Текст книги "Я — Господь Бог"

Автор книги: Джорджо Фалетти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Глава 3

Мотель вопреки обещаниям оказался самой дешевой туристической гостиницей. Повсюду цвет нужды, а не хорошего вкуса.

Человек, встретивший его у стойки регистрации, – низенький, толстенький, с преждевременной лысиной, которую компенсировал длинными бакенами и усами, – никак не проявил своих чувств, когда капрал попросил комнату. Только ключи передал не сразу, а лишь получив задаток. Капрал не понял, так ли здесь принято или же к нему лично отнеслись с особым вниманием. В любом случае это не имело для него никакого значения.

В комнате с дешевой мебелью и затертым грязным паласом стоял запах сырости. Душ за пластиковой занавеской неуправляемо чередовал горячую и холодную воду.

Телевизор работал плохо, и он решил остановиться на местном канале с более четкой картинкой и терпимым звуком. Передавали фильм из старого сериала «Зеленый шершень» с Вэном Уильямсом и Брюсом Ли, который раньше шел всего один год.

Теперь, закрыв глаза, он лежал раздетый в постели. Разговоры персонажей в масках, кидающихся на борьбу с преступностью в неизменно безупречных костюмах, звучали далеким бормотанием. Он сбросил покрывало и накрылся простыней, чтобы не видеть своего тела сразу же, как откроет глаза.

Ему все время хотелось натянуть легкую ткань на голову, как накрывают трупы. Он столько видел их – лежащих точно так же, на земле, под окровавленными простынями, наброшенными не из жалости, а для того, чтобы выжившие не видели, что каждую минуту может случиться с любым из них. Слишком насмотрелся он на мертвых, столько видел, что и сам оказался в их числе – еще живой.

Война научила его убивать и позволила делать это без осуждения, без чувства вины – по той лишь причине, что на нем военная форма. Теперь от этой формы осталась только зеленая куртка в его рюкзаке. А жизненные правила снова пришли в норму.

Но не для него.

Сами того не сознавая, люди, отправившие его на войну с ее первобытными законами, подарили ему то, чем раньше он, оказывается, не обладал, – свободу.

В том числе и свободу убивать.

Он улыбнулся этой мысли и остался в постели, которая до него равнодушно принимала десятки других тел. Лежа долгие часы без сна с закрытыми глазами, он возвращался во времени назад, когда по ночам еще…

спал крепко, как только спят молодые парни после трудового дня. Внезапно его разбудил глухой стук, дверь в комнату распахнулась, в лицо ударили порыв ветра и яркая вспышка фонаря. В ней он увидел угрозу– прямо перед собой полированный ствол ружья. За ним, как и в его сознании, еще не отошедшем ото сна, маячили какие-то тени.

Одна из них обрела голос, резкий и четкий:

–  Не двигаться, дерьмо, иначе это будет последнее, что ты делал в своей жизни.

Кто-то грубо перевернул его на кровати лицом вниз и решительно заломил руки за спину. Он услышал металлический щелчок наручников, и с этого момента его тело и его жизнь больше не принадлежали ему.

–  Ты уже сидел в исправительной колонии. Знаешь все эти дела про твои права?

– Да.

Он еле выдохнул это короткое слово.

–  Тогда считай, что тебе их прочли.

Голос обратился к другой тени в комнате, приказав:

–  Уилл, глянь-ка вокруг.

Лицо вдавлено в подушку, он слышит только, как идет обыск. Выдвигаются ящики, что-то падает, летит одежда. Руки, рывшиеся в его скудных пожитках, может, и были умелыми, но уж точно не церемонились.

Наконец какой-то другой голос радостно произнес:

–  Эй, шеф, а это у нас что?

Он услышал приближающиеся шаги, и давление на спину ослабло. Потом две пары грубых рук встряхнули его и усадили на кровати. В ярком свете фонаря он увидел перед собой прозрачный пластиковый мешочек с травой.

– Балуемся, значит, травкой иногда? Наверное, еще и продаешь это дерьмо. А знаешь, парень, ты крепко влип!

Тут в комнате зажегся свет, и фонарь остался ненужным дополнением.

Перед ним стоял сам шериф Дуэйн Уэстлейк. За его спиной, сухопарый, тощий, с жалкой бородкой на рябых щеках, злобно и насмешливо улыбался Уилл Фэрленд, один из его помощников.

