Текст книги "Современная иранская новелла. 60—70 годы"

Автор книги: Эбрахим Голестан

Соавторы: Ахмад Махмуд,Надер Эбрахими,Аббас Пахлаван,Хушанг Гольшири,Ахмад Масуди,Голамхосейн Саэди,Махшид Амиршахи,Самад Бехранги,Феридун Тонкабони,Хосроу Шахани
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Когда отец пришел обедать мать рассказала ему о пропаже.

– Мне кажется, это сделал он, – поделилась она своими предположениями. – Ведь, кроме него, никого дома не было!

Отец сорвался с места, подскочил ко мне и принялся безжалостно избивать. Колотил ногами, пинал, повторяя: «Мне не нужен сын-воришка! Мне воришка не нужен!»

Жили мы скучно, не зная развлечений и забав. Отец не водил нас ни на прогулки, ни в кино. У нас не было радиоприемника, не было телевизора. Отец утверждал, что все это портит детей и отвращает их от бога. Читать нам не разрешалось. Однажды, застав меня за книгой, отец задал мне такую трепку, что до сих пор при виде печатного слова меня бросает в дрожь. Он колотил меня книгой по голове с таким ожесточением, что я оглох и три недели ничего не слышал. Потом он бросил злополучную книгу в плиту и сваренный в тот вечер плов съел с особенным удовольствием. Я же не мог прикоснуться к еде.

С тех пор я пристрастился сидеть часами где-нибудь в углу и наблюдать за братьями и сестрами, за матерью. Хотя отец приставал ко мне больше всех, он и других членов семьи не оставлял в покое. Только они умели не попадаться ему на глаза и ловко притворялись, будто обожают его, а на самом деле – я знал это – мечтали увидеть его изрубленным на куски. За обедом и ужином, с трудом сдерживая раздражение, они терпеливо слушали его набившие оскомину, нудные нотации, вымученно улыбались, согласно кивая головой, или угодливо поддакивали, если рот не был занят едой.

Мать, зная нрав и повадки отца, в конце концов поняла, что регулярные пропажи денег и ценных вещей – его рук дело, но безропотно терпела, словно ждала чуда. Никто из нас не смел даже в глубине души признаться, что желает отцу смерти. Всем хотелось, чтобы эта заветная мечта осуществилась сама собой, независимо от нашего желания.

Постоянно следя за отцом, я досконально изучил его жесты, мимику, походку, то нервно торопливую, то вялую и расслабленную, и мне вдруг стало ясно, что он жалкий, ничтожный и несчастный человек. Мы с матерью могли бы вышвырнуть его вон из дома, схватить за шиворот и дать хорошего пинка. Но мы не делали этого. Не смели. Но тем не менее я знал: если кто-нибудь из старших решится на это, у меня хватит смелости присоединиться к нему. Я боялся отца меньше, чем братья и сестры, потому что знал его лучше, чем все они. Я должен был бы открыть на него глаза остальным. Но я страшился сделать этот шаг. Если бы отец узнал, он всех бы нас изничтожил.

Однажды, набравшись храбрости, я заикнулся было об этом брату, но он тотчас же испуганно одернул меня: «Ты что, спятил? Как тебе такое могло взбрести в голову!»

Да, они и в самом деле панически боялись отца. Он действительно держал их в страхе.

Когда я повзрослел настолько, что уже никого не боялся, я стал пугать других. Признаюсь, я делал это просто так, без особой цели. Это было для меня развлечением, своего рода увлекательной игрой, хотя вы, быть может, и усмотрите в ней тайное коварство, мстительность или злобу. Но это ваше личное мнение. Мне оно безразлично.

Особенно интересно было играть в эту игру осенью и зимой, когда рано темнеет.

Я надевал плащ, поднимал воротник, чтобы скрыть лицо, и, выбрав какого-нибудь прохожего, неотступно следовал за ним. Он ускорял шаги – я тоже! Он останавливался – я тоже! Он сворачивал в переулок – я за ним. Он входил в дом – я, пройдя немного вперед, останавливался поодаль, прислонясь к дереву или телеграфному столбу. Он выглядывал из окна, а я делал вид, будто не обращаю на него ни малейшего внимания.

