Текст книги "Современная иранская новелла. 60—70 годы"

Автор книги: Эбрахим Голестан

Соавторы: Ахмад Махмуд,Надер Эбрахими,Аббас Пахлаван,Хушанг Гольшири,Ахмад Масуди,Голамхосейн Саэди,Махшид Амиршахи,Самад Бехранги,Феридун Тонкабони,Хосроу Шахани
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Нет, – хмурясь ответила Нахид.

– Почему?

– Я не могу.

– Но почему?

– Мне некогда! – Она повысила голос. На них стали оборачиваться. Матин натянуто улыбался. Кончив есть, Нахид встала из-за стола и ушла, не говоря ни слова.

– Пойдем пройдемся, время у нас есть, – предложил Матин.

На улице было пусто и тихо. У тротуара стояли машины. Тучи понемногу рассеивались. Сквозь них пробивался неяркий солнечный свет. Тени от деревьев постепенно становились отчетливей.

Сина спросил:

– А кто такая Бадри?

– Сестра Нахид.

– Ты был влюблен в Нахид?

Матин задумался, как будто пытаясь что-то припомнить.

– Может быть, не знаю, – сказал он наконец.

Сина снова заговорил:

– А все-таки признайся, историю с кузиной ты выдумал от начала до конца.

– Заладил: «выдумал, разыгрываешь»! Говорю тебе, чистая правда. – Матин устало махнул рукой.

Сина ничего не ответил, опустил голову и смотрел под ноги. Асфальт постепенно высыхал. Улица после дождя казалась ослепительно чистой. «Значит, на свете существует человек, который меня любит», – вдруг подумал Сина.

Возвращаясь на работу, они больше не разговаривали. Сина сел за стол и тут же понял, что больше ни минуты не может здесь находиться. Но что поделаешь, до конца рабочего дня было далеко. Прошло еще пятнадцать минут. Нет, какая нелепость сидеть здесь, бесцельно теряя время, не ударяя палец о палец. Сина поднялся, взял зонт.

– Я пойду.

– Куда? – спросил Матин.

– Не знаю.

Сина вышел из комнаты.

Начальнику он сказал, что ему необходимо уйти.

– А что случилось? – удивленно спросил шеф.

Сина был возбужден, испытывал странное ощущение, как будто все это происходит не с ним, как будто за него действует и говорит кто-то другой.

– У меня болит голова, – подавляя раздражение, сказал он первое, что пришло на ум. А готова и в самом дело болела. Шеф нахмурился, но молча кивнул.

Сина вышел на улицу, взял такси, назвал площадь на окраине. На площади было шумно, многолюдно. Все вокруг куда-то торопились. Сина вылез из такси и сел в автобус. Вскоре город остался позади. Сначала по обеим сторонам дороги мелькали небольшие лавки, неказистые, уродливые дома. Дальше пошли незаконченные постройки – нагромождение железа, кирпича, цемента. Видны были и комнаты с низкими потолками, тонкими стенами – казалось, это временные жилища, которые вот-вот снесут и на их месте построят новые дома.

Пейзаж постепенно менялся. Скоро Сина увидел цепь изрезанных лощинами холмов, сгрудившихся, как стадо овец. Вдалеке тонкой прерывистой линией тянулись поля. Дальше, насколько хватал глаз, открывался вид на зеленые тенистые берега реки Джаджурд. Река текла вдоль извилистого ущелья и исчезала у самого подножия горного хребта.

Сина вышел из автобуса. Спустился в ущелье. Небо было чистое, ясное. Ущелье пронизывал яркий солнечный свет. Все кругом цвело, обласканное солнечным теплом. Река скрывалась за стволами берез и тополей. Сина прошел между деревьями. Поднялся на небольшую естественную террасу, круто выступавшую над берегом, присел на камень. Внизу бурлила река. Ее шум звучал нескончаемой завораживающей мелодией. Отсюда было видно, как в саду неподалеку розовеют в лучах солнца цветы персика. Его взгляд упал на усыпанное красными цветами гранатовое деревце. Молодое, нежное, оно росло прямо между камнями. Сина стал спускаться. Ногой он зацепился за зонт. Зонт заскользил вниз. Сина проводил его взглядом, увидел, как он докатился до берега и остался лежать на темном речном песке у самой воды. При мысли о том, что завтра надо снова идти на службу, он с отвращением поморщился. Но сейчас же прогнал прочь хандру. Голова больше не болела. Он как будто очнулся от дурного сна. Мир вокруг был полон праздничных красок. Сина вдруг почувствовал в себе небывалую силу. Он будет работать, делать нужное, полезное дело. Ему захотелось, чтобы все, кого он любил, были сейчас здесь, рядом. Он поделился бы с ними своей радостью. Они будут вместе и непременно – он твердо в это верил – добьются всего, чего хотят. Сина улыбался счастливой улыбкой. Он знал, что теперь в его сердце жила любовь к этому миру, ко всему сущему в нем, к неизвестной девушке, полюбившей его. Жизнь вновь обретала смысл.