Презирая себя, он торопливо пробормотал:

–  Это не мое.

Шериф удивленно поднял бровь:

–  Ах, не твое. Тогда чье же? Или тут какое-то волшебное место? И сама добрая фея приносит тебе марихуану в колыбельку?

Он приподнял голову и так посмотрел на них, что они поняли вызов.

–  Это вы подложили, сволочи!

Удар он получил мгновенно, и весьма мощный. У грузного шерифа рука оказалась тяжелой, а реакция – неожиданно быстрой.

Он почувствовал во рту сладковатый привкус крови. Его охватил бешеный гнев, и он невольно рванулся вперед, стремясь ударить головой в живот стоящего перед ним человека. Возможно, шериф ожидал этого, а может, обладал необычным для своего сложения проворством.

Он рухнул на пол, снедаемый досадой и яростью.

И снова прозвучала издевка:

–  У нашего молодого друга горячая кровь, Уилл. Он хочет быть героем. Может, ему требуется успокоительное?

Не особо церемонясь, его рывком поставили на ноги. И пока Фэрленд держал его, шериф так двинул ему кулаком в солнечное сплетение, что от кислорода в его легких не осталось и следа. Он рухнул на кровать как подкошенный и подумал, что уже никогда больше не глотнет воздуха.

Шериф обратился к своему помощнику тоном, каким спрашивают у ребенка, сделал ли он уроки:

–  Уилл, ты уверен, что нашел все, что нужно?

–  Наверное, нет, шеф. Стоит, пожалуй, еще разок заглянуть в это мышиное гнездо.

Фэрленд сунул руку во внутренний карман куртки, достал оттуда какой-то предмет, завернутый в прозрачный пластик, и смеясь провозгласил:

–  Смотрите-ка, что я нашел, шеф! Вам не кажется это подозрительным?

–  Что это?

–  По-моему, смахивает на нож.

–  Покажи.

Шериф достал из кармана кожаные перчатки и надел их. Потом взял сверток, который помощник протянул ему, и стал разворачивать. Вскоре в руках у него сверкнул длинный нож с черной пластиковой ручкой.

–  Уилл, да это настоящий кинжал. Если прикинуть на глаз, таким он вполне мог прикончить вчера вечером тех двоих хиппи у реки.

–  Да. Вполне мог.

Он лежал на кровати, и до него вдруг начало доходить. Он содрогнулся, словно температура в комнате резко понизилась. Хриплым после удара в живот голосом он попытался возразить.

Тогда он еще не знал, насколько это бесполезно.

–  Это не мой. Впервые его вижу.

Шериф посмотрел на него с деланным изумлением.

–  Не видел? Да на нем полно твоих отпечатков!

Они подошли к нему и перевернули на спину. Держа нож за лезвие, шериф заставил его сжать ручку. Голос Дуэйна Уэстлейка звучал спокойно, когда он произносил приговор:

–  Я ошибся, когда сказал, что ты крепко влип, парень. Ты по уши в дерьме.

Потом, когда его волокли в машину, возникло четкое ощущение, будто жизнь, вся предыдущая жизнь, закончилась навсегда.

«…о войне во Вьетнаме. Продолжается полемика по поводу публикации в «Нью-Йорк Таймс» «Секретов Пентагона». Готовится обращение в Верховный суд по поводу права газеты печатать…»

Хорошо поставленный голос ведущего «Дейли Ньюс», которого надпись на экране представляла как Альфреда Линдси, вырвал его из не приносившего отдыха оцепенения.

Громкость увеличилась, словно телевизор сделал это сам, по собственной воле, как будто хотел непременно довести новость до всеобщего сведения. Тема, как всегда, та же – война, которую всем хотелось скрыть, как стойкую грязь под ковром, но которая, точно змея, все время умудрялась выползать из-под него.

Капрал знал эту историю.

Доклад «Секреты Пентагона» – результат тщательного расследования причин и действий, которые вовлекли Соединенные Штаты во вьетнамский конфликт, расследования, начатого по инициативе секретаря министра обороны Макнамары и проведенного группой из тридцати шести экспертов, государственных и военных служащих, на основе правительственных документов, начиная со времен президента Трумэна и далее.

Словно кролик из цилиндра фокусника, явилось очевидное – администрация Джонсона совершенно сознательно обманывала общественность относительно того, как ведется война. И на днях «Нью-Йорк Таймс», каким-то образом завладев этим докладом, начала публиковать его. С последствиями, которые нетрудно предвидеть.