Однажды один из тех, кого я подверг подобному испытанию, страшно напуганный, собрал своих домочадцев, и все они от мала до велика столпились у окна. Я, как всегда, притворился, что не замечаю их, сам же исподтишка подглядывал за ними. Наконец самый смелый из них подошел ко мне и спросил:

– Вам что-нибудь нужно?

Честно говоря, я испугался, что мне от него достанется, но не спасовал, решив отвечать двусмысленно и уклончиво.

– А что? – задал я встречный вопрос.

– Да так, вижу, вы тут давно стоите.

– Разве я кому-нибудь мешаю? – с наигранным простодушием спросил я. – Может быть, вам?

По-видимому, я выбрал правильный ход.

– Нет, нет, – растерянно залепетал он, – что вы! Просто я подумал, что могу быть вам чем-нибудь полезен.

– Благодарю вас! В свое время вы будете извещены.

Бедняга от этих слов оторопел и струсил не на шутку, а я делал невероятные усилия, чтобы не рассмеяться. Еще чуть-чуть, и с моего лица слетела бы вся серьезность и таинственность и я бы расхохотался. Но мысль о том, что, если я разоблачу себя, они здорово отомстят мне, заставила меня сдержаться. Мой перепуганный собеседник, не желая так легко сдаваться, продолжал:

– Вы ищите какой-нибудь дом?

– Да!

– По какому адресу?

– Да он здесь, поблизости! Я уже нашел его.

– Так вы ждете хозяина?

– Нет, жду гостей! – сорвалось у меня с языка.

Краска сошла с его лица, оно стало белым как мел. Не проронив ни звука, он повернулся и зашагал прочь.

Когда совсем стемнело, я побрел домой, чувствуя себя разбитым, но стоило мне вспомнить о случившемся, и меня разбирал смех. Бедняги! Наверное, до утра глаз не сомкнут.

Подобным образом я развлекался не раз. Не буду утомлять вас всеми этими историями, расскажу только о своем последнем приключении, которое заставило меня бросить опасную игру.

Как-то под вечер я возвращался домой. Небо было затянуто густыми тучами, сквозь которые едва пробивались бледные лучи солнца. Недавно прошел дождь, кругом было мокро и грязно. Передо мной шел мужчина, осторожно переставляя ноги, чтобы не запачкать брюки. Не знаю почему, меня вдруг охватило желание поиздеваться над этим толстеньким, аккуратно одетым господинчиком лет тридцати пяти – сорока, с белым пухлым лицом и круглой плешью. Чтобы не обогнать его, я замедлил шаг, потом поднял воротник плаща и, опустив голову, стал исподлобья наблюдать за ним. Наконец он заметил, что за ним кто-то идет, но не придал этому значения. Однако немного погодя он понял, что я преследую его, и оглянулся. Я посмотрел ему прямо в глаза, а потом отвел взгляд, делая вид, что рассматриваю мчащиеся мимо автомобили. Он ускорил шаг, желая, видимо, избавиться от преследования, подошел к автобусной остановке и купил билет. Я тоже купил билет и встал в очередь так, чтобы между нами оказалось несколько человек. Я нарочно тянул шею и выглядывал из-за спин, чтобы он заметил меня. Подошел автобус. Мы сели. Я – позади него. Он не видел меня, но чувствовал на себе мой испытующий взгляд и в тревоге и растерянности не знал, что делать. Через несколько остановок он направился к выходу. Трудно сказать, может быть, ему действительно надо было выходить, а может, он решил сойти раньше. Проходя по автобусу, он с беспокойством взглянул на меня, но я сосредоточенно смотрел в окно, не выражая ни малейшего желания покинуть свое место. Пусть немного успокоится, придет в себя. Вот будет забавно, когда он снова меня увидит! Как только он прошел мимо, я двинулся вслед за ним. Перейдя улицу, мой подопечный остановился и посмотрел на другую сторону. Я спрятался за машинами. Он, видимо, окончательно успокоился и неторопливо зашагал вперед. И тут снова услышал за собой шаги. Не веря собственным ушам и в то же время убежденный, что слух его не обманывает, бедняга осторожно повернул голову и увидел меня за своей спиной. Он ускорил шаги. Я не отставал от него. Он остановился, развязал шнурки и снова завязал их. Я, поджидая его, вынул сигарету, закурил. Он снова пошел. Двинулся и я. Он вошел в галантерейный магазин. Я мог бы постоять и на улице, но, чтобы помучить его, тоже вошел в магазин.

