тем, что я впервые оказался в роли начальника, впервые у меня появились подчинённые, впервые я реально осознал, насколько разными бывают люди по отношению к своим обязанностям: от людей с чувством повышенной ответственности за порученное дело до таких, как одна из молодых следователей, которую в любое время дня можно было видеть возящейся с бумагами, но при проверке материалов уголовных дел всегда обнаруживался полный ноль, полное бездействие; и это при постоянном контроле за ней, при постоянной помощи ей в работе.

Для подчинённых мне следователей некоторые мои требования оказались весьма неожиданными. Например, поручая новый материал для расследования, я одновременно в письменном виде указывал даты обязательных мне докладов о выполнении следственных действий, об избрании меры пресечения и другое и держал эти сроки под жёстким контролем. Некоторые следователи мои требования расценивали как посягательство на их следственную независимость и свободу, но со временем признавали необходимость такого контроля.

В какой-то мере шокирующими даже для кадровиков оказались некоторые мои формулировки в аттестациях своих сотрудников. Например, одному из опытных следователей я записал в аттестации о качественном расследовании им уголовных дел, но отметил, что для его работы характерна штурмовщина, имея в виду, что он из отведённых законом на расследование двух месяцев мог львиную долю этого времени ничего не предпринимать, а за оставшуюся неделю, сидя день и ночь над материалом, успешно завершить дело. В аттестации другого следователя я отметил его болезненность, из-за которой он большую часть времени находился на больничных листках. Согласитесь, что аттестация для того и делается, чтобы охарактеризовать работу конкретного сотрудника. Но, тем не менее, констатация подобных особенностей в работе для многих почему-то оказалась неприемлемой. Все привыкли, что в аттестациях либо только хвалят, если нужно работника продвинуть по службе или наградить, либо, наоборот, – обливают грязью, если нужно наказать. При этом никого не смущало, что за несколько месяцев до аттестации этого работника вовсю расхваливали.

На этой должности меня сменил Николай Фёдорович Кичин, высокий стройный подполковник, бывший начальник Приморского райотдела милиции, которого уволили с этой должности из-за бандита, нападавшего на инкассаторов. Бандитом оказался один из работников этого отдела. Через год после увольнения Кичина восстановили на службе в органах внутренних дел и назначили вместо меня начальником следственного отделения Октябрьского РОВД.

Несмотря на свой моложавый вид, Кичин был фронтовиком, прошёл войну, имел награды. Был он с юмором, форму носил с форсом, пользовался популярностью у женщин.

Во время приёма-сдачи документов я случайно увидел у него несколько заграничных цветных альбомов с порнухой. Фотографии были настолько откровенными, что, несмотря на свой милицейский опыт, я впервые видел такое и просто был ошарашен, потому что никогда до этого подумать даже не мог, что найдутся люди, которые будут фотографироваться таким образом, и найдутся типографии, которые могут такое напечатать. Времена были советские, мораль была соответствующая, подобной «литературы» не было вообще, телевидение было целомудренным, и народ не был развращён, как сейчас. Секс в стране, конечно, был (несмотря на шуточное заявление одной из участниц теледебатов в 90-е годы с Америкой, что «в СССР секса нет»), но никоим образом не афишировался, существовало табу на эту тему на телевидении и в других СМИ. А теперь дети с пелёнок не только знают, что это такое, но и постоянно видят сам процесс на экранах кино и телевидения. О каком тут воспитании чувств и нравов можно говорить!

В феврале 2013 года Н. Ф. Кичина не стало.

В 1974 году мне предложили должность, не связанную со следствием, и мне было по-настоящему жаль расставаться с уже привычной работой, словно было предчувствие, что я никогда к следствию не вернусь. Ведь с 1968 года моя жизнь была полностью погружена в эту сферу деятельности.

