Текст книги "Трон Исиды"

Автор книги: Джудит Тарр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

15

Лучшим спасением женщины от черствости и эгоизма мужчин или разлуки с ними – кроме слез – всегда было просто переживать день за днем, занимаясь привычными делами. Для этого у Дионы был сын, ставший очень строптивым после отъезда его временного наставника, служение в храме и визиты к Клеопатре. Для Клеопатры это означало быть царицей и матерью своего сына и ждать того, кто родится.

Диона чувствовала себя сродни оставшемуся незасеянным полю. Она смотрела на Клеопатру, раздавшуюся от беременности, и подозревала себя в зависти, которая нет-нет, да покалывала ее ненароком. Ох, надо было отбросить нелепую сдержанность хотя бы на одну ночь, и у нее появилось бы что-то еще, помимо дерзкого языка Тимолеона, ради чего стоило жить. И неважно, что Луций Севилий никогда не давал ей понять, что хочет этого, и даже не выказывал своего интереса. Он холодно попрощался с нею, произнес дежурные равнодушные слова благодарности за гостеприимство; она также сухо ответила ему, и то, что лежало на сердце, осталось невысказанным.

Возможно, Клеопатра была так спокойна потому, что решила: Антоний вернется в этом году. С Дионой она держалась прохладно и отчужденно, но их отношения постепенно все же стали напоминать прежнюю давнюю дружбу. Казалось, царица не замечала, что ее жрица тоже поглощена своими мыслями.

– Ох, какая же я дура! – воскликнула Диона, оставшись наедине с кошкой. Кошка ее не слышала – она спала, подставив бока солнцу. После того как Диона подобрала ее в Тарсе, она очень скоро стала весьма упитанной, теперь же была просто толстой. Ничего, скоро она будет кормить котят и возиться с ними – и быстро похудеет.

– Я такая дура, – сказала она солнышку и тишине галереи, проходя между колоннами, похожими на вязанки тростника и папируса. Напротив галереи возвышался фонтан в греческом духе. Нимфа казалась необыкновенно глупой, дельфин усмехался с маниакальным задором.

– Никогда еще я не была такой идиоткой… Ни разу в жизни не находилась в таком дурацком положении. Впрочем, мне никогда особенно не нравилось лежать рядом с мужчиной.

Будь в галерее кто-то еще, кроме нее, он от души повеселился бы, услышав, что она никогда не лежала рядом ни с одним мужчиной, кроме своего мужа. Для Аполлония же близость с женой была таким же привычным занятием, как и все остальные, а доставлять ей удовольствие – этим он себя не утруждал. Такие мелочи Аполлония не заботили. Только однажды он спросил, не сделал ли ей больно. Так как больно не было – вернее, не больше, чем всегда, – она ответила «нет», и больше он ни о чем не спрашивал. Диона с горечью подумала, что муж мог бы заодно поинтересоваться, приносит ли он ей радость. Может, тогда она и сказала бы ему правду.

А было ли ему вообще до этого дело? Ну а если уж на то пошло, как повел бы себя Луций Севилий?

«И что я о нем знаю?» – гадала она. Действительно, что? Безусловно, он вежлив, умен, застенчив в компании, но вполне непринужден со знакомыми – это раз. Он из хорошей семьи; почти всех его родных Диона сразу узнала бы, даже случайно встретив, – столько он про них рассказывал. Это два. Он не верит в магию; по-настоящему – нет, хотя сам обладает мистическим даром. Это три. Она знала о нем все, что только может знать друг! Луций и называл ее так… если только именно это имел в виду. Но… друг – не возлюбленный. Возможно, в таких отношениях он настоящее чудовище.

Чепуха! Что за глупости лезут ей в голову! Луций Севилий будет с женщиной мило застенчив – как тогда, когда впервые ее увидел, – или таким же добрым, понимающим, мудрым, как тот мужчина, что сидел с нею допоздна, позабыв про вино и время, хотя часто уже брезжило утро.

Да, конечно… но все-таки он ни разу, даже не намекнул, что хочет чего-то большего… Луций не женат, он сам говорил и наверняка не лгал. Была у него наложница в Галлии, но она бросила его ради мужчины, который мог на ней жениться и сделать ее почтенной дамой. Луций Севилий никогда не приводил домой женщин и не ходил в бордели… насколько ей известно. Если она была ему нужна – следовало только сказать…

А если бы он сказал? Что Диона могла ответить?