– Извините, ага!

Толстяк с ужасом обернулся, решив, что я обращаюсь к нему.

Но я смотрел на продавца.

– У вас нет телефона?

– Нет! – ответил продавец.

– А где-нибудь поблизости есть телефон?

– Да тут рядом, на перекрестке.

Продавец положил перед толстяком большую заграничную куклу:

– Эта подойдет?

– Да, да. Эта годится! – растерянно пробормотал тот. – Сколько стоит?

– Пятьдесят пять туманов! – ответил продавец.

Я вышел, пряча злорадную улыбку. То-то удивится его дочь необычайной щедрости папочки. А может быть, этим поступком он хотел дать мне понять, что у него маленькая прелестная дочурка?

Я вошел в кабину телефона, набрал наугад несколько цифр и стал что-то говорить в трубку. С коробкой под мышкой он вышел из магазина. Украдкой посмотрел на меня и, увидев, что я занят разговором, обрадовался и в то же время встревожился. Я положил трубку и догнал его. Начался дождь, и вскоре мы оба вымокли насквозь. Стемнело, на улицах зажглись фонари. Вдруг он свернул в переулок и побежал. Я дал ему возможность оторваться от меня, а сам спрятался в каком-то подъезде. Прошло минут десять. Никто не показывался. Я подождал еще минут пять и, потеряв терпение, собрался было выйти и повернуть обратно, но тут из-за угла дома высунулась голова моей жертвы. Он внимательно оглядел переулок, телеграфные столбы, деревья и, удостоверившись, что нигде никого нет, выскочил из-за дома и нырнул в переулок напротив. По-видимому, он хорошо знал эти места. Я бесшумно двинулся за ним и, когда нас отделяло не более трех шагов, резко провел ботинком по земле. Несчастный подпрыгнул, как от выстрела. А я наслаждался, представляя себе, что он сейчас испытывает. Растерянный и жалкий, он походил на человека, увидевшего перед собой Азраила. Я бы не удивился, если бы он сел на землю и зарыдал в отчаянии или, потеряв самообладание, набросился на меня и стал душить. Когда он повернулся ко мне лицом, я шутки ради опустил правую руку в карман. Толстяк отпрянул, потом вынул платок и начал сморкаться. Я был вынужден пройти мимо, хотя в мои планы вовсе не входило, чтобы он шел за мной следом. Потом я чуть приостановился и снова закурил. Ему пришлось обогнать меня, и он снова оказался впереди. Мы вышли на ярко освещенную, многолюдную улицу. Он попытался затеряться в толпе, но понял, что это бесполезно. И тут ему пришла в голову мысль скрыться от меня на такси. Он подошел к краю тротуара. На мое счастье, первая машина была полной. Это дало мне возможность пройти вперед и остановиться так, чтобы он меня не видел. Казалось, он был настолько поглощен планом своего бегства, что вообще забыл о моем существовании и никого вокруг не замечал. Наконец он сел в такси, и машина двинулась. Когда она проезжала мимо меня, я поднял руку. Водитель притормозил.

– Вам в какую сторону? – спросил он.

– А куда едет ага? – на всякий случай спросил я. Идиот водитель – я бы на месте того человека треснул его за это по башке – назвал адрес бедняги.

– Какое совпадение, мне тоже туда! – воскликнул я, залезая в машину. – Вы не возражаете? – обратился я к пассажиру и захлопнул дверцу.

– Прошу вас! – выдавил он.

Его приглашение прозвучало скорее как проклятие. В его голосе слышались ненависть и отчаяние. Я нарочно сел вполоборота к своему спутнику. Водитель о чем-то болтал, но мы его не слушали и не поддерживали разговора. Наконец моему соседу надоела наша бесцельная езда, и он попросил водителя остановиться. Когда он расплачивался, я спокойно сидел, чем заронил в его душу слабую надежду. Пусть надеется, это мне только на руку! Открывая дверцу, то ли в благодарность за избавление, то ли желая подольститься ко мне, он вежливо попрощался:

– Всего вам наилучшего, ага!

