Текст книги "Трон Исиды"

Автор книги: Джудит Тарр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Commorientes хладнокровно игнорировали подобные мысли, хотя была уже полночь. Диона слышала музыку так ясно, словно сама находилась в зале: до нее донеслись пронзительный звук свирелей и глухие удары барабанов. Голоса были высокими и щемяще-сладкими.

Она села на циновку. Музыка не снилась ей, как не снился и пир во дворце, более того, она все слышала своим земным слухом – и очень ясно. Музыка доносилась с улиц.

Диона набросила шаль и побежала, босая, с непокрытой головой, сквозь полную неясных бормотаний теней черную тьму святилища. Какие-то тени кинулись следом, в сумраке призрачные, но и удивительно реальные, одна из них схватила ее за руку.

– Мама, мама! Что это?

Мариамна полностью проснулась и цеплялась за няньку. Диона шикнула на дочь, заставив замолчать, и в сопровождении жриц повела ее к выходу из храма.

На улице было темно. Звезды сияли по-летнему мягко. Казалось, все замерло, не раздавалось ни единого шороха – даже коты куда-то попрятались, позабыв про охоту.

Но музыка слышалась ясно, голоса были чисты до дрожи. Диона знала песню, которую они пели.

«Euoe! Euoe Bacchai!»

В бездыханной тиши ночи пронесся шквал звуков и медленно утих, словно по улице прошла шумная толпа.

«Alalala! Euoe! Euoe Bacchai»[105]105
  Alalala – боевой клич греков. Euoe Bacchai – восславление бога вина Вакха (Бахуса).


[Закрыть].

Но никого не было видно. Только слышались голоса. Голоса уносились вдаль, уходили прочь из города, на Восток, к воротам Солнца – к лагерю Октавиана в Канопе.

– Мама, – сказала вдруг Мариамна, сонно и немножко капризно. – А почему бог уходит?

Диона вздрогнула. Взгляд Танит был безумным. Остальные жрицы жались друг к дружке. Одна из них рыдала и билась в истерике, не в силах с собой справиться.

Пора было взглянуть правде в лицо.

– Да, бог ушел, – подтвердила она. Дионис оставил наш город.

– Мы пропали! – Танит закрыла лицо руками.

– Нет. Пока еще нет. Разве вы забыли?

Взгляд Танит казался бессмысленным, погруженным в себя, как и у остальных жриц. И лишь Мариамна, дитя, ребенок, слишком маленькая, чтобы хоть что-то понимать в тонкостях магии, сказала:

– С нами по-прежнему мама Исида. Она позаботится о нас. Но я не хочу, чтобы бог уходил.

Диона подхватила дочку на руки. Это была теплая ноша – сонная, благословенно свободная от страха, леденящего Диону до самых костей.

– И я тоже, моя озорница. Ох, как же я этого не хочу!

44

В последний день месяца, который Юлий Цезарь назвал в свою честь, вместе с последними уходящими минутами полночи Диона покинула Александрию. На рассвете календы[106]106
  Календа – в римском лунном календаре первый день каждого месяца.


[Закрыть] секстилия, когда ночь стала плавно уступать место нарождающемуся дню, флот Антония отплыл из гавани Александрии, ударив с Востока по кораблям Октавиана. Армия Антония под его командованием удерживала позиции между ипподромом Канопа и стенами города.

Это была гораздо меньшая армия, чем та, которую он оставил, со смехом въехав верхом во дворец – к ждущим его объятиям Клеопатры. Несравнимо меньшая. Такая маленькая, что, уходя от царицы незадолго до рассвета, проведя ночь без сна, он считал себя отвергнутым или осмеянным богами.

При свете дня стал виден лагерь, разбитый, как любой римский лагерь, от Парфии до Туле[107]107
  Туле – якобы самый северный остров на земле, до которого доплыл Пифей, греческий географ, живший во времена Александра Македонского. Местонахождение Туле толковали по-разному.


[Закрыть] и края света: прямые ряды шатров, дороги между ними – большие и маленькие, шатер полководца посередине, стена и канава по периметру. Эта чертова канава была все-таки выкопана, и стена возведена – для могучей армии, грозных легионов. Они окружали скопище шатров, пепелища бесчисленных костров и высокий шатер – его, Антония с его собственном стражей. И на положенных местах рядом со своими конями стояли конники, судя по всему, целые и невредимые.