Перевод О. Сорокиной.

Махшид Амиршахи

СКВОЗЬ ТУМАН УЩЕЛЬЯ И ДОРОЖНУЮ ПЫЛЬ…

По обе стороны дороги до самого горизонта тянулись мягко очерченные зеленые холмы, густо поросшие деревьями. Вершины холмов прятались в тумане. Туман уступами спускался меж холмов в ущелье, и казалось, что из ущелья вьется полупрозрачная стеклянная лестница, ведущая прямо на небо. Воздух чист, ветерок несет свежесть, дорога пустынна.

Женщину радовала красота вокруг и погожий день – на душе у нее было легко и спокойно. Она махала рукой ребятишкам, продававшим на обочине малину и веники, улыбалась хмурым прохожим.

У него сейчас тоже, конечно, хорошее настроение. Вон ведь как все тут красиво – ущелье, и холмы, и туман…

И она еще энергичнее замахала рукой детворе и подарила насупленным прохожим самую ласковую улыбку.

Над машиной захлопали крыльями птицы, белые, как туман, лившийся в морщины холмов и оседавший на кронах деревьев. Стая описала в воздухе круг, и женщина, сделав вид, что провожает птиц взглядом, обернулась к своему спутнику. Мужчина молча смотрел на дорогу.

Нет ему дела ни до птиц, ни до меня. Когда она снова подняла голову, птиц в небе уже не было.

На повороте мужчина нажал клаксон. Гудок прокатился по ущелью и растворился в тумане. Навстречу шел грузовик, запыленный и унылый. Звук его сигнала напомнил женщине протяжный, тоскливый гудок парохода, в котором слышится печаль расставания, горечь разлуки и отчаяние одиночества.

Она вздохнула. Бедняга. Совсем один. Всегда один-одинешенек. В одиночестве пускается в путь, в одиночестве возвращается – каждые несколько дней тот же рейс, а может, и каждый день по нескольку рейсов… Если бы мы не поссорились, поговорили бы сейчас. Я бы спрашивала, а он отвечал. Поговорили бы о водителе грузовика, о том, что он всегда один, о том, что в пути ему приходится есть только яичницу – за день десятка два яиц съедает, – о том, что человек он, наверное, неплохой… Он бы, конечно, сказал, что все шоферы грузовиков одинаковы: все они хорошо зарабатывают и поэтому питаются тоже хорошо, а поскольку пешком почти не ходят, все толстые. И единственное, чем друг от друга отличаются, так это ростом: одни высокие, другие нет. Но я-то видала и худых шоферов. Вот, например, Мортаза. Мы раньше часто его летом видели. Он и таксистом работал, и на грузовике. Очень даже худой был. И денег у него никогда не водилось. А жену свою как любил! Жена его летом приходила к нам в сад на сбор фруктов и все рассказывала, как ее муж любит. А мы, бывало, слушаем ее, слушаем… Да, Мортаза худой был… Но если бы он сказал, что все шоферы одинаковые и все толстые, я бы промолчала – он не любит, когда я начинаю с ним спорить. Сразу же злится. А потом мы бы поссорились. Как вчера. И все из-за Феридуна. Надо же ему было затеять этот разговор! Испортил нам последний вечер…

В открытое окно машины залетел пушистый белый шарик одуванчика. Женщина поймала его и осторожно взяла в руку, стараясь не потревожить готовые оторваться друг от друга пушинки. Ей хотелось думать, что шарик прилетел к ней от мужчины и принес с собой весть о примирении. Она прошептала про себя: «Лети, скажи ему, что я тоже больше не сержусь», легонько дунула на руку и чуть слышно повторила: «Лети». Но одуванчик упал на пол машины и, когда женщина подняла его, рассыпался у нее на ладони невесомыми былинками.