– Да хранит вас аллах, – ответил я и тут же повернулся к водителю: – Я хотел выйти позже, но решил не затруднять вас. Выйду, пожалуй, здесь.

Мой попутчик уже спустил одну ногу на тротуар, когда я произнес эти слова. Я почувствовал, что он на мгновение замер: пальцы застыли на ручке дверцы, нога повисла в воздухе. Потом он справился с собой, вылез из машины и, сильно хлопнув дверцей, заторопился прочь. Он надеялся, что я задержусь, рассчитываясь с водителем. Но я заплатил мелочью и успел догнать его. Он бросился в первый попавшийся переулок, и, как оказалось, не прогадал. Переулок был густо обсажен деревьями, половина фонарей разбита, а те, что горели, терялись в пышной листве. Он шел быстро, петляя между деревьями, и я вдруг потерял его из виду. Он словно растворился среди деревьев. Напротив был темный тупик, в конце которого едва брезжил свет одинокого фонаря. Я недоумевал, куда делся мой толстяк – шмыгнул в тупик или прячется за деревьями? Я обошел вокруг деревьев – никого. Значит, он в тупике. Я направился туда. По правде говоря, мне стало страшно. Я остановился, вглядываясь в темноту. Он где-то здесь, но где именно? Вдруг впереди меня что-то шлепнулось на землю. В конце тупика в пятне света от фонаря я различил коробку с куклой. Бедняга! Убегая от меня, он, видимо, споткнулся, упал и выронил коробку. Поверьте, мне стало жаль его и стыдно за себя. Захотелось извиниться перед ним, помочь несчастному, и, забыв обо всем, я бросился в конец тупика, где белела коробка с куклой. А он только этого и ждал. Не успел я добежать до фонаря, как он обрушился на меня сзади. Он оказался очень сильным и ловким. Одной рукой он заткнул мне рот, а другой схватил мою правую руку и принялся бить ею меня в живот. У меня перехватило дыхание, я согнулся пополам. Он отпустил мою руку, уверенный, что теперь я ему не опасен. Потом несколько раз изо всех сил ударил меня кулаком в спину, едва не переломив позвоночник. Очевидно, это долго сдерживаемая злость придавала такую силу его ударам.

Наконец он убрал руку с моего рта и пинком в зад швырнул меня на землю. Я плюхнулся лицом в лужу, задев обо что-то рукой. Это была коробка с куклой. Я поднялся, вытирая с окровавленного лица грязь, и вынул из раздавленной коробки куклу. Только тут я услышал удаляющийся топот и окончательно осознал, что произошло. Я обнял куклу и… захохотал. Смеялся от всего сердца, хохотал до слез, не помню, сколько времени – полчаса или час. Едва успокоившись, я снова представлял себе толстяка, самого себя и помятую куклу – и меня опять душил смех.

А кукла до сих пор у меня. Я оставил ее себе на память. Очаровательная кукла!

Перевод Дж. Дорри.

БАБУШКА НЕ СПАЛА

– Дяденька, пусти в автобус!

– А билет у тебя есть?

Дверь с шипением захлопнулась, автобус тронулся.

– Дяденька, посади!

– Ничего, пройдешься! Вредно с таких лет задницу отращивать.

Он побежал к следующему автобусу.

– Посади, дяденька!

– Отойди, мальчик!

– Сукины дети, мать их… – выругался он про себя.

Подождал следующего автобуса.

– Можно войти?

Кондуктор повел бровями и покачал головой.

– Ну посади! Что тебе, жалко?

– Не за чем тебя баловать. Два шага можешь и пешком пройти.

– Асадолла, посади его, – небрежно бросил шофер.

Мальчик не заставил себя долго ждать. Он бросился к передней двери, на мгновение замешкался перед ней, но, видя, что шофер не закрывает ее, вскочил в автобус и благодарно улыбнулся шоферу. Тот взглянул на него, кивнул в ответ и, трогаясь с места, одной рукой отстранил мальчика от двери.

– Отойди-ка.