Конечно, мы с Еленой старались не отставать от культурной жизни города, посещали музеи и выставки, ходили на концерты и спектакли, но этого было мало. Основным развлечением оставалось кино. Телевидение тогда было очень политизированным, развлекательных программ показывали мало, хороших фильмов недостаточно, сериалов практически не было, а если и были (например, «Семнадцать мгновений весны» Татьяны Лиозновой), то настоящие шедевры, а не мыльные оперы.

Мы находили время для летних вылазок в лес по грибы и ягоды, брали с собой Иришку с трёх лет, которая однажды испытала на себе коварство болота. Переходили мы по бревну, казалось, небольшую лужицу, поросшую травкой и цветами. Иришке захотелось пройти не по бревну, а рядом по травке, она ступила на зелёный коврик и моментально оказалась по грудь в трясине. Я шёл следом и тут же подхватил её, она не успела даже испугаться. Всё обошлось, только переодели Иришку в сухое из того, что было из одежды с собой.

Грибных мест мы ещё не знали, походы наши сводились в основном к лесным прогулкам, но на ягодные места с черникой и голубикой мы натыкались не раз, особенно за болотом у станции Брусеница. Туда можно было попасть по полуразрушенным мосткам длиной метров двести, которые через болото когда-то проложили военные для своих нужд.

В лес у станции Брусеница мы ездили на поезде по моей инициативе, потому что я в других лесных местах, кроме этого участка, в то время не бывал. А впервые здесь оказался в сентябре 1968 года, через месяц-полтора после своего приезда для работы в Архангельск. Елена с новорождённой Иришкой были ещё в Астрадамовке, а я, наслушавшись сослуживцев о грибах и ягодах, решил и сам побывать в лесу. Тогда в Архангельске был так называемый грибной поезд, который около семи часов утра отправлялся до станции Обозерская. Отправился в лес на этом поезде и я. Вышел на станции Брусеница, потому что она была чуть ли не первой после Архангельска и вид из окна вагона мне понравился. Как оказалось, вышел я один, остальные поехали дальше, но это меня не смутило, и я, не задерживаясь, прямо от станции через пути пошёл в лес.

В грибах я совершенно не разбирался, да их в этом месте почти и не было. Изредка попадались худосочные моховики да ещё какие-то поганки (названия грибов я выяснил дома у соседки), которые я тоже бросал в пакет, если они выглядели красиво.

Минут через двадцать-тридцать обнаружилось, что станции не видно, но изредка слышался какой-то шум с её стороны. Решил больше не отдаляться, но через некоторое время не стало слышно и шума. Вдруг я понял, что не знаю, куда идти. Вокруг на огромное расстояние простиралось болото и росли редкие сосенки. Небо серое, ни одного просвета. Я бросился в одну сторону, потом в противоположную, но вокруг было всё то же болото. И так часа два-три попыток выбраться из этого леса. Я запаниковал. Но всё же хватило ума остановиться и слушать – вдруг где-то кто-то крикнет или загудит паровоз. И буквально минут через десять послышался длинный гудок тепловоза, далеко-далеко. Слава богу, в то время у меня ещё практически не был нарушен слух. С тех пор в лес без компаса и схемы местности – ни ногой, никогда.

На третьем или четвёртом году моей работы следователем к нам в отделение пришёл молодой специалист Володя Паневник, и его закрепили за мной в качестве подшефного. Мы работали в одном кабинете, он занял место А. В. Решетовой, которая стала начальником паспортного отделения.

Паневник был воспитанником детского дома, по жизни был наивен и доверял людям, поэтому нередко становился жертвой наглого обмана со стороны преступников. Помню, как он повёз на обыск женщину, главбуха большого предприятия, подозреваемую в хищении крупных сумм денег. По оперативным данным, дома она хранила чёрную бухгалтерию. По дороге домой на обыск в милицейской машине она симулировала сердечный приступ и потерю сознания. Вместо того чтобы плеснуть ей в лицо водой – её реакция сразу бы выявила симуляцию, – Паневник вызвал машину скорой помощи, врачи которой забрали её в больницу, откуда в тот же день она сбежала и, естественно, перепрятала все бумаги.