Высокие холмы остались позади. Открылось море. Теперь все вокруг, насколько хватал глаз, лежало в одной плоскости: линия горизонта, море, цветные полосы на морской глади, березы на обочине дороги, сама дорога…

Сказал бы он хоть слово, все бы и уладилось. Одно только слово…

Краешком глаза она взглянула на мужчину. Он курил сигарету и смотрел перед собой на дорогу.

Море исчезло. Его сменили четкие квадраты полей: бледно-желтые, темно-желтые, коричневые. И зелень: все оттенки зеленого цвета. Сочная зелень рисовых полей, зелень папоротников, зелень верхушек сосен…

Женщина смотрела в окно и ни о чем не думала.

Но вот кончилась и зелень. Дорога тянулась пыльной унылой лентой меж голых каменистых холмов. Ни ручейка, ни травинки. А машина все шла и шла вперед. Сколько же часов они едут? Долго. Очень долго. Так долго, что женщине подумалось: «Никакой зелени и не было… Она просто мне приснилась… Все это неправда…»

То и дело машина ныряла в черные пасти туннелей. Слабый дрожащий свет в конце каждого туннеля казался миражем.

Он не разговаривает, а впереди ничего нет, смотреть мне не на что. Но почему же мы поссорились из-за такого пустяка? А теперь все испорчено. И те несколько дней… Все испорчено. А ведь как было хорошо, как я радовалась! Вокруг вода, солнце… И мы с ним вдвоем – одни в целом мире. Жалко, что все так быстро кончилось. И когда на праздник мы ездили на юг, тоже хорошо было. Я до того времени на юге и не была. Да, в общем-то, и тогда ничего толком не увидела, мы ведь почти не выходили из комнаты. Так, разок побродили по улицам да как-то вечером сходили в кино. Ветер на юге жаркий и какой-то не настоящий, его как будто сквозь сон чувствуешь. А дома и улицы там словно в кукольном городе: маленькие, чистенькие, аккуратные. Как же называлась главная улица? Там, еще на углу чайхана… Если бы мы не поругались, я бы его сейчас спросила. Хорошие были дни – он, наверное, тоже их вспоминает. Если бы мы не поругались…

Целых пять дней отличная погода и спокойное, теплое море. Особенно здорово было на второй день – вода, как стекло. Голубая-голубая! И такая прозрачная, что хотелось плыть прямо до той темно-синей линии, что отделяла море от неба. Но тогда пришлось бы плыть очень далеко, через все море… Наверное, ничего бы из этой затеи не вышло. А может быть, и вышло – мы не пробовали. Боялись. Под ногами – пустота, и вокруг ничего, кроме воды. Ни он, ни я, конечно, не сказали вслух, что нам страшно, но все же вернулись на берег и оставались там, пока не зашло солнце. На закате морской ветер влажный, и до чего же приятно подставлять ему обожженное солнцем тело. В первый день и в три последних на море были волны. Нельзя сказать, что большие, но все-таки волны, и море не все было голубым: у берега – коричневое, чуть подальше – серое, а еще дальше – голубое. Темно-синяя линия, отделявшая море от неба, то пряталась за волнами, то снова появлялась. Мы плыли с волны на волну, а вернувшись на берег, разнесли по всей комнате и коридору песок – даже душ не отмыл нас до конца. Утром песок был и на простынях, и на подушках. Ночью его волосы пахли морем, а обожженное солнцем лицо поблескивало…

Начался дождь. Женщина закрыла окно машины и в стекле увидела отражение своего спутника. Мужчина по-прежнему молча смотрел на дорогу, губы его были плотно сжаты, а волосы хранили влажный блеск моря.

Наверняка волосы у него еще пахнут морем…

Мимо пронеслась машина, подняв густую пыль. Мужчина пробормотал: «Куда так разогнался сукин сын!» – и покосился на женщину. Она хотела было улыбнуться, или что-нибудь сказать, или ласково взглянуть на него в ответ, но он опять уставился на дорогу.

