Текст книги "Записки бывшего милиционера"

Автор книги: Эдуард Скляров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

Город Онега запомнился скоплением чёрных изб, рассечённых улицей с кирпичными домами и также удивил обилием собак и какой-то всеобщей загаженностью. В магазинах пусто, но в торговых точках потребкооперации продавали обои – супердефицит того времени – и даже овчинные полушубки. Но их продавали только тем, кто предварительно сдал не менее 50 килограммов мяса. А где его взять, если ты не охотник? Домашнюю скотину-то держали единицы.

Когда я, вернувшись в Архангельск, поделился с Г. А. Мамонтовым (начальник областной службы медицинских вытрезвителей, которую через несколько лет подчинили отделу ООП) впечатлениями об Онеге, он мне, в свою очередь, рассказал, как вместе с работником политотдела УВД В. В. Барановым, находясь в командировке в Онежском районе, приехал в один из лесопунктов района, где для встречи с ними должны были собрать рабочих лесопункта – фактически же собралось всё население, поскольку визит милицейских начальников в то время для них был невиданной редкостью, – и вошли в помещение с людьми, местный участковый сдуру заорал: «Встать! Смирно! Шапки долой!» Все как один, включая начальника и секретаря парторганизации лесопункта, вскочили, сдёрнули шапки, вытянули руки по швам и на приветствие Мамонтова чуть ли не по-солдатски хором ответили: «Здравствуй-те!» Это, конечно, была отрыжка советского раболепства, и это плохо. Однако в наше время не каждый спешит встать даже при входе президента страны, что иной раз видишь по телевизору.

О работе милиции в Коноше в части, касающейся службы ООП, можно рассказывать часами и в основном о том, как местные милиционеры охраняли и конвоировали арестованных и задержанных. К этому следует добавить, что побеги у них случались чуть ли не каждый месяц и мои командировки в Коношу были обусловлены как раз подобными ЧП. А чтобы иметь представление о том, как здесь охраняли и конвоировали преступников, расскажу об одном из эпизодов.

Так, в один из дней планового прибытия вагонзака дежурный, даже не выяснив количество прибывающих арестованных, как всегда, послал к вокзалу дежурную автомашину ГАЗ-69 («козлик») с одним милиционером. За рулём сидел второй милиционер. Оказалось, что прибыло 14 арестантов, но милиционеров это не смутило. Запихав всех в машину, рассчитанную максимум на 7 человек, включая место водителя, они (16 человек, что достойно книги рекордов Гиннесса) благополучно доехали до райотдела. Здесь всех цепочкой повели в комнату для задержанных. Естественно, цепочка растянулась, по крайней мере, метров на пятнадцать, чем и воспользовался один из арестантов, находящийся в середине цепочки. Он просто по пути шагнул в незапертую дверь туалета и прикрыл её за собой, а как только замыкающий цепочку милиционер протопал мимо, спокойно покинул здание райотдела и скрылся.

Утром следующего дня по сообщении о побеге я уже был в райотделе, пересмотрел расстановку сил и средств по поимке беглеца, заставил выставить дополнительные наряды, и буквально через несколько часов он был задержан, причём так же смешно, как и сбежал. В доме, где была организована засада (наряд которой даже не удосужился предварительно осмотреть дом), преступник спрятался в шкафу, но несколько часов такого сидения оказались столь мучительными, что он предпочёл выйти из шкафа и сдаться. И такая «доблестная» работа в райотделе была системой, которую несколько лет невозможно было сломать, потому что руководство УВД наказывало местных начальников очень редко, исходя из того, что, если наказывать за все безобразия по всем линиям работы отделов милиции, то каждый милицейский начальник постоянно имел бы десятки взысканий. Да, это ненормально. Но следует заметить, что имели место и объективные причины, когда начальники банально вынуждены были нарушать установленные требования.

Пинежский район с первого посещения запал мне в душу, прежде всего красотой природы. Поэтому здесь я побывал несколько раз и в частном порядке. Проехал район вдоль и поперёк на автомашине, а на вертолёте облетел многие его спелеологические достопримечательности. Видел поросшие хвойными лесами горы, их крутые белоснежные гипсовые склоны, глубочайшие карстовые провалы, бродил среди ажурных, причудливых по формам гипсовых и ангидритовых камней. Каждый такой образец как украшение в виде некой абстрактной фигуры можно поставить на стол в квартире или холле солидного офиса, не говоря уж о минералогических музеях.