– Тупица! – выговорила она, свирепо тряся головой. – Тупица, тупица, тупица.

Кого она имела в виду? Себя? Его? На эти вопросы ответа у нее не было.

От беременности Клеопатра отяжелела настолько, что ходить ей стало трудно и неприятно; она даже старалась лишний раз не садиться на трон. Теперь царица нередко откладывала многие дела или перепоручала их сановникам. Неотложные вопросы она решала, устроившись на ложе в своих покоях, открытых свежему воздуху, или плавая в большом бассейне купальни. Только там ей становилось легче, только там ее тело, отягощенное высокой горой живота, могло немного расслабиться. Близилось время разрешения от бремени, и теперь она проводила в воде почти целые дни, вылезая наружу только для того, чтобы ее умастили благовонными маслами, сделали массаж и понежили прохладой опахал, а потом снова забиралась обратно в бассейн.

– Теперь понятно, почему Таурт[29]29
  Таурт – в египетской мифологии богиня-покровительница женщин и детей. Священное животное Таурт – гиппопотам. Таурт помогала при родах, лечила от бесплодия. Изображалась в виде стоящей беременной самки гиппопотама с женскими руками и грудью и львиными задними лапами (иногда и с головой львицы).


[Закрыть] выглядит именно так, – жалобно произнесла она. – Ну разве придумаешь лучшее воплощение для богини деторождения, чем бегемот?

Диона сонно улыбнулась. Стояла невыносимая жара, как всегда в Египте в преддверии весны. Она оставила Клеопатру мокнуть в бассейне, а сама дремала неподалеку, дрейфуя лежа на спине; изредка ее сознание выплывало в явь. Медленно поворачивая голову, она видела царицу, расположившуюся на своем обычном месте – на выступе, по грудь в воде. Ее служанки плескались в дальнем конце бассейна, перебрасываясь шуточками. С этого же края было почти спокойно: здесь находилась только Клеопатра да она.

– Не припомню, – сказала царица, – чтобы тебя когда-нибудь разносило так, как меня сейчас. Наверное, я могла бы тебя возненавидеть от зависти. Ты всегда красива.

От ее слов Диона окончательно проснулась.

– У меня никогда не бывало близнецов – иначе я бы тоже раздалась не меньше.

– А лекари и астрологи утверждают, что у меня будет один ребенок. Честно говоря, и те и другие мне порядком надоели. Твердят: родится сын, вылитый Геракл. В простоте слова не скажут.

– Чепуха, – отмахнулась Диона. – Родятся близнецы – сын и дочь, царевич и царица[30]30
  В Египте трон фараона традиционно наследовался ребенком женского пола.


[Закрыть].

– Как, мой сын не станет царем?

– Этого я не сказала, – возразила Диона. Леность мыслей ушла. Она переплыла бассейн, выбралась наверх и села на край неподалеку от Клеопатры, болтая в воде ногами. Это будет твоя единственная дочь. Она обязательно станет царицей. К тому же сын у тебя уже есть.

– Верно. – Клеопатра откинулась головой на лазурно-синие изразцы, выстилающие бассейн, вздохнула. И у нее перехватило дыхание. Голос царицы, когда она смогла говорить, был спокоен, как всегда, но от ее слов Диона вскочила.

– Мне кажется, начинается. В воде мне легче, но сейчас… – Ее улыбка была улыбкой львицы – белозубой, неприрученной… – И между прочим, в срок. Скажи богине, чтобы сначала она подарила мне девочку – если там вообще есть девочка. Я хочу, чтобы она обязательно стала царицей.

Никто не смеет указывать богине. Но и царице – тоже. Диона хлопнула в ладоши:

– Гермиона! Елена! Быстро плывите сюда!

Царица занялась рождением детей так же основательно, как и все, что она делала. Она созвала лекарей, астрологов, жрецов и жриц, служанок и засыпала их приказаниями. В этой толчее Диона затерялась. Но, в сущности, у нее и раньше не было во дворце определенного места. Жрица царицы бывала повсюду.