Веселый дух ночи, все еще не покидавший Антония, заставил его засмеяться при виде останков своей войны. Он хорошо знал, куда смыло его армию. Войска Октавиана, казалось, простирались вдоль всего горизонта – лес копий, как сказали бы поэты, и купола щитов. Легионы, чьи номера были к нему ближе всего, еще прошлой ночью принадлежали ему.

На зов букцины наружу вышли его воины – и пехота и конница. Они построились правильно – согласно порядку, но никто из них не встречался с ним глазами, то ли из страха, то ли из-за стыда за товарищей.

Антоний вскочил на своего жеребца, проехался вдоль плачевно короткой шеренги и остановился.

– Ну что ж, – сказал он, – мы устроим им битву, исходя из своих возможностей. И прихватим кое-кого с собой к Гадесу.

В иные времена гром веселья в ответ на такие речи мог сотрясти землю. Но сейчас в воздухе повисло молчание. Кто-то кашлянул. Один из коней фыркнул и затряс головой.

– Вы были и остались верными, – сказал им Антоний, и коням – тоже. – Боги никогда этого не забудут.

– Те, что ночью покинули город?

Антоний не видел, кто это сказал, и ответил всем одновременно:

– Только один. Дионис приходит и уходит, когда ему вздумается. Остальные все с нами.

Никто ему не ответил. Он чувствовал мрак тени, легшей на лицо, жаждущей пожрать его – как тогда, при Акции. «Позже, – обещал он. – Сейчас надо сражаться».

Он кивнул горнисту. Тот медлил. Сердце Антония дрогнуло, но он не подал виду. Если бы горнист мог позвать на бой больше мужчин, он не стал бы мешкать, но Антоний ждал, и горнист наконец поднес к губам тубу и затрубил. Раздался не храбрый клич, как бывало всегда, – но достаточно мужественный. Армия Антония двинулась маршем навстречу врагу.

Враг ждал, многочисленный и недвижимый, как скала, мощным полукругом зажав Антония между лагерем и стенами города. Скверная тактика. Жалкая. Но Октавиан, уверенный в победе, не особенно утруждал себя военными хитростями.

– Приказов не будет, – сказал Антоний воинам, стоявшим за спиной. – Делайте то, что сможете. Дайте мне повод гордиться вами.

А потом крикнул горнисту:

– Пора!

Туба протрубила свой клич. Антоний натянул поводья и вонзил шпоры в бока жеребца. Конь вздрогнул, едва не встал на дыбы и рванулся вперед.

Молчание за спиной было глубоким и неестественным. Конь Антония, почуяв непривычное, замедлил бег. Антоний оглянулся. Никто из его людей не двинулся с места. Конница больше не была конницей – всадники спешились и пятились назад, к стенам города. Он огляделся. Слава богам! Пехота по-прежнему стояла с поднятыми щитами и копьями, готовая к наступлению. Антоний развернул коня и поскакал к ним.

– Вперед! Вперед! – рычал он, и голос его был подобен раскатам грома.

Но строй дрогнул – он даже не успел добраться до них. Ряды смешались, пехотинцы побросали щиты и бежали.

Антоний осадил коня посреди поля битвы. Он остался один.

Вдруг он вспомнил: когда Клеопатра приплыла в Тарс, часть его людей тоже дезертировала. Тогда он впервые ощутил жуткий груз одиночества. Но за этим последовала великая слава. Происходящее сейчас было лишь жалким подобием, пародией, насмешкой.

Он хлестнул жеребца и снова понесся вперед – прямо к войску Октавиана. Легионеры не двинулись, не издали ни звука.

– Эй, там! Вы ослепли? Оглохли? – среди мертвой тишины голос его прогремел подобно грому. – Дайте мне бой!

Молчание… Даже глаза не вспыхнули из-под тусклых шлемов.

– Трусы! Подлые лизуны задов! Поедатели дерьма! Жалкие трусы! Выползайте на бой! Сражайтесь!

Никто из них не выйдет – это было ясно как день. Антоний мог броситься на их копья, бесноваться сколько угодно, – они глазом не моргнут.