Побывал я и на знаменитой Красной Горке (несколько домиков на горе), расположенной недалеко от посёлка Пинега. Здесь в полуразвалившемся монастырском здании, окружённом безобразными хозпостройками, располагался женский психоневрологический интернат. Недалеко находился такой же, но мужской интернат, из которого на женский постоянно совершались «набеги». Как следствие в течение года население женского интерната увеличивалось. Правда, далеко не все новорождённые выживали. И, как нам рассказал сопровождавший нас участковый, в интернате вечно путались в численности больных и в их именах и фамилиях.

В первый же свой приезд в Пинежский район – а это было в феврале 1984 года – мне удалось побывать и в Верколе, на родине Ф. Абрамова, умершего в 1980 году. Был и на другой стороне реки Пинеги, где находился Веркольский монастырь, а в нём – школа-интернат для детей младших классов. На всю эту школу было два учителя: Александр Борисович Степанов (он же директор) и его жена.

Степанов очень гостеприимный, доброжелательный человек. Показал учебные классы, мастерские с очень богатым набором оборудования, с дерево– и металлообрабатывающими станками. К тому же он оказался мастером на все руки и умел делать из различных материалов массу интересных и забавных штучек. Он много знал, много видел и много рассказывал.

Так получилось, что со Степановым мы стали хорошими приятелями. А началось с того, что однажды он, будучи в Архангельске у сына, пришёл ко мне в гости: мы посидели за столом, поговорили обо всём на свете. Дружба длилась более 15 лет. Я даже ездил к нему на охоту в частном порядке, а он заходил ко мне, когда бывал в Архангельске, и иногда приезжал на празднование моего дня рождения.

Где-то в конце 90-х годов с его сыном случилась беда: попал в дорожную аварию, стал инвалидом 1-й группы и вскоре умер. Всё это не могло не сказаться на Степанове, он замкнулся, перестал приезжать в Архангельск, а вскоре, кажется, уехал на родину, в Донбасс.

Центр Пинежского района – поселок Карпогоры, а посёлок Пинега, который и дал название району, в царское время был уездным городом. Мне часто приходилось бывать в Пинеге, и посёлок мне всегда нравился какой-то своей ухоженностью и доброжелательностью жителей. Любопытно было читать в газете «Архангельские губернские ведомости» за 1889 год – несколько номеров газеты хранятся у меня, – что на весь 1889 год по городу Пинеге были запланированы муниципальные доходы и соответственно расходы на сумму в 4022 рубля 70 копеек.

Запомнился случай по одной из командировок в этот район, когда мы отрабатывали район бригадой, поставив задачей проверку работы участковых инспекторов на их участках и помощь им в решении проблемы со служебными помещениями и их оборудованием.

При возвращении из командировки в Архангельск через посёлок Сия в 10–15 километрах от него обнаружили настоящий массовый разбой. На дороге не было ни одной машины-лесовоза, в которой бы не было незарегистрированного ружья, и каждый второй водитель – пьяный. Прямо из кабин автомашин водители вели пальбу по любой птице, сидящей на ветке дерева вдоль дороги, и это не говоря уж о массовом браконьерстве, на котором мы задержали даже бывшего секретаря Пинежского райкома партии. А за распитием спиртного прямо на дороге обнаружили завотдела райкома партии и двух руководителей крупнейших районных предприятий. На всех без исключения – и простых рабочих тоже – составили административные протоколы. Приехав в посёлок Сия, мы встретились с местным начальством, которое обрушило на нас кучу упрёков за то, что мы на дороге проверяли лесовозы и изымали у водителей ружья, составляли протоколы, в том числе и за управление транспортом в пьяном состоянии, и за езду без госномеров. Многие из водил, узнав по радиосвязи о наших проверках на дороге, попрятались с машинами в лесу, и в результате работа лесопункта в этот день оказалась парализованной. Пришлось и с начальством провести профилактическую беседу.

Особого описания заслуживает Ненецкий автономный округ с его полярной экзотикой. Туда я летал много раз.