Место, где царица занималась магией, относилось к тому сорту тайн, которые лучше всего сохраняются именно потому, что их не скрывают. Человеку, забредавшему сюда, оно казалось святилищем, маленьким храмом Исиды, удобно расположенным рядом с покоями царицы. Помещение было оформлено в египетском стиле; стены густо исписаны старинными словами, древними молитвами и, конечно, покрыты изображениями древних магов, шествовавших, согласно табели о рангах, от стены к стене и от потолка – к выложенному камнем полу. Алтарь очень простой: черный камень на красном – Черная Земля и Красная Земля, а вместе – Египет. Статуя богини была очень древней – ее привез из Фив[31]31
  Фивы – один из древних городов Египта в верховьях Нила; в разное время был столицей Египта. Центр почитания бога Амона.


[Закрыть] первый из Птолемеев. Богиня восседала на каменном троне, увенчанная короной-солнцем, и прижимала к груди своего сына Гора. Он был похож на обычного ребенка, с человеческой головой, и все же опирался о спинку трона и обнимал мать соколиными крылами.

Такую Исиду Диона любила больше всего – мать и богиню, защитницу. Она хранит их всех, простых смертных, своих детей. Именно в защите нуждалась Диона, когда царицу уложили на кровать с изображением солнца и луны. И поэтому нисколько не удивилась, обнаружив еще одно существо, объявившееся во дворце. Оно потягивалось, зевало и наконец спрыгнуло – довольно неизящно – с колен богини на пол и свернулось у щиколотки Дионы. Кошка богини Бастет, тяжелая из-за котят, была очень кстати в этот длинный день и долгую ночь.

Нечто неуловимое в мыслях Дионы подсказывало ей, что дорогое время потеряно, а помощь может прийти слишком поздно. Она бросилась к алтарю, неподвижно постояла возле и положила на него руку.

Ее пальцы коснулись холодного камня, и она вдруг поняла… Как же она могла не понять этого сразу. Схватки должны были начаться еще до того, как отошли у Клеопатры воды. Это произошло, наверное, около часа назад. А солнце садилось, приближалась ночь, несущая с собой сонмы злобных тварей, охотившихся за душами младенцев.

«Предрассудки», – сказала какая-то часть ее сознания. Каждую ночь в этот мир приходят дети – целыми и невредимыми; души одновременно с телом. Но не такие: Диона вдруг похолодела, представив, что Клеопатра родит солнце и луну; что они с Антонием занимались магией, не посвятив ее в это. Близнецы для Двух Земель… А магия, связанная с деторождением, очень сложна и опасна.

Конечно, другие жрицы обладали не меньшим даром, чем Диона, – они могли песнями вызывать звезды на небосклон и вздымать горы на равнине. Некоторые из них находились сейчас подле царицы. Диона колебалась: не обратиться ли за помощью? Она уже было направилась к ним, чтобы попросить прибегнуть к обрядам, но кошка выгнула спину у ее ног и остановила ее.

Близилась ночь, ночь без звезд – словно огромный хищный зверь, пожирающий луну. Диона сильно дрожала, временами почти теряя сознание. Здесь не было ни снадобий, ни колдовских книг – только она сама и кошка, и богиня, безмолвствующая внутри. И тень возле стены – с головой шакала и зеленовато-желтыми глазами.

Бог Анубис провожает покинувших этот мир в подземное царство, Царство Мертвых. Но здесь он стоял как страж, защитник от жутких полуночных существ, живущих по ту сторону луны. Он протянул руки, наклонил голову с остроконечными ушами и улыбнулся ей, сверкнув клыками. У Дионы не было сил улыбаться в ответ, но его присутствие успокаивало. С ним она чувствовала себя сильнее – пусть ненамного, но все же сильнее.

Она тяжело вздохнула. В царских покоях, на хрупкой грани между сознанием и беспамятством, царица вела сражение, как каждая женщина, рождающая ребенка. Диона сама родила двух сыновей и знала всю силу и власть этой боли.

Предстояло сотворить вселенную, мир вокруг тех двоих, которые стремятся пройти сквозь врата жизни. Мозг работал быстро, четко – Диона вспоминала все, что слышала о том, как это делали боги: бросали зерна в пустоту, творили мир из частей тел собратьев-богов, замешивали глину из хаоса и пустоты и лепили землю, как гончар лепит горшки.