Мальчишке стало обидно. Как будто отец принес ему игрушку, а потом ни с того ни с сего дал затрещину. Правда, ему не приходилось получать от отца ни того ни другого, но он мог представить себе, как это бывает. У него вообще не было родителей. Он никогда их не видел. Не исключено, что отец его умер, или сидит в тюрьме, или бродяжничает. А мать убежала с любовником и живет где-нибудь, совсем позабыв о сыне. А возможно, ни одно из этих предположений не верно. От соседей он слышал много подобных историй и всякий раз представлял себе их героями своих родителей. Не вызывало сомнения лишь то, что звали его Джавадом, что от роду ему было двенадцать лет или около того и жил он с бабушкой, которую ласково называл бабусей. Они занимали комнатушку в большом доме, и все его представления об окружающем мире ограничивались этой комнатушкой, домом и соседями, которые часто ругались и даже дрались между собой, но с ними были ласковы, иной раз давали кусок хлеба или миску супа.

Вот уже несколько месяцев, как с них не брали плату за жилье. После того как бабушка заболела и не смогла ходить по домам убирать и стирать, они остались совсем без денег. Хозяйка дома – страшная, с черным рябым лицом и жесткими косматыми волосами, настоящая ведьма, какой его пугали в детстве, – несколько раз грозилась выбросить их вещи на улицу. Но соседи заступились, и Мохтарам-бану, невестка хозяйки, молодая женщина с гладко зачесанными волосами и вечно сонным, бледным длинным лицом, сказала тягучим, плаксивым голосом:

– Не гневи бога, ханум, не обижай хворую старушку. Сердце болит, глядя на нее. Совсем плоха стала. Мы заплатим за нее по пять-десять туманов.

– Ну что ты, – устыдившись, возразила хозяйка, – я же не безбожница какая и не нищая, чтобы брать у вас деньги. Бог все видит. Я просто думала, что она прикидывается бедной да несчастной, чтобы за комнату не платить.

С тех пор хозяйка больше их не трогала. Когда Джавад оставался дома, соседи то и дело давали ему поручения: «Джавад, сбегай за хлебом», «Джавад, вынеси помойное ведро», «Джавад, будь добр, сбегай купи два яйца у плешивого Махмуда, да поскорей!»

Случалось, ему давали на покупки десять шахи^[15], а то и целый риал. Он никогда не решался утаить сдачу, правда, жильцы чаще всего покупали в долг, и деньги попадали ему в руки редко. Соседи всегда знали, что почем, и он прекрасно понимал, что с него спустят три шкуры, если он что-то украдет. А как хотелось что-нибудь стянуть, особенно из съестного, но он всегда сдерживал себя.

Шофер переключил скорость, автобус вздрогнул и прибавил ходу. В переднее стекло ему хорошо была видна мостовая и движущийся по ней транспорт. Вот таксист, чтобы посадить пассажира, вдруг повернул вправо перед самым автобусом. Водитель резко затормозил, а затем, выворачивая руль влево, открыл дверцу и крикнул:

– Эй, ты, извозчик! Какой дурак тебя за баранку посадил? Ты что, хочешь, чтобы я твою колымагу приложил как следует?

– Попробуй только приложи, я с тебя штаны спущу! – высунувшись из окна, проорал в ответ таксист.

Шофер автобуса добродушно рассмеялся.

– Подлюга! – крикнул таксист и резко нажал на газ. Шофер, пораженный таким нахальством, завопил ему вслед:

– Сукин ты сын, старый сводник!

Потом резко захлопнул дверцу, толкнув мальчика локтем.

Тот испуганно отодвинулся, опасаясь, как бы шофер, разозлившись, не дал ему затрещину. Это часто случалось. Он заслуженно и незаслуженно получал от взрослых незнакомых людей подзатыльники, а сам боялся обругать их в ответ. Всего два или три раза в жизни он осмелился что-то прокричать вслед с почтительного расстояния и тотчас удрал, даже не убедившись, услышали его или нет.