А закончится все, как обычно, одними словами. Они же, произнесенные или написанные, всегда мало чего стоили.

Что они знали об этой войне? Понимали разве, что значит оказаться за многие тысячи миль от дома, сражаться с невидимым врагом, обладающим немыслимой силой воли, с врагом, который вопреки ожиданиям готов был платить наивысшую цену за то, чтобы получить так мало? С врагом, которого в глубине души все уважали, хотя никто никогда не отважился бы признаться в этом.

Тридцать шесть военных и гражданских экспертов без устали протирали штаны и все равно ничего не поняли и ничего не решили, потому что никогда не чувствовали запаха напалма или agent orange, дефолианта, который широко применялся для уничтожения лесов вокруг противника, не слышали стрекота пулеметных очередей, глухого удара пули, пробивающей шлем, мучительных криков раненых, таких громких, что, казалось, слышны в Вашингтоне, но почему-то едва доносились до санитаров-носильщиков.

Удачи, Уэнделл…

Он откинул простыню и сел в кровати.

– Пошел ты в задницу, полковник Ленский! Вместе со всеми твоими дерьмовыми синдромами!

Все теперь осталось позади.

Чилликот, Карен, война, госпиталь.

Река по-прежнему текла по своему руслу, и только берега сохраняли память об ушедшей воде.

Ему было двадцать четыре года, и он не знал, можно ли назвать будущим то, что ожидало его впереди. Но кое для кого это слово вскоре определенно потеряет всякий смысл.

Он прошел босиком к телевизору и выключил его. Внушающее доверие лицо диктора утонуло во мраке, превратившись в светящийся кружок в центре экрана. Как все иллюзии, он существовал недолго, всего несколько мгновений, и исчез.

Глава 4

– Ты уверен, что не нужно подвезти в город?

– Нет, здесь в самый раз. Большое спасибо, мистер Терренс.

Он открыл дверцу. Загорелый человек за рулем улыбнулся ему и вопросительно поднял брови. При свете приборной панели он вдруг напомнил одного из персонажей Дона Мартина.

– Я хотел сказать – большое спасибо, Лукас.

В ответ человек поднял вверх большой палец.

– Вот это другое дело.

Они пожали друг другу руки. Потом капрал забрал с заднего сиденья свой рюкзак, выбрался из машины и закрыл дверцу.

Человек за рулем крикнул ему вдогонку из окошка:

– Что бы ты ни искал, желаю найти. Или чтобы тебя нашли.

Последние слова почти утонули в шуме двигателя. В одно мгновение машина, которая подвезла его, превратилась в удаляющийся гул мотора и развеянное ветром чихание карбюратора, а свет фар поздний вечер проглотил, словно привычный ужин.

Он поправил рюкзак на плече и двинулся в путь, шаг за шагом, как хищник, нюхом воспринимая окружение, запахи, местность и все же не чувствуя волнения или восторга от возвращения.

Только решимость.

Незадолго до этого он нашел в гостиничном номере в шкафу пустую коробку от обуви, забытую предыдущим постояльцем, с маркой известной обувной фирмы, товары которой приобретались по почте. Что коробка валялась там, само по себе уже говорило о порядках в мотеле.

Он оторвал от крышки боковые полоски, написал на ней «Чилликот» большими буквами и несколько раз обвел их черным фломастером, который купил заранее. Потом спустился в холл с рюкзаком на плече и табличкой в руках.

За стойкой регистрации вместо типа с усами и баками он увидел девушку с тощими руками и длинными гладкими волосами, повязанными красной лентой. Когда он подошел, желая вернуть ключи, с ее лица слетело безмятежное кукольное выражение – в темных глазах заметался страх, будто постоялец направлялся к ней с недобрыми намерениями. Ему приходилось считаться с таким отношением.

Вот она, моя удача, полковник…

На мгновение у него возникло злобное желание до смерти напугать ее, отплатить той же монетой за боязнь и невольное недоверие с первого взгляда. Но делать это здесь и сейчас означало бы нарваться на неприятности.

Он с подчеркнутой деликатностью положил перед нею ключ на стеклянную поверхность стойки.

– Вот ключ. Комната отвратительна.

Спокойствие, с каким он произнес эти слова, заставило девушку вздрогнуть. Она встревоженно посмотрела на него.