Она простерла руки над алтарем.

– Земля! – Простое слово было сказано: имя, мощь и власть, заключенная в этом имени.

Диона почувствовала землю в своем теле – кости, бывшие ее остовом, ноги, стоявшие на камне, лежавшем на земле под сводом небес. Она погрузилась во тьму – вся пронизанная неизъяснимым ощущением и ароматом растущего и умирающего. И смерти. Все живое и не живое было ее частичкой. Ею была Черная Земля, благословенный дар Нила, роскошная плодородная почва, которая кормила эту часть мира. Ею была и Красная Земля – настолько же пустынная и бесплодная, насколько изобильная Земля Черная; Красная Земля со всех сторон обвивала мир живущих мертвящими объятиями сухих, знойных песков. Из Земли был сделан алтарь, и на Земле же он твердо стоял. Земля – это надежность, это опора, на которой покоится весь мир.

Диона стояла возле алтаря, словно судно на якоре, сжимая руками массивный камень, мощный и незыблемый. Камень тащил ее вниз, и она отчаянно сопротивлялась. Она – часть земли, как и всякая плоть. Но ее дух, магия, живущая в ней, должны быть свободны.

– Воздух, – проговорила она и взмыла ввысь, но невысоко; сила земли удержала ее. По комнате без окон пронесся порыв ветра, раздувая ее волосы и платье, заставляя мигать и метаться пламя свечей. Он словно стремился освободить Диону от объятий земли, подчинить и сделать частью лишь своей стихии. Этого тоже нельзя было допустить. Все, что не являлось воздухом, было землей, твердой, прочной и неизменной. Воздух всегда куда-то рвался, никогда не знал покоя, и все же без земли он был лишь полоской атомов в пустоте. А без воздуха земля станет пустынной, бесплодной – ничто не будет жить на ней и расти. Они кружились в своем древнем бесконечном танце, давая начало миру: земля – под ногами, небо – над головой.

Но это было лишь полдела.

– Вода, – еле слышно сказала Диона, балансируя между землею и небом, пока обе стихии сражались за право обладать ею целиком.

Вода, серебряная, прохладная, разливалась по черной земле, искрилась в воздухе легчайшими каплями. Вода была луной – изменчивой, но постоянной. Она текла в жилах всех живых существ, наполняло чрево женщины, соленая, как море, и дитя плавало в нем, словно странная, невиданная рыба. Вода была для ребенка самым знакомым – его первой стихией, первыми воспоминаниями, первой памятью – темнота, уют и плеск моря.

Вода была женщиной и луной, таинственной магией в ночи, Селеной египтян, Артемидой эллинов, Луной римлян, океаном, руками, скромным ручейком в саду, мощным разливом полноводного Нила… Вода была жизнью; она приносила Черную Землю на Красную, оплодотворяя ее и объединяя Египет.

Диона парила между небом и землей, безмолвная, как вода, обладающая ее мягкой силой, которая побеждает даже камень. До чего же соблазнительно было бы всегда плыть также невесомо, в тишине и покое… Но даже теперь мир сотворен не до конца. Была Земля, на которой стоят воздух, чтобы дышать, вода, чтобы питать жизнь, – но сама жизнь была последней из необходимых стихий.

– Огонь! – воскликнула она, и это был крик боли – боли и триумфа.

Пламя солнца, пламя золота в горне, пламя жаркое, чистое и очищающее, изгоняющее мрак из воздуха, шипящее при соприкосновении с водой, бешено бушующее на земле. Огонь был жизнью. От его касания земля становилась плотью, вода превращалась в кровь, а воздухом могло дышать все живое.

Однако и сейчас ее труд был не завершен. Диона сотворила и назвала целый мир. Но есть еще пятая, иллюзорная, стихия, которую она не могла ни укротить, ни приручить словами, – без этой стихии все остальные останутся лишь бесплотным шелестом ветра. Плоть им могла дать лишь богиня. Но ее нельзя принудить. Богиню можно только просить: мягко, почтительно – а тем временем магия слабела и тени сгущались.