Однажды на площади он подошел к компании молодых людей, болтавших, прислонясь к парапету, и хотел продать им лотерейный билет. Один из них взял билет и положил в карман, остальные же, сделав вид, что не имеют к этому никакого отношения, продолжали разговаривать. Некоторое время Джавад переминался с ноги на ногу и даже улыбался, но потом стал просить, ныть и канючить, чтобы ему вернули билет. Наконец парень смилостивился и протянул ему злополучный билет, но другой верзила перехватил его и отдал приятелю. Они передавали билет друг другу, и никто не признавался, у кого он. В конце концов мальчишке надоело, он поднял крик и притворился, что плачет.

– Да отдайте ему, а то он уже и нюни распустил! – сказал кто-то. Ему вернули билет.

Отойдя немного, он крикнул:

– Не стыдно вам, дубинам здоровенным! – и побежал.

Один из парней бросился за ним вдогонку и схватил за шиворот. Они не стали его бить, только тот, который крепко держал его за шиворот, спросил:

– Не будешь больше дерзить?

– Нет.

– Извинись!

– Извините!

Его отпустили. На этот раз он отошел подальше и, решив, что теперь они его не догонят, крикнул:

– Мать вашу!.. – И задал стрекача.

Но его снова догнали, и один парень ударил его по лицу, правда не очень сильно.

– Будешь еще ругаться?

– Нет.

– Скажи: «Я – дурак, дерьма объелся!»

Он молчал.

– А ну говори: «Я – дурак, дерьма объелся!» – И парень слегка сдавил ему горло.

– Я больше не буду.

– Нет, ты скажи, что я тебе приказал. – И он сильнее сжал пальцы. Стало по-настоящему больно.

– Я – дурак, дерьма объелся…

Его отпустили. На этот раз он зашел за парапет. Они стояли к нему спиной.

– . . . и мать вашу и сестер! – выпалил он и, рискуя жизнью, бросился через дорогу наперерез потоку автомобилей. Теперь, когда он отвел душу и выругался в свое удовольствие, ему было наплевать на брань и крики шоферов. Всю дорогу домой он бежал. И долго после этого боялся появляться в тех краях.

Автобус остановился на площади, народ вышел, и Джавада сразу оглушили крики продавцов лотерейных билетов. Казалось, их продавал каждый второй прохожий. У одних билеты вращались в барабанчиках. У других лежали в ящичке под стеклом; одни продавцы стояли, другие сидели. Были среди них мужчины, женщины и дети, горожане и деревенские, высокие и маленького роста, толстые и худые. И все они продавали билеты и зазывали покупателей на разные голоса, громко и тихо, хрипло и звонко.

Этих непохожих друг на друга людей объединяли лишь пачки билетов в руках. Но он свои билеты не держал в руках. Он прятал их на груди, под рубашкой, и вынимал по одному. Джавад внимательно приглядывался к прохожим, прикидывая, к кому стоит подойти. Чаще всего его выбор падал на женщин, но не на тех, в чадре, ворчливых и скупых, обычно говоривших что-нибудь вроде: «Отстань, мальчик! Если бы мне везло, меня бы звали Бахтияр»^[16], а на модно одетых, без чадры. Они часто покупали у него билеты. Он понимал, что они делают это из жалости, и именно жалостливых и выискивал. Он научился напускать на себя смиренный вид пай-мальчика и, вместо того чтобы, выводя из себя сердобольных дам, нахально приставать, шел рядом и, просительно заглядывая в лицо, жалобно тянул: «Ханум, купи билет! Последний остался!» А иногда и вовсе ничего не говорил, только шел следом, виновато и стыдливо потупившись, словно безмолвно признавал, что причиняет им беспокойство. Это неизменно их покоряло.

А еще он продавал билеты молодежи. Если девушки и юноши проходили мимо, не обращая на него внимания, или, прикрикивая: «Отстань! Сколько раз можно повторять!» – отгоняли его, он понимал: настаивать бесполезно. Но когда кто-то из них смеялся, глядя на него, Джавад знал – непременно купит, даже если сначала будет упорно отказываться. Он не понимал, над чем они смеются. Над ним? Но что в нем смешного? Над своей покупкой? Тоже вроде бы смеяться нечего. Во всяком случае, их смех свидетельствовал о его успехе.