Раньше, если он выругается при мне, я всегда хмурилась, хотя мне это вовсе и не было неприятно, а он клал мне руку на колени и извинялся, хотя знал, что ничего такого не сделал. Только в тот раз, когда мы попали в аварию, он при мне ругался – да как! – и не извинился. Он тогда так рассвирепел. А я боялась, что его побьют. В той машине сидело трое. Вокруг собралась толпа, и все стояли и глазели, как будто тут кино показывают. Никто ничего не делал. В конце концов пришлось отправиться в участок, там все кончилось полюбовно, заставили только уплатить штраф. Паршивый был вечер. Когда мы ехали обратно, я прижималась к нему и плакала, а он вел машину одной рукой и свободной рукой гладил меня по плечу. Да нет, не такой уж паршивый был вечер, разве что вначале… Что же он все молчит?! Сказал бы хоть слово… До чего хочется придвинуться к нему поближе…

Небо на востоке было совсем темным. Солнце уже село, а женщина, пропустив этот момент, теперь недоумевала, где же солнце и куда оно спряталось. Ей захотелось запеть что-нибудь грустное и знакомое, но, сколько она ни старалась, на ум не приходило ни одной подходящей мелодии.

Ветер нес пыль, машину окружала серая, угрюмая мгла, дорога была безмолвна и грустна.

В небе раньше времени появился бледный и тусклый молодой месяц. Женщине захотелось взглянуть мужчине в лицо, но она подумала: «Лучше не надо. Он хмурится».

Вокруг не было ни деревца. Безводная, голая пустыня. Женщина посмотрела на свое отражение в металлическом замке сумочки.

Ветер усилился.

Лучше бы мы остались там еще и сегодня. Когда вокруг вода и солнце, то и настроение не портится. Мы бы, сейчас пили вино и сами бы смеялись над вчерашней детской ссорой. Все бы и кончилось. А потом легли бы в постель и дали бы друг другу слово больше не ссориться. И не ссорились бы… до следующей ссоры. Как в тот раз, когда поссорились у его матери. Он тогда пришел ко мне ночью: «Ты меня больше не любишь, потому и находишь всякие предлоги для ссоры». И передразнил меня, повторив то, что я ему сказала под горячую руку. Я повернулась к нему спиной. А он сказал: «Глупая, я ж без тебя жить не могу». И тогда я его сама обняла и спросила: «А из-за чего мы поссорились?» «Не из-за чего, – ответил он. – Из-за пустяка. Давай дадим друг другу слово больше не ссориться». Я положила голову ему на грудь и сказала: «Даю слово». А через три дня мы снова поругались. Но эта ссора быстро кончилась – он хотел сказать: «Ни за что!», но у него получилось «ни жа што» – и мы оба расхохотались. Вот если бы он сейчас засмеялся, сказал бы хоть словечко… Если бы он вчера не лег спать на скамейке, еще ночью все бы и кончилось…

В небе висело одинокое облачко. Воздух был насквозь пропитан пылью.

Не может быть, чтобы мы ехали туда этой же дорогой! Вроде бы время не так долго тянулось. И пыли такой не было. А может, я просто не обращала внимания, потому что настроение хорошее было? Или действительно другим путем ехали? Я местность плохо запоминаю. Если бы не поссорились, я бы сейчас у него спросила. А он бы сказал, что мы уже несколько раз здесь ездили – и туда, и обратно. Сказал бы, что дорога всегда его утомляет и он не устает, только когда я рядом. А теперь я рядом, а все равно он уже устал.

Встречных машин не видно. По сторонам шоссе ни селения, ни огонька. Дорога уходила в темноту, и казалось ей нет конца.

По обе стороны пышно зеленели холмы, густо поросшие деревьями. Кроны деревьев повторяли форму холмов, похожих на большие шляпки грибов. И каждая шляпка сверху покрыта паутиной тумана. Воздух чист, ветерок несет свежесть, дорога пустынна.

Мужчина знал и любил эту дорогу, особенно этот отрезок. Он не поворачивал головы, но видел все вокруг: и шоссе, и свою спутницу.

Ну вот, поглядеть на нее, так мы будто и не ссорились, будто ничего и не произошло. Сидит себе и радуется, как ребенок. Думает сейчас о чем угодно, только не обо мне. Улыбается кому попало, только не мне. Эк машет всем этим босоногим мальчишкам и девчонкам. Вон и велосипедисту помахала. Вот, пожалуйста – дети уже побежали за машиной!