Мне удалось побывать в различных частях Ненецкой тундры: от Нельминого Носа и Голодной Губы до Варандея, Амдермы и Усть-Кары, и всюду было что-то такое, чего не было в другом месте. Чего стоит один вид посёлка Три Бугра, который мы обнаружили на большом расстоянии по каким-то блестящим на солнце сооружениям. Оказалось, в посёлке крыши многих домов, а порой и мелкие строения сделаны из металлических обшивок ракет, ступени которых время от времени падают на головы жителей. Причем люди наловчились так быстро «прихватизировать» небесные железяки, что прилетающим на вертолётах военным, как правило, приходилось ограничиваться осмотром уже пустого места их падения.

Здесь же, в Трёх Буграх, мы видели, как механик партии геофизиков, который на день нашего приезда оказался самым главным здесь начальником, длинным шестом гонял ворон и чаек с крыши дома, в котором он жил. Оказывается, рабочие из его партии в отместку за его строгости привязали кусок старого сала к печной трубе. В результате вечно голодные вороны и чайки, тучей слетевшиеся на сало, устроили такой ор и бедлам, что взвыл весь посёлок.

В этот же приезд удалось из Нарьян-Мара слетать на вертолёте в тундру, в Варандей, в окрестностях которого располагались два склада взрывчатых материалов (ВМ), подконтрольных милиции как объекты разрешительной системы. Варандей состоял из двух частей: старой – в виде хаотичного скопления нескольких почерневших, полуразвалившихся изб – и нового посёлка геологов, состоящего из балков и «бочек» на сваях. Обе части Варандея были завалены отслужившей и только что поступившей автомототракторной техникой, пустой бочкотарой; везде мусор и грязь. Но тундра за посёлком, хоть и изрезанная шрамами гусеничной техники, всё еще была прекрасной и яркой. Стоял сентябрь, и огромные косяки лебедей, гусей и ещё каких-то более мелких птиц тянулись к югу.

Удивило, что поверхности моря и берега были чуть ли не на одном уровне, сразу даже не понять, где кончается море и начинается берег. Особенно это впечатление усиливалось при негустом тумане, а при густом, естественно, вообще ничего не было видно.

При этом реющие почти на одном месте огромные птицы – альбатросы – не обращали на нас внимания, хотя некоторые из них находились от нас на расстоянии вытянутой руки.

Здесь, в Варандее, на складе ВМ В. Войтко, работник отдела ООП, чуть не пострадал от бросившейся на него огромной овчарки, и он от неожиданности ничего лучше не придумал, как бежать от неё, да хорошо, что в нашу сторону. Я кинулся им навстречу – и собака остановилась. Кстати, это не первый такой случай в моей жизни. Ещё в ту пору, когда я с Соломоном Кевлишвили работал на сенокосе в горах Сагареджойского района Грузии, однажды на нас неожиданно бросилась чабанская кавказская овчарка, а я – ей навстречу. Не знаю почему, но думаю, из-за моей «наглости» собака остановилась, и мы мирно разошлись. Надо сказать, что я с детства дружу с собаками. Их у меня перебывало немалое количество. Может быть, они чувствуют моё расположение к ним и поэтому стараются не конфликтовать со мной?

В посёлке Красное, застроенном ровными рядами деревянных домов, специально сооружённых для кочевых ненцев с целью склонения их к оседлой жизни, мы увидели грязь, кучи мусора, разбросанные по дворам и улицам нарты, шкуры, оленьи черепа и тому подобное. Людей мало, большинство – в тундре. Сплошная пьянка, на улице ни одного трезвого человека. И это несмотря на то, что спиртное продаётся только по субботам в течение всего-то двух часов. Денег у всех много, а потребности минимальные, вот и закупают спиртное ящиками, а когда его нет или не продают, коробками скупают одеколон.

Сентябрьская Амдерма 1982 года, когда я туда попал впервые, предстала перед нами небольшим посёлком, застроенным двух-и трёхэтажными домами, с залитыми водой и жидкой грязью улицами, с тринадцатью тысячами жителей, половина из которых – военные. Сюда можно было добраться по воде катером, который доставлял людей с борта морского судна, стоящего в отдалении на рейде из-за отсутствия нужной глубины у берега. Но в основном добирались по воздуху. В Амдерме пассажирские самолёты использовали военную посадочную полосу, которую от берега отсыпали прямо в море.

Мой приезд в Амдерму был обусловлен необходимостью проверки складов ВМ и работы участкового. В этот приезд я познакомился и с геологами-практиками, с теми, кто непосредственно работает в поле, ищет и добывает минералы.