– Нет, – сказал он. – Нет, это слишком просто.

Он развернул коня и погнал к своему лагерю.

Все воины ушли, но рабы были на месте. Они стояли возле шатра и высматривали своего господина, а когда тот подъехал, пошли навстречу. Антоний остановил разгоряченного коня, и губы его скривила улыбка.

– А вы не боитесь упустить свой главный шанс на спасение? Дуйте отсюда быстрее – другого не будет. Вы погибнете, и очень скоро. Так умрите, по крайней мере, на правильной стороне.

Большинству из них не нужно было повторять, они рванули в сторону лагеря противника, далеко обегая его стороной, словно он мог проткнуть их, бегущих, мечом. Даже сейчас, парализованный полным отчаянием, Антоний ощутил горечь и скорбь.

Но двое не сдвинулись с места. Один из них был его рабом-телохранителем по имени Эрос, другой – евнухом царицы. Антоний только теперь его заметил. Он спрыгнул с коня и отпустил его на все четыре стороны. Тот немножко побродил вокруг, потом словно вздохнул, нагнул голову и стал щипать траву.

– Ну? – обратился Антоний к евнуху. – Ты принес от нее послание?

– Да, мой господин, – ответил тот, дрожа. – Я имел в вреду… нет… мой господин… она…

По лицу этого существа он понял: случилось то, чего он больше всего страшился. Но ему нужно было услышать.

– Что? Чего она хочет?

– Она… – евнух давился слезами. – Господин, она не может… она мертва.

– Ты что-то путаешь, – сказал Антоний совершенно резонно. – Как она может быть мертва? Она еще далеко не все потеряла. У нее по-прежнему есть Египет.

– Мой господин, царица умерла. Она сказала… она велела передать тебе… смерть лучше, чем Октавиан.

Антоний стоял неподвижно. Да, она говорила так и раньше: жестикулируя, не упуская возможности вставить шпильку по поводу его влажных губ, липких рук и хилого мужского предмета – ничем таким Антоний похвастаться не мог.

Как похоже на нее: мгновенно принять решение и тут же осуществить. Как похоже на нее: расстаться с жизнью, чтобы не видеть поражения своего господина или того, как его место займет Октавиан – на ее ложе и троне.

Совершенно опустошенный и невероятно спокойный, Антоний произнес:

– Ты – как бы тебя ни звали… Возвращайся во дворец. Там безопасней.

Он не стал ждать ответа и даже не взглянул, послушался ли его евнух.

– Эрос, пойдем со мной.

Эрос, преданный слуга, беззвучно плакал. Антоний хлопнул его по плечу.

– Ну, ну, хватит. Перестань. Зайдем в шатер.

Внутри было сумрачно, но свет пробивался сквозь откинутый полог. Все знакомые вещи находились на привычных местах: стол для карты, походные стулья, походная кровать в алькове, вешалка-столбик для доспехов. Парадные, золотые, Антоний хранил во дворце: здесь он держал то, что было действительно нужно для боя – доспехи и оружие, изготовленные специально для употребления по назначению. Он отстегнул меч и повесил на место.

Эрос потянулся к застежкам панциря. Антоний остановил его.

– Нет, не надо, – сказал он и, вытащив из ножен короткий меч, протянул рабу. Рука его дрожала не больше, чем голос:

– Держи. Убей меня.

Эрос уставился на него, как безумный.

– Мой господин…

Антоний сунул ему рукоятку меча и резко сжал вокруг нее пальцы Эроса.

– Бей! Ты знаешь как. Я показывал тебе… достаточно часто.

– Нет! – Эрос рыдал в голос. – Мой господин… господин мой Антоний… прошу тебя…

Антоний ударил его по лицу.

– Бей, Гадес тебя забери!

Внезапно Эрос стремительно нагнулся, воткнул рукоятку в плотно утоптанную землю и упал на меч, вернее, рухнул – и изумительно точно.

Но умер он не сразу. Кровавая рвота хлынула из его горла.

– Проклятие! – глухо простонал Антоний. Глаза его иссушающе горели. – Проклятие!

Конвульсии Эроса стихали, стоны смолкли. Вонь дерьма была внезапной и не оставлявшей сомнений. Антоний закрыл своему рабу глаза, кляня его преданность – идиот, ну почему он не мог убить себя, сначала убив хозяина?