Все сотворенное Дионой висело, как стеклянная сфера, и царица покоилась внутри нее, занятая нелегким трудом рождения детей. Жрецы молились, астрологи смотрели в гороскопы, лекари бормотали что-то невнятное, верша свою премудрую науку. Но стоит богине лишь шевельнуть пальцем – и вселенная содрогнется, мрак ночи ворвется снаружи, и грянет смерть – смерть матери, ее ребенка, одного или обоих сразу.

– В твои руки, – проговорила Диона, почти неслышно. – Мать и Богиня, отдаю все, сотворенное мною. Без тебя я ничто; и мир суть ничто, суета и тщета. Только скажи; склони голову, обрати сердце к милосердию, благослови созданное нами. Разве ты не этого хотела с самого начала? Разве мы не выполнили все твои желания?

Молчание было почти осязаемым. Еще теснее столпились тени, поблескивая голодными жадными глазами. Диона прижалась к алтарю, ожидая ответа богини, и силы оставили ее…

Из самой глубины тишины донесся звук, слабый, как горло, из которого он вырвался; как писк котенка, пришедшего в мир. Диона подняла голову, казавшуюся неподъемной, словно камень, всмотрелась… Из чрева богини появился Гор. А неподалеку лежала кошка и что-то еще: мокрое, блестящее, слепо тыкавшееся в мать. Диона всмотрелась пристальнее. Живот кошки содрогнулся в конвульсиях, и еще один котенок появился на свет.

И, словно в ответ, из-за святилища, послышался звук, такой тонкий и хрупкий, как писк котенка. Этот звук гулом отозвался в ее голове – пеан[32]32
  Пеан (греч.) – песня, исполняемая в сопровождении кифары чаще мужским, но иногда и женским хором. Она пелась в качестве искупления, во время битвы, при праздновании победы, а также на праздниках частного характера.


[Закрыть], песнь победы: крик царицы, давшей миру новую жизнь, и вскоре – заливистый плач царевича.

Богиня заговорила: ночь побеждена; луна и солнце взошли над Двумя Землями.

16

Александр Гелиос и Клеопатра Селена были неотделимы друг от друга с самого мгновения их рождения. Обычно так и бывает с близнецами, но сейчас это казалось почти волшебством. Диона сотворила мир для их душ, чтобы они без страха вошли в эту жизнь, разогнала странных, зловещих тварей ночи и держала их подальше до тех пор, пока не миновала опасность, что злые духи одолеют младенцев. Самым явным результатом ее действий было то, что они совершенно не боялись темноты; но иногда Диона начинала сомневаться: не слишком ли рано оставила она свои обряды? Вдруг она выхлопотала место лишь для одной души, которая вошла в оба тела?

Близнецы были достаточно крепкими и явно разными по характеру; Гелиос – шумливый, с живым нравом и довольно упрямый, Селена – более спокойная, но и более искусная в получении желаемого. Если Гелиос бунтовал, когда что-то оказывалось ему не по нраву, пока не сдавался или не доводил себя до истерики, его сестра искала лазейку, пытаясь убедить сдаться взрослых. Вместе они были неотразимы; ни одна нянька не могла устоять перед ними, а стражники царицы преданно служили им.

Они были словно две разные половинки одного существа. Селена родилась темноглазой и темноволосой, как и ее мать. Гелиос же появился на свет с довольно темным пушком на голове: а когда чуть подрос, стал белокурым: глаза его никогда не теряли голубизну новорожденного. Его кожа была светлее, чем у Цезариона, славного смугловатого сероглазого мальчика – такими в его возрасте были все Юлии. Иногда Диона гадала: может быть, имя создает облик ребенка? Великий Александр был белокурым мужчиной, а солнце имело цвет золота.

Трудно сказать, постаралась ли только природа или помогли жрецы с их магией, но близнецы, даже новорожденные, составляли красивую пару. Клеопатра позаботилась, чтобы к Антонию послали гонцов – сообщить о рождении детей. Царица не была наивной и не надеялась, что, получив это известие, он тут же вернется в Александрию, но все же, когда прошло лето и снова начал разливаться Нил, она стала его ждать. Диона полагала, что это глупо, даже абсурдно.