Геологи занимались флюоритом в 8–10 километрах от посёлка. Они жили в балках, а поодаль (в нескольких километрах) располагался карьер. Партию возглавлял ленинградец Виктор Лукьянович Карпенко, с которым мы познакомились и впоследствии стали приятелями. Породу с флюоритом они взрывали, а поэтому им нужен был склад взрывматериалов, который является объектом разрешительной системы. В первый приезд, когда мы явились с проверкой, особых замечаний по складу не было, если бы не сторож, вооружённый в дневное время только ракетницей. Увидев нас, он с перепуга или от неожиданности нажал на спусковой крючок сигнальной ракеты и насквозь прострелил себе ладонь. Пришлось срочно перевязать ему руку и отправить в посёлок.

Карпенко, зная мое пристрастие к камням, нередко вручал мне различные образцы минералов: флюорита, кварца, пирита. А его работники, будучи транзитом в Архангельске, нередко привозили от него камни прямо ко мне домой. К сожалению, я так и не успел побывать у Карпенко в Ленинграде, хотя он настойчиво приглашал меня к себе в гости. Через несколько лет Виктор умер дома в результате инфаркта.

Местность, окружающая Амдерму, представляла собой нагромождение сопок и скальных возвышений. Всё покрыто мхом и прочей тундровой растительностью. Передвижение за посёлком возможно было только на гусеничном транспорте. Вокруг посёлка и в нём самом высятся горы пустых железных бочек из-под ГСМ, которые ежегодно в навигацию завозят в огромных количествах, но порожнюю тару ещё никогда на Большую землю не вывозили.

Захламлена железом и прилегающая к посёлку местность, везде следы деятельности различных изыскателей: геологов, геофизиков, нефтяников и т. п.

В Амдерме штатно числится поселковое отделение милиции, которое почти всегда состоит из одного начальника. Редко и на непродолжительное время, чаще из-за проблем с жильём, в отделении появляется то инспектор уголовного розыска, то участковый инспектор милиции.

В мои первые посещения посёлка начальником отделения был некто Чермошенцев, который, к сожалению, быстро попал под влияние местной «аристократии» (начальник аэропорта, начальник торгбазы от Морторгтранса и ещё несколько военных начальников), что, конечно, не шло на пользу в решении милицейских задач. Более того, вместе с Чермошенцевым явившись в столовую на ужин, я вдруг оказался в одной компании со всей этой «аристократией» в отдельном закутке, называемом «кабинетом», за столом, обильно уставленным бутылками со спиртным. Познакомившись со всеми «за ручку», я отказался пить спиртное и пытался за столом учинить деловой разговор – раз уж все «влиятельные люди» тут собрались – о проблемах общественного порядка и борьбе с пьянством в посёлке, о работе милиции, чем сильно их ошарашил, так как они не ожидали такого поворота событий и вскоре один за другим под различными предлогами начали исчезать, оставив нас с Чермошенцевым за столом вдвоём.

На другой день Чермошенцев затащил меня в магазин-склад, куда простым смертным вход был заказан, о чём я узнал уже впоследствии. В магазине на полках рядами высился самый различный дефицитный товар, которого в обычных магазинах не было (в магазинах в то время вообще было пусто), а в углу стоял прилавок с кассой. Мне предложили купить что-нибудь, и, естественно, я не преминул это сделать, но поскольку свободных денег у меня не было, я ограничился очень модными ботиночками из замши для Елены за 30 рублей (такие были тогда цены). Об этой покупке мне потом – через несколько месяцев – пришлось не раз пожалеть. Оказалось, начальник этих складов и этого магазина проворовался, и все, кто когда-либо отоваривался в том магазине, в том числе и я, допрашивались в качестве свидетелей. Моя «преступная» причастность к этому магазину была смягчена тем, что за неделю до меня там по поручению Вдовина, без огласки, побывал Туробов (начальник секретариата УВД) вместе с супругой Вдовина, которые прикупили товаров на довольно крупную сумму.

Побывал я в 1984 году на Новой Земле, южный остров которой очень похож на амдерминский горный рельеф, только горы покруче да каньоны поглубже. Мне очень повезло тогда с погодой. Хотя было начало сентября, день выдался прекрасный, солнечный, и остров предстал во всей осенней красе. Летели на самолёте мы низко, и были прекрасно видны очень высокий крутой, почти отвесный, берег и белые гребни волн Карского моря, бьющиеся о береговые скалы, и два посёлка: Белушья Губа и Рогачёво. В последнем находился аэропорт. До того, как мы приземлились, я успел разглядеть, по крайней мере, три «сигары» разбитых военных «Тушек», обломки которых навечно разбросаны в скалах острова.