Меч глубоко засел в теле Эроса. Антоний попытался вытащить его, дернул – но без успеха. Наверное, клинок где-то застрял, может быть, между ребер или в хряще. Антоний взял другой меч. Он не особенно нравился ему, хотя и был даром Клеопатры. Рукоятка блестела, мерцая камнями и золотом.

«Ничего, – сказал Антоний себе или богам. – Я сумею». Он вытащил меч из ножен. Движения его были медленными – но не от слабости или нерешительности. Во тьме ночей он подумывал об этом давно, еще до Акция. Теперь он знал, как сведет счеты с жизнью – не самым легким способом, отдав приказ рабу заколоть его, а так, как поступают люди чести. Как Брут и Кассий при Филиппах. Тем самым они искупили свою вину за убийство Цезаря.

Круг замкнулся. Счел бы Брут себя отмщенным? Кто знает… Но вот Октавиану наверняка покажется, что над ним посмеялись, оставили с носом, не дали поторжествовать, позлорадствовать, упиваясь чужими несчастьями – а он это очень любил…

Тем больше причин не колебаться. Надо разом покончить со всем. В конце концов, без Клеопатры Антоний – ничто. Она была Египтом, и с ее смертью он потерял все его богатства, житницы, корабли и матросов.

Но прежде нужно все как следует подготовить.

Сначала Антоний снял доспехи – чтобы было легче и проще. Потом постелил на землю плащ, чтобы не пачкать прекрасный египетский ковер – еще один дар Клеопатры. Помедлив лишь мгновение, он воткнул в землю меч, как это сделал Эрос, внимательно проследив угол наклона клинка. Ему приходилось видеть лица мужчин, умиравших так. Но никогда, никогда прежде он не замечал боли и не думал о ней.

Он нагнулся. Острие клинка коснулось груди чуть пониже сердца. Ах, да… надо ведь что-то сказать… Пяток умных фраз… Или помолиться. Но кто будет слушать? Конечно, не боги. Они смеялись над ним, а за смехом молитв не услыхать.

Антоний слегка пожал плечами, подчинил воле ума уязвимое тело, стиснул зубы – и упал.

Боль была ослепляющей, затопляющей, невероятной. И не кончалась. Похоже, она никогда не кончится. Кровь, повсюду кровь… Ноги и руки его онемели. Но душа упрямо цеплялась за тело.

– О боги! Добрые милосердные боги!..

Антоний повернул голову – словно повернул вспять мир.

Какой-то мужчина стоял над ним, не в силах отвести глаз, и казался таким потрясенным, что Антоний готов был засмеяться. Но даже вздох нес в себе боль, ох, боги, какую же он нес в себе боль!

Мужчина упал на одно колено. Антоний скосил глаза. Имя всплыло в мозгу не сразу.

– Диомед! Пришел пригласить меня на погребение?

Секретарь царицы охнул.

– Силы небесные… о чем ты?.. Мой господин! Ох, она будет горевать… как она будет горевать, владычица обезумеет от горя, увидев тебя… такого…

Антоний нахмурился.

– Клеопатра мертва.

Диомед так сильно затряс головой, что, казалось, она вот-вот оторвется.

– Мой господин, царица жива! У нее все хорошо – но она скорбит, так скорбит… а когда узнает об этом…

– Итак, гаденыш солгал… – На сей раз Антоний даже не пытался засмеяться – рассудок чуть не затопила тьма. Да, евнух солгал, заставил его броситься на меч, умереть.

Немилосердные боги сохранили ему ясность рассудка, чтобы он мог услышать слова Диомеда:

– Она жаждет видеть тебя, ждет тебя, хочет, чтобы ты поскорее вернулся. Ох, спасибо богине, я взял с собой двух сильных рабов. Царица велела им охранять меня от врага… Ох, боги!.. нам нужны носилки… и зачем носилки… как бы мы положили тебя на них… боги, боги!.. что же нам делать?!

Диомед всегда был паникером и нытиком, но при этом четко выполнял свои обязанности. Носилки нашлись, подняться на них с пола было истинным подвигом – большим, чем стойкость и сила духа Антония могли бы вынести. И никто бы не вынес. Можно было кричать или потерять сознание. Из гордости он выбрал последнее.