В воздухе захлопали крылья, и над машиной пронеслись какие-то птицы.

Дикие гуси? Навряд ли. Но в общем, крупные птицы, с большими крыльями.

Из-за поворота показался идущий навстречу грузовик. Мужчина посигналил. Грузовик дал ответный гудок, протяжным ревом перекрывший сигнал легковой машины.

О чем она думает? О ком? Наверное, вспоминает ту пору, когда еще не была знакома со мной. Думает о тех, кто тогда ее окружал, любил ее, выполнял все ее капризы. Избаловали… И сейчас балуют. Взять хотя бы Феридуна. Бездельник и прощелыга! Пижон! Дамский угодник. Целует ей ручки, а сам глазами так и жрет. Да кроме того, еще и на меня науськивает. А ее только стоит подзудить. Все женщины одинаковы – пара комплиментов, и они на тебя в огонь и в воду. Вот и вчера. Феридун что ни скажет, она со всем соглашается, какую бы чушь он ни нес! И все только потому, что он распахивает перед ней дверцу машины, целует ручки и расхваливает ее манеру одеваться. Все женщины одинаковы. Всем им одно и то же нужно. А я не могу, как Феридун… В среду опять все это повторится. Кроме Феридуна, будут и те, остальные. Я не пойду. Чего мне туда идти? Не пойду. Если захочет, пусть одна идет. Да, наверное, пойдет. Ей без меня там, наверно, еще лучше будет. Не придется то и дело повторять: «Ну скажи хоть что-нибудь… Не молчи… Какой же ты бирюк!» Вчера она пару раз это повторила, а когда я наконец открыл рот, мы поругались. Феридун сказал, что… Нет, не из-за этого… Я сказал… а что я сказал? Вот уже ведь и не помню, из-за чего все началось.

В открытое окно машины ворвался ветер и принес с собой пыль и какие-то сухие былинки. Мужчина на секунду зажмурился. Он услышал, как женщина тихо сказала: «Лети». Он открыл глаза и увидел, как женщина нагнулась и снова села прямо.

Не хочет даже до меня дотронуться. Вон как осторожно руку убрала. Сама с собой разговаривает. Надоело ей, видно, все это. Мне тоже надоело. Ей небось хочется, чтобы сейчас здесь, в машине, был Феридун, чтобы они с ним болтали, смеялись, веселились. А что, вполне возможно, он сейчас откуда-нибудь возникнет. Куда бы мы ни поехали, он уже тут как тут, и неизвестно, откуда его приносит. И вообще, почему это он всегда знает, где мы? Может, в этот раз она сама его пригласила?.. Вполне возможно… Ведь она даже нисколько не удивилась, когда он объявился. Наверное, он знал, что она туда приедет…

В воздухе запахло морем, и этот запах следовал за машиной, пока дорога шла вдоль берега.

Мужчина закурил. В зеркале ему были видны губы женщины.

У нее рот как у ребенка, как у невинного младенца. Вчера, когда я разорался, у нее губы задрожали. Я хотел тотчас поцеловать ее, но с нами был Феридун, а при нем я не мог. Он мне на нервы действовал. А что он такого сказал, что я завелся? Кажется… нет, не помню. Надо же, совсем не помню.

Запах моря растаял.

Мужчина смотрел прямо перед собой.

Теперь до конца пути моря уже не будет. Сейчас потянутся поля, рисовые плантации, померанцевые рощи, а моря уже не будет.

Но вот кончились и зеленые квадраты полей. Лента асфальта бежала вперед – дорожка, прочерченная слезой на пыльном лице пустыни. По обочинам, как грозно сжатые кулаки, торчали скалы, туннели злобно ощеривались темными ртами.