На Новой Земле я был всего три дня, так как целью приезда была проверка и участие в принятии в эксплуатацию склада взрывматериалов, принадлежащего геологической партии «Моргеология». Партию эту возглавлял Владимир Васильевич Тушев, с которым я познакомился ещё в Архангельске. Так получилось, что я был единственным в Архангельске его знакомым, а поэтому он обратился ко мне, когда у него возникли проблемы с собакой – огромным черным ньюфаундлендом, – которого отказались разместить в гостинице. Кстати, эту собаку Тушев брал с собой на Новую Землю, и в один из приездов она почему-то выпрыгнула из вездехода и убежала в тундру. Так ньюфаундленд и пропал, как его ни искали, найти не смогли. Сам Тушев был ленинградцем, и года через два, будучи со старшей дочерью Ириной в Ленинграде, я вынужден был напроситься к нему на ночлег, так как устроиться в гостиницу в частном порядке в то время было невозможно. Мы стали почти друзьями и бывали друг у друга во время взаимных приездов. В последующем он через год ездил на зимовку в Антарктиду и однажды привёз оттуда кусок окаменелого дерева для моей коллекции минералов.

Поездка по острову на вездеходе на склад, находящийся в 60 километрах от Рогачёва, была незабываемой. Как в кино, неожиданно для себя видел бегающих по тундре песцов, кучи оленьих скелетов, оставшихся от замёрзшего в одну из суровых зим оленьего стада. Но больше всего удивили огромные полярные совы, которые сидели на макушках всех без исключения столбов, воткнутых в металлические бочки с камнями, расставленные метров через 50 друг от друга вдоль всей дороги, которой, по сути, как таковой и не было. Столбы позволяли зимой, когда всё заметено снегом, узнавать направление движения к различным объектам, в основном военным. При подъезде вездехода к очередному столбу сидящая на нем сова расправляла крылья и тяжело взлетала над ним. Стоило машине проехать столб, как сова тут же опускалась на его макушку – и так всю дорогу: одна сова взлетала, другая в это время усаживалась на столб.

Все три дня, на удивление местных жителей, погода была солнечной, хотя довольно прохладной, но обычно в это время остров уже покрыт снегом. Вечером накануне отъезда геологи пригласили меня на ужин, угощали гольцом, которого они здесь добывают бочками. До сих пор жалею, что не ослушался категорического запрета на фотосъёмку, о чём меня предупредили еще в аэропорту после приземления. Фотоаппарат у меня был с собой, но, несмотря на потрясающие пейзажные картины, открывавшиеся моим глазам, я так и не посмел его достать. А ведь какой потрясающий мог получиться снимок с сидящими на столбах вдоль дороги совами!

А вот до легендарного Пустозерска, вернее, до его остатков, мне добраться так и не привелось, хотя однажды, в августе 1986 года, был на пути к нему. К сожалению, проводник попался неважный, плохо знающий дорогу по протокам Печоры. Но основные причины были другие: во-первых, заглох мотор, и остаток дня и всю ночь пришлось с ним возиться, а утром стало понятно, что пора возвращаться, так как выходные дни закончились; во-вторых, взяли мало бензина, всего две канистры, одну из которых сожгли, не доехав до цели, а оставшихся 20 литров бензина при любом раскладе не хватило бы, чтобы дойти до Пустозерска и ещё вернуться в Нарьян-Мар. А так хотелось побывать в этих святых местах!

Но зато посчастливилось мне побывать на Соловецких островах.

Конечно, посещение Соловков явилось одной из ярких страниц моей жизни. Удивительны острова не только своим историческим значением и географической особенностью, но прежде всего какой-то не осязаемой явно органами чувств атмосферой, в которую погружаешься, попадая туда. Осматривая достопримечательности, постоянно ловишь себя на том, что то и дело перед глазами, как бы помимо твоей воли, одна за другой встают картины прошлого: то толпа монахов вокруг огромных камней, из которых сооружались стены крепости, то плач и стенания узников специального лагеря особого назначения (СЛОН), по сути, концентрационного лагеря, предназначенного для умерщвления неугодных людей.