45

Клеопатра проводила Антония в предрассветной тьме. Ее господин уже потерял надежду на победу, и она это знала. Но он умел вести себя достойно – и так и будет. А ее дело – ждать. Царица дала себе клятву, что сбережет себя и детей.

Для Гелиоса, Селены и Птолемея давно уже приготовили убежище: Клеопатра прочила Селену в жены царевичу Мавритании. Правда, царевич был еще ребенком, а его отца никто не назвал бы милейшим человеком, но он был силен – и волей, и своими армиями, и слово его была для сына священным. Царь обещал защитить детей царицы Египта, доверившихся его опеке. И Клеопатра надеялась, что он сдержит слово – насколько вообще могла на что-то надеяться в этом хрупком, изменчивом мире. Дочь царя Мидии сосватали Александру Гелиосу. Но Мавритания, похоже, сослужит им лучшую службу. Возможно, они даже будут процветать.

Прощаясь с матерью, никто из детей не плакал. Все, даже младший, понимали, что происходит. Клеопатра никогда не считала, что детей нужно ограждать от правды, а эти дети были детьми богов, и она не смогла бы от них что-либо скрыть, даже если бы хотела.

Прощаться с ними было почти легко. Клеопатра убеждала себя, что они будут в безопасности. Но Цезарион… – для Цезариона, ее юного царя, которого она возвысила до ранга мужчины своими собственными руками, – для него она не видела ничего: ни света, ни тьмы. Ничего.

На Цезариона надели поношенную, простую одежду кочевника и спрятали под ней его прекрасные волосы; красивое римское лицо, так похожее на лицо отца, испачкали и подкрасили, чтобы еще больше придать сходство со смуглолицыми обитателями пустыни. Но единственный его спутник, его наставник Родон, вызывал массу беспокойства. Он был достаточно высок, широк в плечах и обучен сражаться; бывший солдат, ставший философом. Из него вышел бы надежный стражник. Но он был фракийцем – белокожим, голубоглазым и рыжим – и настолько непохожим на жителя пустынь, что все невольно заулыбались. Такой кочевник хорошо смотрелся бы на сцене, в греческой комедий. Пыльная одежда лишь усугубляла безнадежность идеи – в ней он был таким же незаметным, как слон в рое бабочек.

Прощание – дело сугубо личное, тайное, но во дворце, полном сотен глаз, такое было возможно. Туда-сюда сновали люди: рабы, чиновники, служанки, жрицы, гонцы с посланиями, просители с просьбами – всех не перечесть. Клеопатра приказала никого не впускать в ее покои. Конечно, Диона была не в счет. Она молча сидела в тени, на своем любимом месте, а на свету возле нее устроился младший ее сын. Напасти, обрушившиеся на царство, казалось, нисколько не омрачили его настроения и не отразились на его характере. Тимолеон был таким же красивым и дерзким, как всегда. Почувствовав на себе взгляд Клеопатры, он улыбнулся.

– Ты думаешь о том же, о чем и я, правда, владычица?

– И о чем я думаю?

Тимолеон кивнул в сторону Родона, который пытался задрапировать край накидки вокруг лица.

– Это потрясающее произведение искусства и хитрости нашего великого ученого не обманет и слепого – а уж тем более римского солдата. Позволь пойти мне.

Диона ахнула.

Но у Клеопатры не осталось в запасе излишков сочувствия. Царица пытливо изучала лицо юноши – в сущности, молодого мужчины: должно быть, ему лет двадцать, хотя благодаря красоте он казался моложе. По слухам, половина женщин Александрии и большинство мужчин были влюблены в него. Недавно Тимолеон отпустил бороду, надеясь, по-видимому, стать законодателем новой моды. Он выглядел замечательно беспутным и сущим варваром.

– Я жил среди племен, – сообщил он. – Я могу достать лошадей, добыть еду, с успехом пробраться в любое место, куда бы ты нас ни послала – далеко в пустыню, в Нумидию, Ливию, даже Аравию. Там нас не отыщет ни один римлянин. В этих землях мы даже сможем состряпать себе царство, если такая блажь взбредет нам в голову.

– Какое бодрое «мы», – заметил Цезарион. – И дерзкое.