Умри, вонючка.

– Мне жаль.

Он еле заметно кивнул и пристально посмотрел на нее, предоставляя догадываться о выражении своих глаз за темными стеклами очков.

– Не ври. Мы оба знаем, что тебе наплевать.

Повернулся и вышел из мотеля.

За стеклянной дверью его опять встретило солнце, заливавшее площадь. Справа находилась станция техобслуживания с оранжево-голубой вывеской «Гульф», пара машин стояла в очереди на мойку, а к заправке, похоже, подъехало достаточно всякого транспорта, чтобы рассчитывать на более или менее скорый результат.

По дороге ему попалось кафе с вывеской в виде стрелы, которая сообщала миру о находящемся здесь «Флорентийском застолье» и предлагала домашнюю кухню и завтрак в любое время. Он прошел мимо, пожелав посетителям, чтобы кофе и еда оказались получше фантазии тех, кто придумал название этому заведению.

Прошел мимо рекламы разных напитков и гамбургеров, пренебрег шинами за полцены, маслами и смазками со скидкой и остановился у выхода со станции техобслуживания так, чтобы оказаться на виду у машин, выезжавших с парковки ресторана, и у тех, что покидали заправку.

Бросил на землю свой рюкзак и, усевшись на него, поднял руку с картонкой, держа ее повыше, чтобы виднее была надпись.

И стал ждать.

Иногда машины притормаживали. Одна даже остановилась, но когда он поднялся и хотел подойти, водитель, взглянув на него, умчался с такой скоростью, будто повстречал самого дьявола.

Он еще долго сидел на рюкзаке, держа свою дурацкую картонку, пока рядом на асфальте не возникла тень. Он поднял голову и увидел перед собой человека в черном с красными вставками комбинезоне. На груди и рукавах – яркие спонсорские нашивки.

– Думаешь добраться до Чилликота?

Он улыбнулся:

– Если так пойдет и дальше, то вряд ли.

Человек – высокий, сухопарый, лет сорока, с рыжеватыми волосами и бородой – посмотрел на него, помолчал, потом произнес негромко, словно желая преуменьшить значение своих слов:

– Не знаю, кто тебя отделал таким образом, и это меня не касается. Хочу знать только одно. Но если наврешь, сразу пойму.

Он опять помолчал, формулируя вопрос. Или, быть может, чтобы весомее прозвучало:

– Проблемы с законом?

Капрал снял бейсболку, очки и взглянул на него:

– Нет, сэр.

Интонация выдала его с головой.

– Солдат?

Выражение его лица говорило, видимо, само за себя. Слово «Вьетнам» не прозвучало, но висело в воздухе.

– По призыву?

Он покачал головой.

– Волонтер.

Невольно опустил голову, произнося это слово, как будто виноват, что так случилось. И сразу пожалел. Поднял глаза и прямо посмотрел на человека, стоящего перед ним.

– Как тебя звать, парень?

Вопрос удивил его. Человек заметил это и пожал плечами:

– Все имена одинаковы. Просто чтобы знать, как к тебе обращаться. Меня зовут Лукас Терренс.

Капрал поднялся и пожал протянутую ему руку:

– Уэнделл Джонсон.

Лукаса Терренса не смутили нитяные перчатки. Он кивнул в сторону большого черно-красного пикапа, борта которого украшала та же спонсорская символика, что и на его комбинезоне.

Пикап стоял у заправки, и темнокожий служащий наполнял бак. На прицепе красовалась одноместная гоночная машина – некое странное средство передвижения с открытыми колесами и водительской кабиной, в которой человеку, казалось, и не уместиться. Однажды он видел такую на обложке автомобильного журнала «Хот-род».

Терренс пояснил:

– Еду на север, на гоночную трассу Мид-Огайо в Кливленде. Чилликот немного в стороне, но могу свернуть. Если не спешишь и согласен ехать без кондиционера, подвезу.

На предложение он ответил вопросом:

– Вы пилот, мистер Терренс?

Человек рассмеялся. Возле глаз на загорелом лице обозначились морщинки.

– О нет, всего лишь мастер на все руки. Механик, водитель, готовлю мясо на гриле, когда уезжаем, или на мангале, если нужно.

Он жестом показал, что умеет делать в этой жизни все на свете.