Шоферы, кондукторы, торговцы и люди без определенных занятий покупали билеты реже. Но уж если брали, то не меньше четырех-пяти. Правда, были и такие, которые покупали один, зато уж измывались, как могли. Заставляли Джавада признаться, что у него много билетов, и вынуждали его достать всю пачку. Потом долго перебирали ее, рассматривали номера, выискивая счастливый билет. Ему самому хотелось знать, какой из них выиграет, чтобы оставить его у себя. Но он понимал, что эти его мечты неосуществимы. Он знал: продаст ли пустой или выигрышный билет, все равно его доход составит один риал и пять шахи. Остальные пятнадцать шахи он отдает хозяину – оптовому торговцу, на которого работают многие ребята. Хорошо еще, что муж Мохтарам-бану подыскал ему это занятие, чтобы зря не болтался на улице, не дрался с мальчишками и хоть немножко зарабатывал.

Это произошло после того, как он подрался с Хосейном – парнишкой его лет, но в отличие от него, худого и маленького, упитанным и широкоплечим. Сперва он дразнил Хосейна и высмеивал его перед ребятами. Потом дал ему в ухо, и, когда Хосейн в ответ неумело ударил его в плечо, он с разбега толкнул противника головой в живот и повалил на землю. Тогда Хосейн швырнул в него обломком кирпича и рассек ему голову. Бабушка чуть не упала в обморок, увидев его залитое кровью лицо. На следующий же день ему подыскали эту работу – можно сказать, отделались от него. Работа была так себе – ничего. Ежедневно ему удавалось продать двадцать – двадцать пять билетов, а если здорово повезет, и все тридцать, но никогда не больше. Зато не раз случалось продавать меньше нормы. С каждым днем количество продавцов билетов увеличивалось, а число проданных билетов уменьшалось.

Выручку он высыпа́л в маленький мешочек, который ему сшила бабушка. Мешочек он носил на шее. Всякий раз он пересчитывал заработанные деньги и, если торговля была удачной, решался потратить один-два риала на эскимо или на какую-нибудь мелочь. Все остальные деньги он каждый вечер отдавал бабушке.

Мальчик просунул руку под рубашку, нащупал мешочек с деньгами: «Еще четыре риала – и тогда получатся ровно пять туманов».

Уже давно им владело одно заветное желание. Он хорошо помнил, когда и почему оно возникло.

Как-то раз, вспоминая о днях своей молодости, бабушка рассказала ему, как однажды они с ребятами забрались в чужой сад и наворовали абрикосов. Подошел садовник, они страшно испугались, но он сказал: «Бог создал плоды, чтобы их ели люди», – и нарвал им полный таз крупных, спелых абрикосов. Это воспоминание было самым сладостным в жизни бабушки. Она так красочно рассказывала о сочных, аппетитных абрикосах, что он хорошо представлял себе, с каким наслаждением она лакомилась ими, а потом разбивала косточки и съедала их тоже. Свою историю бабушка закончила словами: «Теперь уж таких абрикосов не найдешь. А те, что продаются, стоят так дорого, что за весь прошлый год я и двух штук не съела».

И от этих слов у него почему-то больно защемило сердце. В тот вечер и на следующий день он только и думал о бабушке и абрикосах, об абрикосах и бабушке и никак не мог понять, почему эта история не выходит у него из головы. О чем бы он ни думал, он снова и снова возвращался к ней.

А через день у него возникла идея, сначала показавшаяся ему невероятной, но, хорошенько поразмыслив, он понял, что она вполне осуществима. Конечно, на это уйдет много времени, но это не имеет значения. Неважно, сегодня или завтра, важно то, чтобы он ее осуществил. «Накоплю деньги и куплю, – мечтал он. – Бабушка так обрадуется!»

В день он мог отложить не больше четырех риалов и десяти шахи. Это была та сумма, которую он оставлял себе на дорогу и карманные расходы. Но все оказалось не так просто, как он рассчитывал. Стоило ему принять решение не тратить деньги, как у него тотчас появилось неодолимое желание покупать все, что попадалось ему на глаза. Только теперь он понял, сколько на свете вкусных вещей, к которым он был прежде равнодушен или о существовании которых до сих пор не имел ни малейшего представления.

На третий день Джавад не выдержал и купил себе мороженое за два риала. Только заплатив деньги и взяв в руки эскимо, он понял, что натворил. Разозлился на себя и чуть не расплакался от обиды.