Тимолеон усмехнулся.

– Однажды я уже был именован царевичем племени, живущего к западу от Мемфиса. А тебе пришлось бы заслужить это.

Цезарион вздернул подбородок.

– Я и так царевич и царь.

– Но не в пустыне, – шутя осадил его Тимолеон.

К Дионе наконец вернулся дар речи.

– Тимолеон…

– Да, мама, – перебил он ее. – Да, это опасно. Да, нас могут убить. И обязательно убьют, если мы останемся здесь. Я предпочту шанс сражаться.

– Ты в безопасности, – возразила мать. Голос был тихим и тому, кто плохо ее знал, мог бы показаться холодным.

– Безусловно. Но Цезариона можно будет считать мертвым с той самой минуты, как Октавиан войдет в дворцовые ворота. Я выведу его отсюда и со мной он будет в безопасности – настолько, насколько это возможно.

– Но, – устало сказала она, – это почти невозможно.

– Мы попытаемся, – настаивал Тимолеон. Он легко поцеловал ее – на первый взгляд прохладно, но Клеопатра лучше его знала. Тимолеон был одним из самых любимых детей богов – благословляя таких детей, они наделяют их даром легкого безумия, сумасшедшинки и неизъяснимым очарованием.

– До свидания, мама. Мы пришлем тебе весточку из царства пустыни. А став царями, придем за тобой и сделаем тебя царицей.

– Я не хочу быть царицей. Я хочу, чтобы вы остались живы.

– Я буду стараться следовать твоему совету, – засмеялся Тимолеон.

– И я, – подхватил Цезарион.

– Идите, – вмешалась Клеопатра. – Быстрей. Вы должны успеть до прихода врага.

Во взгляде Дионы горела неприкрытая ненависть. Но Клеопатра не обратила на нее внимания. Она делала то, что должна была делать: защищала то, что могла защитить, и не ждала, чтобы ее при этом любили.

Для себя Клеопатра тоже приготовила убежище: самое надежно укрепленное место в Александрии – свою сокровищницу, свою будущую гробницу. Верх еще не закончили, но низ был настоящей крепостью. Как только царица оказывалась внутри и за ней закрывали ворота, единственным входом оставалось лишь крохотное окошко наверху. Ни одна армия не полезла бы в эту дырку; даже тщедушному Октавиану пришлось бы попыхтеть, чтобы добраться до прославленных богатств, заполнявших помещения нижнего этажа. У стены громоздились сундуки с драгоценностями – до самого потолка – сокровища были свалены в кучи на полу.

Здесь был склад золота. В отличие от гробницы Александра, в которой, несмотря на ослепительно сиявшие декорации, реальных сокровищ не было – даже катафалк ободрали, чтобы заполнить пустые денежные мешки царя, – эта великая недостроенная гробница и святилище хранили в себе богатства империи. Глаз не мог долго смотреть на них с интересом – он вскоре ослеп бы от пресыщения, и золото начало бы казаться таким же прозаическим металлом, как свинец, а драгоценные камни – простыми стекляшками.

Естественно, для Клеопатры все это великолепие тоже давно перестало быть соблазном, роскошью. Царица которая могла появиться на пиру, одетая «лишь» в паутинку жемчужин, нанизанных на проволоку, чьим великим даром и умением было приумножать богатство – свое и страны, – добывая горы сокровищ по всему свету, ходила сейчас вдоль рядов мешков, громоздившихся друг на друге, огромных отрезов и тюков превосходнейшего шелка, бесценных редкостей, бессмертных творений скульпторов и художников – и ничего этого не замечала. Во внутренней камере – самом чреве гробницы с пока еще пустым саркофагом – было пространство, где при необходимости можно ходить и даже жить. Там помещалось ложе, одно из самых практичных сокровищ для такой ситуации, и вовсе не загробного вида, который мог подпортить настроение; стояли стол и стулья из бесценных пород дерева, позолоченные, с инкрустацией, усыпанные драгоценными камнями. Светильники на высоких подставках – золотые, серебряные, бронзовые – были вынуты из сундуков, и многие из них горели в честь появления царицы. Прислужницы царицы, Ирис и Гермиона, и Мардион, евнух, состоявший при ней с самого раннего ее детства, ждали. На их лицах застыло слегка гневное выражение, свойственное людям, готовым умереть, но сохранить то, что для них драгоценно – в данном случае саму царицу и страну, которую она олицетворяла и защищала.