С Паневником мы стали друзьями на годы, пока он не женился и не уехал продолжать службу в Нарьян-Мар.

Сам город Архангельск, несмотря на романтическую славу, при ближайшем рассмотрении оказался заурядной большой деревней, где почти все всех знали, где нельзя было пройти по улице, не наткнувшись на знакомого, тем более при моей работе следователем.

Лично у меня с самим городом сложились довольно-таки непростые отношения. С одной стороны, до сих пор не изжитое детское восприятие Севера после прочтения книги В. Каверина «Два капитана» как чего-то далёкого, неведомого, романтичного, связанного с освоением Арктики, а с другой стороны, – реалии, увиденные в первые же дни пребывания в Архангельске, среди которых живу вот уже пятый десяток лет. Дискомфортность города, его малая приспособленность к людским потребностям трудиться, отдохнуть, прогуляться; ощущение того, что улицы и прочие места предназначены только для того, чтобы перебежать из одного здания в другое, – всё это создает атмосферу неприятия. Даже в центре города некоторые улицы, хоть и имеют названия, улицами не являются: там нет дорог, нет тротуаров, даже деревянных (например, ул. Выучейского), там сваленные деревья, огромные лужи, кучи мусора, заросли ивняка. Зайти во многие дворы совершенно невозможно, не рискуя поломать себе ноги или, самое малое, испортить настроение. Город, кроме самой центральной части, практически не убирается и не чистится.

Такое ощущение, что многочисленные градоначальники, независимо от того, как их именовали в разные отрезки времени, никогда не бывали в цивилизованных, да просто в других городах России, и не имеют представления о том, как должен выглядеть город хотя бы по минимуму. Были это временщики, почему-то уверенные, что они не будут в дальнейшем жить в этом городе. Большая их часть ничего не делала, но были и такие, которые сознательно губили город, грабили городскую казну, уничтожили трамвай и троллейбус (самые экономичные и экологически чистые транспортные средства), не берегли памятники культуры и истории. Все они не были способны понять и оценить фишки, которые плыли им в руки. Почему бы, например, тот злосчастный деревянный «небоскрёб» Сутягина, вошедший в книгу чудес России, не выкупить было у несостоятельного владельца-строи-теля, а миллионы, потраченные на уничтожение этого дома, использовать для его достройки и противопожарной защиты? Вот была бы туристическая фишка! А то ведь приезжему гостю и показать-то на улицах города нечего. Слава богу, хоть в последние годы появились замечательные скульптурные работы Сюхина на Чумбаровке.

А как можно было бы обыграть – в целях популяризации города – сенсационный вывод некоего Гастона Жоржеля, приведённого в написанной им книге «Ритмы в истории», о том, что центр современной белой цивилизации (арийской) находится в Архангельской области и именно на месте расположения нынешнего Архангельска!

Да, бессильным перед сановным архангельским жульём оказался и сам небесный покровитель Архангельска – архангел Михаил.

Кроме пустой болтовни о «любимом» городе ничего практически не делается для сохранения его самобытности. Где камнерезное производство? Порушили! А это могло быть брендом Архангельской области! Ведь большая часть недр области – это гипс и ангидрит – прекрасные материалы для резки камня. На ладан дышит косторезное дело в Холмогорах. Всё меньше остаётся того, чем бы можно было похвастаться перед гостями города.

Да простят меня архангелогородцы, для которых Архангельск – это родина, которую положено любить, как родную мать, независимо от того, красива она или нет, добра или не очень. Но не смог я полюбить город, потерявший своё лицо, в котором некоторые улицы похожи на пустыри, где есть люди, которые выбрасывают домашний мусор в окна под ноги прохожим, где многие «тротуары» расположены ниже дорог и так называемых «газонов» (которых нет) и поэтому заливаются дождями и заполняются грязью так, что человеку не пройти без бродней; где во дворах и на улицах во все времена года присутствуют продукты жизнедеятельности собак и людей, что вызывает рвотный рефлекс, особенно весной, когда всё это выплывает из-под снега; где годами не подметаются улицы, а редкие дворники считают своим долгом сметать мусор в канализационные люки; где на улицах, даже в центре, не стригутся зелёные участки и на них вольно произрастает чертополох выше человеческого роста; где впервые приезжающие в город люди, всматриваясь через окна вагонов в городские улицы, прежде всего натыкаются на мерзкие, годами не убираемые кучи мусора. Вдобавок горожан шокировала весть о том, что бродячие собаки насмерть загрызли восьмилетнего ребёнка, как в каких-то джунглях! И это в городе XXI века!