Он торопливо съел эскимо, как будто боялся, что кто-нибудь схватит его за руку, и удивился, каким оно было безвкусным. В последующие дни он старался продать билетов побольше, чтобы восполнить недостачу. Но однажды, высыпая деньги в мешочек, уронил двухриаловую монету в канаву и, сколько ни искал ее в песке и тине, так и не нашел.

Прошло еще несколько дней, и Джавад снова не вытерпел, потратил три риала на сдобную булку. Правда, на этот раз он был действительно голоден. Съев булку, он некоторое время стоял в остолбенении. Ему захотелось стать меньше ростом и слабее, чтобы как следует проучить самого себя, отколотить себя до полусмерти.

Он совсем потерял счет времени, следя за тем, как томительно медленно, едва заметно, прибавлялись в его мешочке деньги.

Если сегодня он отложит четыре риала и десять шахи, у него будет ровно пять туманов. Правда, до сих пор ему удалось накопить такую сумму только один раз. Но он очень надеялся, что во второй раз это произойдет именно сегодня. От слишком долгого ожидания его мечта казалась ему далекой и несбыточной. Однако, если сегодня он отложит недостающую сумму, дело будет сделано. Он вздохнет свободно и снова вернется в рай беззаботного детства. Обязательство, которое он взвалил на свои слабые плечи, было ему не по силам, ответственность угнетала, он сам себя лишил душевного покоя. Но он не понимал этого, и в этом было его счастье.

Уже смеркалось, когда он продал последний билет, действуя с неожиданным для себя нахальством. Теперь он мог добавить к своим сбережениям четыре риала и десять шахи, и получится ровно пять туманов. Он разделил выручку на три части. Отдельно положил деньги, которые был должен сдать оптовому торговцу. Три тумана и три риала – для бабушки (они будут неплохой добавкой к абрикосам и тоже порадуют ее). Оставшиеся четыре риала и десять шахи доложил к своим деньгам. Ему все еще не верилось, что у него пять туманов. Четыре тумана – бумажками, остальное мелочью. Он поменял их у бакалейщика на пятитумановую купюру, жаль только, не такую новую и хрустящую, как ему хотелось бы.

Деньги, предназначенные хозяину и бабушке, он высыпал в мешочек, а пятитумановую бумажку зажал в кулаке. Фруктовый магазин находился сразу за площадью, он каждый день проходил мимо, с опаской поглядывая на абрикосы, как будто боялся, что они сбегут. И вот сейчас он направился прямо в магазин. Он волновался, сам не зная почему. Все время боялся, вдруг что-то произойдет, вдруг кто-нибудь выхватит у него деньги и убежит, или нигде не будет абрикосов, или ему не продадут их, или не хватит денег. Ему хотелось поскорее вернуться домой. В магазине было много покупателей. Он подождал, пока народ разойдется, и подошел к продавцу.

– Почем абрикосы?

– Эти – четыре тумана пять риалов, а те – пять туманов пять риалов.

– А дешевле не отдашь?

Продавец недовольно взглянул на него. Джавад уже подумал, не купить ли тех, что подешевле, и оставить себе пять риалов, но тут же отбросил эту мысль. Раз уж решил покупать, нужно купить самых лучших.

– За пять туманов не уступишь? – спросил он. – Мне для ханум полковничихи.

Это была одна из тех маленьких хитростей, которым он научился у хозяйки дома и которые непонятно почему действовали безотказно.

– Какой ханум? – спросил продавец.

– Ну, той самой, супруги господина полковника, которая всегда у тебя покупает. Она сама меня прислала, – не растерялся он.

– А, знаю-знаю! А ты что, недавно у них служишь?

– Да, – соврал он.

– Ладно, бери! – И продавец начал класть в пакет абрикосы получше.

Плоды были крупные, спелые, нежные. Джавад провожал каждый абрикос жадным взглядом, у него текли слюнки, хотелось выхватить пакет из рук продавца, но он сдерживался. Продавец положил абрикосы на весы, стрелка метнулась за отметку 1 килограмм, он вынул два абрикоса, потом снова добавил их по одному и, получив пять туманов, протянул мальчику покупку.