Увидев их лица – знакомые, почти родные, Клеопатра вдруг почувствовала легкую усталость. Она устала быть царицей. Когда война обернулась против нее, она закрыла свое сердце для обыденных, земных, чувств. Позволив Цезариону уйти, зная, как мало у него шансов на спасение – даже с такой надежной, как Тимолеон, охраной, – она утратила остатки милосердия. Казалось, ничто не могло бы смягчить ее душу. Но в эту минуту ей захотелось побыть просто Клеопатрой, а не дочерью славного рода Птолемеев.

Кое-кто из ее людей пытались последовать за ней в убежище, как стая напуганных гусей. От большинства из них царица избавилась: некоторых отправила с поручениями; своего секретаря Диомеда – человека с невыносимым языком, но тонким умом – послала к Антонию, приказав привести к ней ее римлянина, когда бутафорская битва будет проиграна. При себе Клеопатра оставила немногих.

Ворота захлопнулись, и ремесленники заработали проворными руками, быстро замуровывая обитателей убежища за стенами из известняка. Но окошко оставалось на месте, и она взглянула наверх. Уже брезжил рассвет, бросая слабый, неокрепший свет на недостроенную галерею, на леса, покрывавшие ее, которые, может статься, так никогда и не будут сняты.

Клеопатра побрела к стулу, очень похожему на трон; на нем горкой лежали подушки, и рядом стояла резная раззолоченная скамеечка для ног. Гермиона принесла вина. Царице не хотелось пить, но она жестом приказала подать чаши всем остальным. Пить, однако, никто не стал. Диона по-прежнему сидела тихо; ее темнокожая служанка стояла позади нее, Клеопатра знала, что дочь Дионы – Мариамна – была в безопасности, в храме Исиды: случись что, жрицы защитят ее ценой собственной жизни.

Она почувствовала мимолетный острый укол зависти. Все ее дети были далеко, даже Антилл, которым она дорожила, словно он был ее кровным сыном. Когда детей привели прощаться, Антилла среди них не было, и она даже не представляла, где он сейчас, только надеялась, что с отцом. А может, он пытается выбраться отсюда сам, своими силами. Ему тоже грозила опасность: живой царственный сын Цезаря не устраивал Гая Октавия, но к подросшему наследнику Антония он вряд ли будет милосерднее.

– Он жив, – сказала Диона, словно прочтя мысли царицы; ее мягкий голос казался немного потусторонним и легким эхом отдавался в ушах. – Желая поберечь твои слезы, Антилл остался в своей комнате. Он просил передать тебе, что у него все в порядке и дальше будет так же. В конце концов, он римлянин. Октавиан не станет преследовать его за верность своему отцу.

– Эта бестия? – с сомнением произнесла Клеопатра.

Диона наклонила голову. Все остальные не вымолвили ни слова, и Клеопатра предпочла это вынужденное молчание намеренно веселой болтовне – пустой разговор был бы еще хуже.

Свет в окне начал крепнуть. Луч солнца ударил в комнату, медленно пробираясь по стене.

Сразу после полудня тень закрыла свет. Голос снаружи позвал:

– Владычица?

Уже через секунду Клеопатра вскочила на ноги.

– Владычица, – повторил голос Диомеда, страннонапряженный. – Твой господин вернулся.

Клеопатра никогда не слыхала, чтобы Диомед говорил столь лаконично, таким невыразительным тоном, без аффектированных трелей красноречия или жалоб. Ее сердце, оказывается, вовсе не очерствело и не превратилось в камень – на мгновение оно остановилось и похолодело.

Наверху послышалась возня, голоса, нарочито спокойные, потом пыхтенье и проклятия – человек лез сквозь маленькую дырку окошка. Крупный мужчина… но в конце галереи показался не Антоний, а Диомед. Что-то проскользнуло сквозь отверстие – длинное и плоское.

Клеопатра охнула. Носилки… его несли на носилках!