Соловки в 1981 году, когда я там побывал впервые, – это совершенно не то, что есть сейчас. Тогда поражали страшная запущенность, разруха, огромное количество различных контор и организаций – в том числе по ремонту транспортной техники – на территории Кремля. Но больше всего поразила огромная звезда на куполе самой высокой башни, сохранившаяся еще с 1936 года, когда на Соловках размещался СЛОН.

Конечно, я постарался в этих местах увидеть как можно больше, хотя понимал, что всё увидеть невозможно за несколько дней, в течение которых я прежде всего должен решить милицейские вопросы. С помощью местного участкового инспектора Юрия Васильевича Бурмакова – отличного работника в первые годы, а впоследствии возомнившего себя чуть ли не наместником центральной власти – я посетил ботанический сад (где никаких цитрусовых, вопреки досужим рассказам, не было), в Савватьеве (где увидел полуразрушенное после пожара здание школы юнг), поднялся на Красную горку, откуда любовался освещённым солнцем карельским городом Кемь, расположенным за проливом в 50–60 километрах; позабавился игрой ручной вороны с кошкой, устроивших целый спектакль как будто для нас; своими руками потрогал сооружённый французами ещё в 1860 году, отлично сохранившийся, но переделанный в советское время под электричество маяк. Ранее там был фонарь на масле. Маяк размещён на куполе Вознесенской церкви, и в настоящее время она является единственной в мире действующей церковью-маяком. На лодке я пытался пройти по одному из рукотворных каналов, но так и не смог его преодолеть из-за встречного сильного ветра.

Большое впечатление произвёл Большой Заяцкий остров, куда мы с Бурмаковым добрались на моторке. При подходе к острову удивил его белый цвет. Оказалось, он покрыт сплошным ковром грибов-волнушек. Угрюмая дикость, валуны, покрытые кольцевыми разводами мха, часовенка, резко выделяющаяся на фоне серого неба, небольшой амбар, сложенный из валунов, и множество спиралевидных древних лабиринтов, выложенных цепочками булыжников. Лабиринты друг от друга отделяли высившиеся на метр-полтора многочисленные, опять-таки сложенные из булыжников, могильники (дольмены), между которыми то и дело мелькали зайцы, а утки и куропатки занимались своими делами, не обращая на нас никакого внимания, словно знали, что мы для них не представляем никакой опасности.

В музее на Соловках нас разочаровали бедность экспозиции и отсутствие смотрителя, который бы показал и рассказал об острове поподробнее.

Многие мои командировки были обусловлены различными ЧП, которые время от времени, но с завидной регулярностью случались в районах области. Как правило, ЧП требовали временного усиления охраны общественного порядка, с чем местные руководители отделов милиции порой не могли справиться по различным причинам: из-за отсутствия сил и средств для такого усиления или просто из-за своей неспособности его организовать.

Чрезвычайные происшествия были разные: то студенты-стройотрядовцы из Азербайджана в очередной раз в Плесецке, где они работали, устроят погром и побоище; то Ильинско-Подомское (Вилегодский район) внезапно оккупирует появившийся цыганский «десант» в сотню человек, и от этого визита начинает стонать чуть ли не весь район; то в Няндоме (30 сентября 1983 г.) железнодорожный состав по длине не уместился в обходной путь, и никто этого не заметил, а в результате в него врезался следующий за ним грузовой состав, при этом локомотив и несколько вагонов сошли с пути и завалились на основную ветку, перекрыв движение всех остальных поездов; то переполох и поднятие личного состава по тревоге (12 апреля 1985 г.) для задержания некоего Дашкова, довольно «весомой» личности (судя по фотографии его холёной физиономиям), который мог оказаться в любой точке Союза. Уже в 16.00 его задержали на вокзале в Архангельске. Дашков оказался ответственным работником центрального аппарата КГБ и ведал вопросами личной охраны членов Политбюро. Но что он натворил, так и осталось для нас тайной.