– Джейсон Бриджес, мой пилот, путешествует с комфортом – летит сейчас самолетом. Мы, обслуга, работаем, а слава достается пилотам. Но, если честно, не такая уж и большая. Как пилот он нуль без палочки. Но все равно продолжает гонять. Так бывает, когда у отца пухлый бумажник. Можно купить машину, и не одну, а удачу – не купишь.

Служащий заполнил бензином бак и оглянулся, ища глазами водителя пикапа. Увидел его и выразительным жестом показал на очередь. Терренс хлопнул в ладоши, как бы перечеркивая все сказанное:

– Ну так что, едем? Если согласен, тогда зови меня просто Лукасом.

Уэнделл подобрал с земли свой рюкзак и пошел следом за ним.

В кабине царил хаос – дорожные карты, журналы с кроссвордами, «Мэд» и «Плейбой». Терренс освободил ему пассажирское место, убрав пачку печенья «Орео» и пустую банку «Уинка».

– Уж извини. Нечасто бывают пассажиры в этой телеге.

Они спокойно оставили за спиной станцию техобслуживания, покинули Флоренцию и, наконец, Кентукки. Скоро эти минуты и эти места останутся только воспоминанием. И даже не из худших. А чудесные воспоминания, настоящие, какие он станет потом ласкать в памяти всю жизнь, словно кошку на коленях, еще будут – за ними-то он и отправляется.

Путешествие получилось приятное. Он слушал рассказы Терренса о мире гонок и, в частности, о пилоте, с которым тот работал. Терренс, славный человек, холостой, не имел своего дома, потому что все время жил там, где проводились гонки, хотя так и не попал в орбиту действительно важных соревнований, таких как НАСКАР или Инди.

Он сыпал именами знаменитых пилотов вроде Ричарда Петти, или Парнелли Джонса, или А. Дж. Фойта, словно лично знаком с ними. А может, и в самом деле был знаком. В любом случае ему, видно, нравилось так думать, и это устраивало обоих.

Они ни разу не заговорили о войне.

Когда пересекли границу штата, пикап со своей гоночной машиной на прицепе «не спеша и без кондиционера» выехал на магистраль номер 50, которая вела прямо в Чилликот. На пассажирском сиденье у открытого окна, слушая рассказы Терренса, он наблюдал, как закат постепенно готовится уступить место темноте, упрямо сохраняя свои яркие краски, столь типичные для летних ночей. Места вдруг стали знакомыми, и наконец появился указатель с надписью «Добро пожаловать в округ Росс».

Он приехал домой.

Вернее, туда, куда хотел добраться.

Мили через две после Слейт-Миллс он попросил притормозить, немало удивив своего попутчика, и вышел из машины.

Дальше он отправился пешком, двигаясь, словно призрак, в открытом поле. Только огни видневшегося вдали небольшого городка, обозначенного на схеме как Норт-Фолк-Виллидж, указывали ему дорогу. И каждый шаг казался намного труднее всех, что он проделал по топям во Вьетнаме.

Наконец он подошел к тому, что было его целью с тех пор, как покинул Луизиану. Меньше чем за милю от городка он свернул на тропинку и вскоре оказался у кирпичного ангара с оградой из металлической сетки. Позади здания на большой площадке, освещенной тремя фонарями, лежали груды труб для лесов и подмостков, стояли машины – восьмиколесный автокран, фургон «фольксваген», самосвал «маунтейнер» с широкой лопатой для уборки снега.

Это был его дом все время, пока он жил в Чилликоте. И будет его пристанищем в последнюю ночь, которую он проведет здесь.

Окна не светились, значит, людей в доме не было.

Прежде чем двинуться дальше, он убедился, что и поблизости никого нет. Прошел вдоль ограждения и свернул к самой затененной стороне, где рос кустарник. Опустил рюкзак на землю, достал клещи, купленные где-то по дороге, и разрезал сетку настолько, чтобы пролезть в нее. Представил себе коренастую фигуру Бена Шепарда, стоящего у этой дыры, и будто услышал, как тот ругает своим хриплым голосом «этих проклятых сволочей, которые не желают уважать чужую собственность».

Проникнув на территорию, он направился к небольшой железной двери возле раздвижных ворот, выкрашенных синей краской, которые служили для проезда транспорта. Над ними висела большая белая вывеска с голубыми буквами, которая сообщала любому, кому интересно: «Бен Шепард. Демонтаж, ремонт, строительство».