Она застыла неподвижно, глядя вверх, на галерею, а двое рабов спускали носилки вниз. Под накинутым сверху военным плащом Антоний казался каменным: упругие, всегда пышущие здоровьем щеки осунулись, румянец уступил место зловеще-сероватой бледности.

Но он был жив. На лбу блестел пот – свежий и холодный. Лихорадка? Антоний стал жертвой болезни? Он ведь не сражен ударом меча?

Клеопатра дотронулась до его щеки. Попытавшись приподнять голову, он усмехнулся, но улыбка его больше походила на гримасу.

– Мне сказали, что ты мертва. – Голос был таким же изнуренным, как и лицо.

– Тебе солгали, – быстро ответила Клеопатра и провела по его лицу рукой. Кожа была очень холодной. Она вздрогнула, ощутив этот холод, пробравший всю ее, все тело и разум, и ее убийственно-живой ум сказал ей, что он с собою сделал.

Клеопатра сорвала плащ с его тела. Антоний был без доспехов – первое и последнее, что она заметила. Все остальное представляло собой кроваво-красное месиво, и это было почти невозможно разглядеть и осознать.

Но она пересилила себя и взглянула внимательнее. Они пытались его перевязать. Это ненадолго отодвинуло конец, хотя бы на какое-то время, чтобы донести его к ней живым. Бинты были насквозь пропитаны кровью – разбухли от крови. Клеопатра надеялась, что внутри у него все онемело и боль не терзала его.

– Ох, какой же ты дурак! – воскликнула она. – Безмозглый, порывистый дурак.

Антоний кивнул – с выражением, слабо напоминающим раскаяние:

– Наверное, надо было подождать. Уйти вместе с тобой. Но тогда это казалось мне бессмысленным. Было ясно сказано – и что я должен был подумать?.. я подумал, что ты меня опередила.

– Но ты же знаешь, я бы никогда так не сделала.

– Правда? – Он негромко кашлянул, но тело его мучительно напряглось от боли. Он пробормотал проклятие, переросшее в команду. – Вина! Дайте мне вина.

Вина ему принес Мардиан, евнух царицы; он поднес чашу к губам Антония и бережно держал ее, пока тот пил. Выпил он немного. Мардиан отнял чашу от его губ и унес. Гладкие щеки евнуха были мокры от слез.

На этот раз Антоний закашлялся сильнее, и адская боль скрутила его.

– Черт возьми, госпожа, – произнес он, когда смог говорить. – Я умираю.

Это прозвучало раздраженно, и лишь на мгновение в голосе мелькнул страх. Остальное было сказано быстро, даже слишком быстро и почти неразборчиво.

– Послушай меня. Позаботься о себе. В окружении Октавиана есть один человек – мы с ним не были друзьями, но на него можно положиться. Прокулей. Гай Прокулей. Попроси его помочь тебе.

– Я и сама могу себе помочь, – отрезала Клеопатра.

Антоний покачал головой.

– Упрямая, да? До конца? А конец-то наступил, представь себе. Вот он какой… А я иногда думал, что мы бессмертны.

– Во всем, что имеет значение, – сказала она твердо, – так и есть.

Антоний ощупью нашел ее руку. Глаза его угасали, пальцы стали ледяными, но он все же нашел в себе силы поднести ее руку к губам.

– Ты всегда была великолепна. Я… что ж, я просто старался.

– Этого было достаточно, – вымолвила она.

Он улыбнулся.

– Поцелуй меня.

– Неугомонный, – горько, скорбно сказала Клеопатра, но нагнулась к его губам, таким же холодным, как и руки. Дыхание его было странно благоуханным, с ароматом специй. «Мирра, – подумала она машинально и отстраненно, с окаменелостью безысходного, запредельного горя. – Мирра для усопших».

Души уже отлетали от него, одна за другой: шорох крыльев, шепот воздуха, дыхание, смешавшееся с ее дыханием… Антоний вздохнул, слегка содрогнулся и умер.

Медленно, очень медленно Клеопатра выпрямилась. Ее сердце – которому полагалось быть опустошенным – было полно. Антоний заполнил его. Царица поднесла пальцы к губам. Холодные – но под этим холодом билось тепло жизни.

– О, мой повелитель, – промолвила она тьме и сиянию золота в ней. – Цезарь был чудом света; но ты… мой повелитель, ты… тебя я любила.