А 25 января 1983 года вообще случилось происшествие, из ряда вон выходящее. Около 16 часов поступил сигнал о появлении облака ядовитого дыма в Холмогорском районе и «что-то» там упало с неба на лёд реки и утонуло. Пришлось немедленно формировать группу в 40 человек с противогазами и отправить туда. Позже выяснилось, что это «что-то» с неба уронили военные. Они секретничали, хотя даже деревенским собакам было понятно, что речь идет об очередной катастрофе ракеты, запущенной с Плесецкого космодрома. И самое страшное, что несгоревшее, чрезвычайно ядовитое ракетное топливо оросило всю округу в месте её падения. А упала она двумя частями: одна проломила лёд и ушла на дно реки, а другая свалилась недалеко в лесу. Облако рассеялось, но поскольку главный компонент вместе с «чем-то» ушел под воду, то возникла большая опасность отравления воды, которую пьют все, включая и Архангельск. Пошли слухи, и, естественно, все бросились наполнять водой имеющиеся ёмкости (Елена с детьми наполнили водой даже банки из-под майонеза). Но никаких официальных предупреждений по воде народ так и не дождался, хотя по исполкомам команда о запрещении пользования водой из реки была отдана.

О серьёзности положения говорил факт приезда из Москвы большой группы военных во главе с заместителем министра обороны Алтуниным. Как выяснилось, нужно было с места падения собрать, вывезти и уничтожить огромное количество снега, на что даже у военных не было ни средств, ни сил, хотя, для вида, несколько дней они и «пахали» лопатами на льду реки. Куски ракеты куда-то вывезли. На этом всё и закончилось. Как это отразилось на людях, нам, простым смертным, неизвестно, но предположить можно.

И несколько впечатлений, сохранившихся в памяти буквально фрагментами, от других командировок.

Первой моей командировкой в качестве исполняющего обязанности начальника отдела ООП состоялась осенью 1978 года в Верхнюю Тойму, где руководил райотделом милиции К. А. Лобанов. Сказалась моя неопытность, и я в модельных туфлях, начищенных до блеска, сойдя с трапа-лесенки «кукурузника», оказался по щиколотку (в прямом смысле) в жидкой грязи. Все остальные были в резиновых сапогах. С трудом, с помощью Лобанова добравшись до аэропортовской будки, вынужден был ждать, пока из райотдела привезут сапоги, в которых я и проходил все дни командировки.

В поселке Ерцево Коношского района, куда ни посмотришь, взгляд упирался в высокий, до 5–6 метров ввысь, забор с колючей проволокой поверху. Некоторые улицы представляли собой просто широкий проход между двумя рядами такого забора, поэтому порой, проходя по такой улице, я чувствовал себя как в зоне, а за заборами – как бы свобода. Если посмотреть статистику, то в Ерцеве проживало гражданского населения (не осуждённых) всего 5 %, военных – 30 % (охрана и конвой), остальное население – это заключённые, многие из которых находились на так называемом бесконвойном режиме и свободно в зэковской одежде шастали по посёлку.

В Красноборске во время командировки надо было проверить работу медицинского вытрезвителя. На дверях увидел замок, дёрнул его, оказалось – открыто. Внутри из персонала ни одного человека, а в помещении для «клиентов» – два пьяных мужика. Один из них орёт и бьется головой о дверь. Тридцать пять минут ждал, пока на мой вызов кто-нибудь появится из работников отдела милиции. Пришлось учить их уму-разуму. Начальник райотдела Жаров стушевался, решил меня «ублажить» и провез на автомашине по селу, свозил в Солониху на минеральный источник, о котором я ранее и не слышал. Удивила в нём вода – очень прозрачная. На дне бассейна трёхметровой глубины отлично просматривались кучи монет, брошенных, скорей всего, лечащимися в санатории людьми и туристами на счастье.

В Лешуконском райотделе милиции можно было увидеть дежурного в кителе с погонами, но без петлиц, зато на ногах – красные ботинки, а в медвытрезвителе на лежанке для «клиента» – спящую собаку, принадлежащую начальнику сего заведения.

В Няндомском райотделе милиции удивил начальник – В. И. Рынсков. Ему шёл пятый десяток, но рядом с его рабочим столом лежали гантели и гиря, и Рынсков время от времени, невзирая на присутствующих, вскакивал со своего кресла, хватал гантели или гирю и начинал делать упражнения. Кроме того, Рынсков был известен тем, что бегал босиком по снегу и был страстным лыжником. Но… смерть в результате инфаркта настигла его в 46 лет.

Незабываемой была ночь в Мезени. В местной гостинице, а вернее, в доме приезжих, в комнате размером восемь на восемь метров, сплошь уставленной кроватями почти впритык друг к другу, все стены и даже потолок были в кровавых мазках от раздавленных клопов, а при выключенном электричестве начинался какой-то шорох. Как пояснили бывалые люди из местных, это с потолка сыпались клопы на спящих постояльцев.