Дела Антония приняли далеко не лучший оборот. Октавиан намеревался блокировать берега Италии с помощью военного флота, принадлежащего сыну Помпея, старинного союзника и врага Цезаря. Помпей Великий умер в Египте, правда, без помощи Клеопатры, и его голова была даром Египта Цезарю, когда тот прибыл в Александрию. Теперь Помпей-младший, которого звали Секст Помпей, хозяйничал, словно царь пиратов, в водах Западного Средиземноморья, и жители Рима и соседних с ним областей испытывали постоянный недостаток продовольствия. Октавиан привнес в эту морскую войну таланты своего друга Агриппы, обладавшего довольно редким для римлянина даром: он был флотоводцем, и отменным – даже блестящим. И был предан – если не Риму, то самому Октавиану.

Поскольку главный соперник Антония был занят очисткой морей от пиратских армад Секста Помпея, триумвир получил возможность сосредоточить усилия на войне с Парфией. Но этого не случилось. Антоний обнаружил, что его войска в Сирии оказались ненадежными, как и предвидела Диона. Пока он разбирался с ними, его жена-римлянка подняла восстание в Италии. Пришлось отказаться от войны на Востоке – Диона догадывалась, в каком он пребывал расположении духа, – дабы удостовериться в том, что мятеж Фульвии потерпел поражение, а сама она сбежала. Впав в неописуемое бешенство, он настиг ее в Греции, велел жене следовать за ним как можно скорее, а сам отправился в Рим, собрав многочисленные войска. Но Фульвия умерла прежде, чем он достиг Италии.

– Ну, теперь ему нечего делать в Риме, – сказала Клеопатра, узнав такие новости. – Скоро он вернется ко мне.

Клеопатра по-прежнему не хотела слушать Диону – а та знала правду, но от комментариев воздержалась. И когда прошел слух, что Антоний с Октавианом заключил мир, она по-прежнему молчала, а Клеопатра все еще ждала своего возлюбленного.

– Скоро приедет ваш папочка, – говорила она детям, уже вышедшим из младенческого возраста и начавшим ползать, что стало для нянек сущим кошмаром, – он привезет с собой сокровища, достойные царей, и даст вам каждому по сенатору в слуги.

Дионе не верилось, что Клеопатра стала до такой степени наивной, какой сейчас казалась. Конечно, отчасти ее поведение объяснялось отчаянием, отчасти – добровольной слепотой. Когда еще был Цезарь, она не раз говорила, что не боится ни одного соперника в человеческом облике – будь то женщина или мужчина; но против Roma Dea[33]33
  Roma Dea – Рома, в римской мифологии богиня, персонификация города Рима. Культ Ромы был тесно связан с «римским мифом» – преданием об изначально предопределенной богами власти Рима над миром.


[Закрыть] устоять не в силах. Ни одна женщина – как бы велико ни было ее могущество, как ни разносторонни таланты ее ума, тела или магии – не могла соперничать с богиней.

Если даже Цезарь, не склонявший голову ни перед одним мужчиной и признающий лишь нескольких особо почитаемых им богов, был рабом Roma Dea душой и телом, то чего же ждать от Марка Антония? Он тоже подчинится мощи и воле этого города. Такое положение вещей казалось Дионе вполне логичным. Но не она родила ему детей, и у нее не было причин ждать его возвращения. По правде сказать, она даже радовалась тому, что он уехал – своей страстью к вину и непомерной шумливостью он отвлек Клеопатру от дел насущных.

Вернувшись из Тарса, Диона лишь однажды видела своего сына Андрогея, да и то на расстоянии: она шла по одной стороне улицы, а он – по другой. Тимолеона ей приходилось видеть не чаще. Он обзавелся друзьями: мальчиками и юношами из почтенных родов, некоторых из них он знал с раннего детства. Все они встречались друг с другом в гимнасии, находившимся рядом с домом Дионы, на уроках риторики, учились ездить верхом и охотиться, и даже осваивала приемы владения оружием под неусыпным оком наставника, о котором Диона слышала только хорошее. Всего этого, казалось, с лихвой достаточно даже для неугомонного ума Тимолеона. Его вечно не было дома – то он с одним мальчиком, то с другим, то на уроках, то в гимнасии – туда Тимолеон ходил, чтоб научиться всему, что должен уметь мужчина.