Устал я. Хорошо бы сейчас растянуться на кровати – пусть даже в простынях полно песку. И спать. Вчера до утра глаз не сомкнул. На этой жесткой скамейке разве уснешь! Со злости сам себя и наказал – она-то спокойно спала на кровати. Даже не приласкала меня, даже не попыталась узнать, где я лег. И ведь спокойно спала. Не ворочалась. Не слышно было даже, как дышит. Она всегда совсем неслышно спит. Мне, чтобы услышать ее дыхание, каждый раз приходится самому несколько секунд не дышать. Только тогда и можно различить: тихо-тихо, как будто легкий ветерок чуть колышет траву. Мягкое такое дыхание, нежное… и кожа у нее тоже мягкая, нежная. В последние дни стала еще мягче, наверное от моря. А пахнет, как жженый сахар, и даже по цвету немного на него похожа. И плавает она тоже мягко, плавно, как рыбка. От волны к волне. Будто родилась в море и чувствует себя там как дома. Когда она в воде переворачивается на спину, тело ее кажется совсем золотым, а в ресницах поблескивают солнечные лучи. А когда раскинется на песке, мне почему-то представляется пшеничное поле, напоенное влагой, солнцем… волны тугих золотых колосьев, полных жизни и радости… Вот если бы я сумел ей все это сказать. Но как?

За окнами усиливался ветер. Женщина подняла стекло.

Мужчина почувствовал, что она на него смотрит.

Смотрит на меня. Конечно, с Феридуном сравнивает! Сравнивает мою усталую морду с его выбритой, холеной рожей. Видно, не возражала бы, чтобы он сейчас оказался, здесь снова и начал есть ее глазами. Вчера я ведь несколько раз сказал: «Похолодало. Давай оденемся» – так нет же, еще целый час сидела в одном купальнике, а Феридун, хам, всю ее своими взглядами общупал. Ей нравится, когда на нее смотрят. Как, впрочем, и всем женщинам. А этот Феридун…

Мимо пронеслась машина и подняла густую пыль. Мужчина пробормотал: «Куда так разогнался сукин сын!» Женщина поглядела на него. Он хотел было засмеяться и ласково положить руку ей на колено, но вместо этого безразлично уставился перед собой.

Солнце на мгновение повисло на верхушке горы, потом соскользнуло в ложбину между двумя утесами и медленно поползло вниз, пока совсем не скрылось из виду. Небо на западе стало багровым.

Мужчина видел, как заходило солнце, как оно спряталось за горами. Ему было жаль, что женщина не успела это заметить.

Оно все еще на небе, спускается сейчас к морю. У моря закаты дольше и красивее.

Как только солнце скрылось, ветер усилился. Все вокруг заволокла пыль. Дорога была безмолвной и угрюмой.

Мужчина посмотрел на небо.

Как темно. Луны совсем не видно. Темно… Устал я. До чего устал! А она молчит, ничего не спрашивает. Если бы она заснула, я бы поставил машину на обочину и сам бы тоже поспал. Если бы она сейчас со мной разговаривала, мне бы спать не хотелось… И какого черта мы вообще затеяли всю эту поездку? Устал только, а больше ничего.

Небо заволокли облака и пыль.

У меня уже сил нет крутить баранку. И глаза ничего не видят. Не могу больше. Устал, ох как устал…

Солнце скрылось, а луну было не видно. Темная пустая дорога без конца…

Перевод А. Михалева.

ПОМИНАНИЕ

В конце концов решили, что женщины соберутся на поминание^[56] моей двоюродной бабки в нашем доме, да к тому же в пятницу, а мы-то с Мехри договорились, что как раз в пятницу будем вместе готовиться к химии. Вернее, мы договаривались, что Мехри придет к обеду, потом мы до четырех часов позанимаемся, а потом пойдем в кино. Ох уж мне эта бабка! И когда жива была, от нее ничего кроме неприятностей не видели, и когда умерла… Наверно, теперь, раз она умерла, нельзя так про нее говорить. Я тут несколько дней назад что-то сказала – на меня все как накинулись: «О покойниках так не говорят!» Но я ведь и живую-то ее не любила, прямо в глаза ей все говорила – и до сих пор не люблю. Если бы мои сейчас меня слышали, так бы заклевали, что я свету белого невзвидела бы. А когда она жива была, ее вообще никто не любил. Все про нее говорили: «Сварливая, скупердяйка, злая». Зато с того дня, как умерла, только хорошее о ней вспоминают. Так ее расписывают, можно подумать, прямо святая Масуме! И будто бы все слышали ее последние слова, а теперь, как четки, их перебирают и друг другу пересказывают. Только эти ее предсмертные изречения каждый по-своему передает и ни одно из них на бабкины слова не похоже. Меня бы спросили, что́ она перед смертью говорила, я бы сразу сказала – наверняка ведь кричала: «Рогайе, негодяйка! Ты что же это купила? Это не мясо, а дерьмо собачье! Чтоб ты провалилась!» – или что-нибудь в этом же роде. Любой, кто бабку знал, понимает, что она только такое и могла сказать, а не то что там: «Господи, тебе я препоручаю заботу о моих возлюбленных детях!» или «О всевышний, будь теперь ты заступником моих деток!»