Забегая вперёд, должен сказать, что в последние годы, благодаря частному капиталу и федеральным деньгам в городе появились современные дома – в которых, как правило, размещаются торговые центры, – застраиваемые хаотично и разностильно, поставлено несколько памятников и заасфальтированы многие улицы[1]1
  В том числе и вышеупомянутая улица Выучейского.


[Закрыть] (слава богу!). Но за все годы проживания в Архангельске только один раз я ощутил себя в городе, в котором чисто и в котором приятно быть. Это был 1984 год. Архангельск отмечал своё 400-летие. Значит, если захотеть, можно хотя бы подмести весь город, а не только его центр, хотя, конечно, этого мало, чтобы архангелогородцы не уезжали из города и чтобы город не пустел.

Вот написал эти строки, а дня через два после этого прочитал книгу «Автобиография аферистки (меня разыскивает ФБР)» Ольги Сагарёвой о её мытарствах в Америке. Меня потрясли строки о том, что её удивили кучи мусора у домов в Южном Бронксе на Манхэттене, а гид ей пояснил, что эти кучи образовались от мусора, который бедные бросают из окон всех этажей прямо вниз на улицу. Далее Сагарёва пишет: «…у нас (в России. – Прим, авт.) бедность всегда была культурной. Как бы беден ты ни был, ты не будешь бросать мусор из окна». Бедная Сагарёва! Она просто не бывала в Архангельске, в противном случае она такого бы не написала.

Архангельск – город, вся чиновничья власть которого настроена против, во всяком случае, против меня. Что бы я ни начинал, всегда приходилось преодолевать (думаю, не только мне) серьёзное сопротивление. Например, пытался арендовать у мэрии комнату для своей частной юридической практики – и тут же наткнулся на наглое вымогательство взятки. Решил сделать отдельный выход из квартиры на улицу для устройства адвокатского кабинета – и больше года пришлось обивать порог управления архитектуры мэрии, хотя и проект уже был, и ничто этому разрешению не мешало. Или вот: не успел создать и открыть музей камня «Самоцветы» – тут же Архэнерго решило на мне заработать, установив тариф по электричеству для музея, как промышленному предприятию, а органы культуры до сих пор делают вид, что такого музея (уникального, между прочим) в городе нет.

Очень сложно складывались отношения у меня, как предпринимателя, с налоговой инспекцией, которая сама же стонала от массы формализованных процедур и массы никому не нужных, но ею же придуманных форм бланков на любой чих в отношениях с налогоплательщиками, отбивая у людей желание заниматься предпринимательством. Меня, например, просто убивали случаи получения мной от налоговиков требований об уплате каким-то путём образовавшихся недоимок в размере одной копейки. Да, одной копейки! Я не оговорился! При этом налоговиков не смущало, что своё требование они высылали заказным письмом с уведомлением, что обходилось им не менее чем в полета рублей! И это не считая стоимости рабочего времени, потраченного ими на оформление и отправление такого требования. Есть ли ещё хоть одно государство в мире, которое ради того, чтобы содрать одну копейку со своего гражданина, готово угробить на это сотню рублей, то есть в десять тысяч раз больше?