Диона тоже вносила свою лепту в образование сына. Разумеется, она не могла обучить Тимолеона искусству становления мужчины, и он искал себе наставников самостоятельно, не особенно интересуясь, из чьего кошелька платят риторикам, учителям верховой езды, за лошадь, уздечки, седла, а также за грума, сопровождающего его. Диона оплачивала все, что было необходимо Тимолеону при его положении в обществе.

В один из долгих вечеров, в компании кошки и списка Гераклита на коленях, Диона загрустила. Ее сын растет и получает образование, как и положено молодому человеку. Но от этого ее одинокие вечера не становились короче, а книжки – интереснее. Сейчас она обрадовалась бы даже дерзости Тимолеона, которая в последнее время почти всегда была наготове.

Маленькая кошка посмотрела на Диону загадочными глазами и устроилась поудобнее у нее на коленях. Счастливое существо. Она еще несколько раз окотилась, и ей это только шло. Золотисто-рыжего кота давно уже отдали Александру Гелиосу, а серебристо-черную кошечку – Клеопатре Селене. Котята, казалось, знали, что были даром богов: не раз Диона находила их всех вместе – котята мурлыкали, а дети спали, улыбаясь во сне.

Их мать-кошка возвратилась к своему царственному одиночеству и возобновила опеку над Дионой. Диона погладила отливавшую золотом солнца шерстку и вздохнула. – Ах, если бы с детьми было так же просто…

Может быть, сегодня она пойдет в храм. Жрицам Исиды будет приятно видеть свою сестру и ученицу: они порадуются, что она возвратилась – хотя и ненадолго.

Диона снова вздохнула. В комнате было очень тихо. Светильники теплились, и ветерка почти не ощущалось.

Послышались голоса. Слуги закрывали двери на ночь, хотя было еще не поздно. В кухне, наверное, уже разведен огонь и оставлен ужин для Тимолеона если он придет и захочет поесть. Правда, сын просил разрешения поужинать с одним из приятелей, и она не возражала. Диона надеялась, что он вернется не слишком поздно. Все-таки Тимолеон был еще ребенком – как бы ни старался казаться мужчиной.

Голоса становились все громче. Она слегка нахмурилась. Слугам не запрещалось говорить в ее доме так, как им вздумается, но она вовсе не поощряла криков и перепалок.

Диона уже было собралась встать и выяснить, что стряслось, как вдруг дверь распахнулась. Возмущенный Сенмут, загораживая вход, пытался вытолкать непрошеных визитеров – но не тут-то было! Настырный гость, высокий, широкий в плечах и крупный телом, без труда оттолкнул Сенмута и упал перед Дионой на одно колено.

– Марсий? – удивилась она, – что это тебе взбрело?

– Госпожа, – перебил он ее, – если ты позволишь просить тебя и если этот болван перестанет путаться под ногами, может, ты пойдешь со мной?

Такое поведение было весьма необычным – в сущности, просто из ряда вон выходящим. Слуги, носившие ее паланкин, никогда не врывались к хозяйке, тревожа ее уединение. Сенмут, однако, тоже твердил нечто невразумительное – правда, гораздо пространней и цветистей, пока чья-то рука не зажала ему рот. Рука была черной, как ночь, – Геба взглядом заставила его замолчать. По выражению ее лица Диона поняла, что служанка не видит нужды раньше времени сообщать ей малоприятное, судя по всему, известие.

– Госпожа, пожалуйста, – не унимался Марсий. – Я бы никогда не позволил себе побеспокоить тебя, если бы на то не было причины.

Это было правдой. Он никогда раньше так не вел себя.

– Что все-таки стряслось? Кто-то пытался ограбить сеновал?

Он густо покраснел сквозь бронзовый загар.

– Мы не были на сеновале, госпожа. Мы ходили в город – дышать свежим воздухом. Ты же позволяешь нам отлучаться – разве ты забыла?

Диона не забыла, конечно, но она и не помнила, чтобы когда-либо позволяла им отлучаться всем вместе. Служанка просила дать ей немного серебра; наверное, хотела купить что-нибудь из одежды. Носильщик паланкина просил позволения по вечерам навещать своего друга, который прислуживал в другом доме. На Гебе и в самом деле было новое платье – шафранное, с прелестной голубой каймой, стоившее, вероятно, большей части ее серебра.

– Так что же случилось? – спросила Диона более настойчиво.