Бабка-то своих возлюбленных деток вечно на чем свет стоит поносила, все кричала, что они на ее наследство зарятся.

Она, наверно, права была. Я тебе не рассказывала про разговор тети Фахри с дядей Хасаном? Про то, как они в больнице разговаривали, когда бабке совсем плохо стало? Не рассказывала?

Ну так вот. Мы с тетей Фахри и дядей Хасаном сидели на скамейке в садике у больницы и ждали, когда мама и дядя Ардашир выйдут из палаты. У тети Фахри на пальце было бабкино кольцо. Я и сказала:

– Ой, тетя, как вам идет!

Я думала, вот сейчас она обрадуется, но дядя Хасан не дал ей и рта раскрыть.

– Ни стыда, ни совести, – говорит. – Не могла еще пару дней подождать!

Тут тетя как завизжит:

– Чего ждать-то? Ждать, пока все достанется этой потаскухе жене Хусейна?! Или, может, приберечь для мерзавки, которую ты в один прекрасный день домой приведешь?! Нет уж – все матушкины личные вещи мне останутся.

А дядя Хасан ей говорит:

– Да на что они тебе? Кто же в твои годы драгоценности на себя цепляет? Тебе их разве что в чулке хранить.

Меня от слов дяди Хасана смех разобрал, но по взгляду тети я поняла, что они между собой не шутят.

Тетя прошипела:

– Чтоб тебя… – и рукой показала: «перекосило».

А дядя продолжал:

– Ну на самом деле, зачем тебе эти побрякушки? Ты что, очень молодая? Очень красивая?

А я ведь тебе говорила, что тетя Фахри до сих пор считает себя молодой и красивой. Каждый раз, как у нее какие-нибудь неприятности, она обязательно приговаривает: «Павлина перышки сгубили. Все-то мои беды от молодости и красоты». Это уж вся наша семья наизусть знает. Мама в таких случаях вздыхает: «Бедняжка Фахри! Сейчас-то и говорить не о чем, но ведь она никогда красивой не была», а муж Симин ехидно добавляет: «И молодой тоже». А тете хоть бы что – все равно считает себя молодой и красивой. Поэтому-то дядины слова ее и разъярили. Голос у нее еще пронзительней стал:

– Завидуешь? Чтоб у тебя от зависти глаза лопнули, негодный! Те, кому надо, мою красоту и молодость сами видят!

А дядя ей в ответ:

– Ай-я-яй, ой-ё-ёй…

Я хотела было рассмеяться, чтобы на этом все и кончилось, но у меня ничего не вышло. Меня мутить начало. Меня всегда мутит от запаха больницы – не знаю почему. Еще немного, и меня бы вырвало, но тут как раз пришли мама и дядя Ардашир, и все мы отправились домой.

Ну так вот, я начала тебе рассказывать, как я разозлилась, что поминание будет у нас дома… А знаешь, почему вообще решили, что именно у нас? Потому что у тети гостиная маленькая и фасад дома, видите ли, не траурного цвета, а дядя Хусейн сейчас со всем семейством в какой-то дурацкой командировке за границей. Дядя Хасан у нас тоже самый настоящий бродяга – ни дома, ни семьи, вечно по гостиницам живет. Да и вообще, как только у меня наметятся свои дела, обязательно на мою голову что-нибудь свалится, и все мои планы летят в трубу.

Я думала, утром сяду, позанимаюсь, но к нам спозаранку явилась Малиха – маме помогать – и меня в работу впрягла. Потом и тетя Фахри пожаловала и давай меня обхаживать и задабривать, чтобы я ей каждую минуту сэканджебин^[57] с огурцами таскала. В общем, они все передохнуть мне не давали, какие там уроки! А вот Симин, той повезло – она на сносях, все это время у себя дома лежала.

К обеду пришла и Ханум-Джан. Обедали мы в бывшей комнате старшего брата, потому что из столовой все стулья и стол уже вынесли. Ой, до чего же уродливы голые стены! Правда, если бы не мрачный вид комнат, пожалуй, и не догадаешься, что здесь собирались поминать покойника – так все домашние были увлечены приготовлениями, и столько было всякой суеты! Прямо как в день свадьбы моего брата с Малихой.