2 января 1973 года у нас с Еленой родилась вторая дочь – Инна. Это было красивое, как ангелочек, существо с пушистыми волосами и басистым смехом, когда ей делали «козу». В отличие от забот с Иришкой с ней, конечно, было легче благодаря той же Иришке, на которую можно было оставить сестрёнку при острой необходимости. Очень ненадолго сразу после рождения второй дочки к нам на помощь приезжали мама и бабушка Елены из Ульяновска. Помощь эта была кратковременной, а другой не имелось, и заботы о детях, доме и муже, днём и ночью отбывающем на службу, не могли не сказаться на Елене. Она очень похудела, стала нервной, давала о себе знать хроническая усталость. Но нас уже ждали перемены, которые несколько облегчили мою милицейскую жизнь и позволили взять на себя часть повседневных домашних забот.

Весной 1974 года меня неожиданно вызвали на беседу к начальнику областного УВД – генералу Виктору Ивановичу Цветкову. Человеком он был очень строгим, не делал послаблений никому, даже своим заместителям. До этого вызова я видел его несколько раз, в основном на утренних докладах дежурных смен по УВД, в которых я оказывался примерно раз в квартал как следователь, по специальному графику.

Беседа началась с того, что В. И. Цветков предложил мне занять должность начальника отделения боевой и служебной подготовки личного состава органов внутренних дел области. Смутно представляя это отделение в виде какого-то организационно-методического центра в структуре отдела кадров УВД области, тем не менее я без раздумий согласился.

Тут же в беседе выяснив, что я живу в квартире с подселением, Цветков дал указание о выделении мне трёхкомнатной квартиры в только что построенном для УВД доме на Фактории, рядом с конвойной частью. Этот жест начальника был очень щедрым, если учесть, что жилищная проблема для сотрудников милиции существовала. Но уже после переезда я не один раз пожалел, что согласился на это жильё. Ежедневные полуторачасовые поездки на работу, да ещё с Иришкой (в детсад), в один конец в двух переполненных трамваях (с пересадкой) – в автобус залезть было невозможно, – отнимали массу времени и сил, и это не считая погодных неудобств в виде мороза, дождя и других «прелестей». Нередко можно было видеть трамваи с людьми, стоящими на ступеньках и уцепившимися за поручни, а то и забравшимися чуть ли не на крышу сзади вагонов. Плюс к этому квартира оказалась на пятом этаже, без лифта, вода частенько туда не доходила – днём не хватало давления в трубах, – поэтому приходилось вставать ночью, чтобы помыться и пополнить её запас. Порой в доме воды вообще не было; приезжала машина с цистерной, и надо было успевать с работы, чтобы её застать и набрать воды для питья, мытья, стирки, туалета и т. д. Кроме того, квартира была очень холодной, зимой детей приходилось тепло одевать и укрывать двумя одеялами, а иногда приходилось ещё и сверху накидывать мои шинель и шубу-тулуп (была у меня и такая в то время).

Намучились в бытовом плане в этот период мы изрядно, но жили очень дружно.

Передав бумаги и дела по следственному отделению назначенному вместо меня новому начальнику Николаю Фёдоровичу Кичину, бывшему начальнику Приморского райотдела милиции, я со всем рвением взялся за абсолютно новое для меня дело. И хотя с точки зрения организации с этим новым делом я справился, но по своим личностным качествам тяготился этой работой. Её характер требовал моего личного участия в организации и проведении по должностям личного состава учений, сборов, соревнований, как спортивных, так и профессиональных. И самым сложным при этом, конечно, было учить личным примером. Так, если после нескольких тренировок я стал неплохо владеть средствами вооружения, которыми обеспечивались в то время подразделения и органы внутренних дел, то показать личные успехи в беге или в подтягивании на перекладине я не мог, так как по этим видам физической подготовки не дотягивал и до средних показателей. Моё самолюбие не хотело мириться с такой ситуацией. Именно поэтому, наверное, в молодости я предпочитал заниматься классической греблей на байдарке, боксом и некоторое время штангой. Но без ложной скромности надо сказать, что с точки зрения выполнения функций, которые возлагались на отделение, эта служба стала заметной, заняла своё надлежащее место, с ней стали считаться, что, естественно, положительно повлияло на отношение руководителей подразделений всех уровней к вопросам боевой и профессиональной подготовки личного состава.