Слуги переглянулись поверх головы Сенмута. Лица обоих вдруг стали бесстрастными.

– Это касается твоего сына, госпожа, – сказал наконец Марсий, словно по одному вытаскивая слова наружу. – Я имею в виду Тимолеона.

Диона вскочила – сотни мыслей промелькнули в ее голове.

– Что?! Он заболел? Ранен? Умирает? Он умер?

– Нет-нет. Ничего подобного, госпожа, – быстро ответил Марсий. – Но тебе надо бы пойти со мной.

Больше он ничего не сказал, а Геба взяла ее за руку. Диона схватила первое попавшееся покрывало, поспешно накинула его на голову, не обращая внимания на возобновившиеся протесты Сенмута, и побежала вслед за Марсием и Гебой.

Еще не стемнело. Небо было усыпано звездами, слабо мерцавшими на еще светлом небосклоне; на западе горизонт пылал кровавым закатом. Марсий нес фонарь, который он зажег от светильника у ворот – его не гасили до возвращения Тимолеона. Несмотря на все уверения Марсия, что ничего подобного нет и в помине, воображение Дионы преследовали жуткие картины: он лежит навзничь на земле, истекает кровью, умирает. Что могло быть еще хуже? Что заставило носильщика паланкина ночью вытащить ее из дома и повести в город? У нее лишь на секунду мелькнула мысль, что это ловушка. Но враги – если у нее есть враги – нашли бы лучший способ добраться до нее, чем через двух преданных слуг.

Они двигались быстро, хотя на улицах все еще было много народу. Диона, поглощенная тем, как бы не отстать от Марсия, и подгоняемая Гебой, не сразу поняла, что их путь лежит к гавани, а не к гимнасию или дому, где должен был ужинать Тимолеон. Дорога здесь была темнее, уже, ухабистее и провоняла рыбой и кошачьей мочой.

Диона не понимала, что происходит, но у нее было достаточно времени на размышления. Куда же ее ведут слуги? Они отказывались что-либо объяснять ей – просто тащили вперед. Может, Тимолеона записали в моряки? С тех пор как Антоний уплыл из Александрии, он не упоминал об этом, но уж кто-кто, а она хорошо знала, что видимое спокойствие детей бывает обманчивым и даже опасным, если их желания идут вразрез с желаниями матерей.

Диона была наслышана о портовых тавернах. Она даже знала, чего там можно ожидать: духоты, пропитанной запахом толчеи потных тел, и воздуха, настолько густого, что кажется, будто его можно пить. Из того, что там на самом деле можно пить, подают не пиво, а прокисшее вино. Все эти сведения, насколько она знала – непонятно откуда, – больше относились к греческой таверне, чем к египетской.

На пороге она застыла, как пораженная громом. Свет коптящих светильников был приглушен до полумрака. Фигуры в тусклом свете корчились, извивались, вопили, как духи в челюстях Пожирателя Душ; болтали, смеялись, пели и опивались вином. И даже – Диона с ужасом заметила это – предавались интимным занятиям на столе возле стены; клубок волосатой и гладкой плоти; молодое стройное тело и жилистое бывалое – старше. Гладкое принадлежало мальчику – нет, слава всем богам, не Тимолеону! Лицом он был не старше сына Дионы, но выглядел куда взрослее; с безразличным терпением мальчик ждал, что произойдет с ним дальше.

Марсий и Геба одновременно подтолкнули Диону вперед, чуть не свалив на пол – застыв, она не могла сдвинуться с места. Сильные руки носильщика паланкина подхватили ее и понесли, и Диона порадовалась, что ей не нужно ступать ногами на этот омерзительный пол. Все тут было словно пропитано мерзостью, кроме того, она вовсе не хотела знать, что там пролито и сколько лет назад мыли полы.

Неожиданно она оказалась в зловонной темноте. Тут было тише: ступеньки, ведущие вверх, никакого освещения – Марсий где-то по дороге избавился от своего фонаря, наверное, на улице. Пахло больше кошками, чем вином и потом, и воздух казался почти чистым после клоаки внизу. Марсий бережно поставил ее на ноги; Диона была благодарна ему – не очень-то приятно преодолевать ступеньку за ступенькой между Гебой, стремившейся вперед с распростертыми руками и самим Марсием, тяжело дышавшим сзади.