Короче говоря, я целый день потратила на гостей, так до вечера учебник и не открывала. И все это время у меня на сердце кошки скребли – в субботу как-никак экзамен.

Когда мы пообедали, пришел муж Симин, а с ним дядя Ардашир. Муж Симин что-то шепнул маме на ухо, и она вскрикнула:

– Ой, боже мой! Разве ей уже время? В больнице?

Муж Симин кивнул головой:

– Да, да. Собирайтесь же, ханум, пойдемте.

Мама сказала:

– Но я не могу… что же делать с поминанием? – и тем не менее поднялась из-за стола.

Муж Симин пожал плечами. Он тоже чувствовал себя не в своей тарелке. А я прямо молиться начала – хоть бы он сделал что-нибудь такое, чтобы поминание отменили!

Дядя Ардашир сказал:

– В конце концов, дорогуша, нельзя же в такую минуту дочь одну оставлять. Мать должна быть рядом.

Я аж подскочила:

– А что, Симин уже рожает?

Мама, дядя и муж Симин сразу на меня зашипели: «Тсс-с», как будто слово «рожает» у меня какой-то непристойностью получилось. И все остальные тоже на меня зашикали.

Ханум-Джан сказала:

– Все будет в порядке. Малиха здесь, и Фахри-ханум тоже здесь, а ведь, что ни говори, это ее мать умерла – значит, ей и поминание проводить.

Тетя Фахри все это время была занята своим сэканджебином и напрочь забыла, что на поминании она персона номер один. А тут она мгновенно прониклась сознанием собственной важности и смехотворным фальшивым голосом проговорила:

– Бедная моя матушка…

Я прыснула. Взрослые на меня только покосились. Тетя Фахри шмыгнула носом и сказала:

– Хозяйка дома и на поминании должна быть хозяйкой и сидеть на почетном месте.

Но было ясно, что ее ничуть не огорчит, если на почетном месте будет сидеть она одна. Ко мне повернулся дядя Ардашир:

– Что ж, придется тебе сесть рядом с Фахри-ханум. Будешь на поминании хозяйкой.

Для дяди Ардашира не существует неразрешимых трудностей. У него на каждый вопрос всегда готов ответ. Уж такой он добрый, такой хороший! Чужие проблемы мигом решает.

Остальные ему хором поддакнули.

Вот все и уладилось. Дяде стоит только распорядиться, родственники сразу же его поддержат. Хоть бы раз кто-нибудь ему возразил, не городил бы вроде него вздора!

Муж Симин поторопил маму:

– Ну пойдемте же, ханум. Опоздать можем.

Мама побежала к себе в комнату. Я пошла за ней и спросила:

– Мама, а что мне надо будет делать на поминании?

Мама достала из шкафа белое с синим платье.

– Сиди себе на месте и не двигайся, пока поминание не кончится. Подай мне чулки.

Я спросила:

– А ты разве не в черном пойдешь?

– Ну сколько можно задавать глупые вопросы! Как я пойду в черном к собственной дочери? Она же рожает, мучается. Ты смотри, при гостях помалкивай. Застегни-ка мне молнию.

Я застегнула ей молнию.

– Но все-таки, что мне делать?

Муж Симин, стоявший за дверью, услышал мой вопрос и возмутился:

– То есть как это что тебе делать? Слава богу, не маленькая. Твоя сестра в этом возрасте уже замуж вышла.

Во-первых, она была старше, когда замуж выходила, а во-вторых, с чего это они только сейчас вспомнили, что я не маленькая! И вообще, смотря по тому, что им нужно, я у них то ребенок, то старая дева. А эта противная привычка мужа Симин слушать чужие разговоры – прямо на нервы действует! В общем, они с мамой ушли, а я вернулась к гостям, чтобы спросить у Ханум-Джан, в чем же заключаются мои обязанности. Они там в это время разговаривали о чьем-то поминании, и я никак не могла их прервать.

Дядя Ардашир говорил:

– Действительно, все было очень достойно. Бедняга Эрфаг ад-Доуле до самого конца поминания просидел. До чего же он постарел! И Мобайени тоже сдал…