У него не было ключа, но он знал, где его прежний работодатель оставлял ключ на всякий случай – конечно, если Бен не отказался с тех пор от этой привычки.

Он открыл шкаф с огнетушителем и сразу за красным стволом увидел ключ. Взял его с измученной улыбкой на губах и пошел открывать дверь. Створка бесшумно отодвинулась.

Еще шаг, и он оказался внутри.

Слабый свет, проникавший из окон под потолком по всему периметру помещения, позволял рассмотреть огромный ангар, полный всевозможного инвентаря и оборудования. Каски, рабочие комбинезоны, две бетономешалки разной емкости. Слева длинный верстак со множеством инструментов для обработки дерева и металла.

Влажная духота, полумрак, запахи – все это хорошо знакомо ему. Железо, цемент, древесина, известь, гипсокартон, смазочное масло, легкий запах пота от висящей на крючках спецодежды.

А вот вкус во рту он почувствовал совсем новый. Это был едкий вкус горя и ярости из-за того, что у него отняли обычную повседневную жизнь, дружбу, любовь. То немногое, что он узнал о любви, когда Карен открыла ему смысл этого слова.

Осторожно ступая в полумраке, он двинулся дальше, к двери справа, стараясь не думать о том, что это некрасивое, неуютное место заменяло ему все, что другие парни находили в собственном хорошем доме со свежевыкрашенными стенами и машиной в гараже.

За дверью находилась прилепившаяся к ангару, словно моллюск к утесу, большая комната с окном, затянутым решеткой. В одном углу газовая плитка, в другом – ванна, вот и все его жилище. С тех пор как он сделался тут сторожем, рабочим и единственным обитателем.

Подошел к двери, толкнул.

И открыл от изумления рот.

Здесь все было хорошо видно, потому что свет фонаря на парковке падал прямо в окно, разгоняя тени по углам.

В комнате царил полнейший порядок, словно он вышел отсюда всего несколько часов – а не лет – назад. Нигде ни пылинки, напротив, заметно, что поддерживаются чистота и порядок. Только кровать накрыта прозрачным пластиком.

Он хотел было пройти дальше в свой старый дом, но вдруг почувствовал, как что-то задело его, скользнув возле ног. И тотчас темная тень вскочила на кровать, зашуршав пластиком.

Он закрыл дверь, прошел к тумбочке у кровати и включил лампу. Крупный черный кот смотрел на него огромными зелеными глазами.

– Вальс! Боже милостивый, ты еще здесь?

Кот спокойно подошел к нему, слегка прихрамывая, обнюхал и позволил взять себя на руки.

Он сел на кровать, опустил животное к себе на колени и стал чесать ему подбородок. И кот сразу же замурлыкал – как раньше.

– Нравится? А ты все такой же веселый философ, да?

Лаская кота, он коснулся того места, где должна была находиться правая задняя лапка:

– Вижу, не отросла она у тебя за это время.

С этим котом была связана странная история. По заданию Бена он что-то ремонтировал в кабинете доктора Петерсон, ветеринарного врача. И в это время к ней пришла супружеская пара с маленьким котенком, завернутым в окровавленное покрывало.

Огромная собака проникла к ним в сад и искусала его. Врач осмотрела животное и сразу же прооперировала, но лапку спасти не удалось. Когда она вышла из операционной и сообщила об этом хозяевам, они растерянно переглянулись.

Потом женщина, бесцветная личность в голубом джемпере, напрасно старавшаяся оживить помадой свои слишком тонкие губы, обратилась к ветеринару с сомнением в голосе:

– Говорите, остался без лапы?

И сразу же повернулась к мужу, ища поддержки:

– Что скажешь, Сэм?

Мужчина сделал неопределенный жест:

– Ну, я думаю, несчастное животное будет немало страдать без одной лапы. Мучиться всю жизнь… Не лучше ли было бы его…

Он не закончил фразу. Доктор Петерсон вопросительно посмотрела на него и добавила слово, которое он не произнес:

– Убить?

Супруги обменялись взглядами, полными облегчения. Им не верилось, что нашелся такой удобный выход из положения, когда можно прикрыться авторитетным советом, хотя решение они уже приняли.

– Вижу, вы тоже так считаете, доктор. Тогда сделайте это. Он не будет страдать, верно?

Голубые глаза женщины-ветеринара сделались ледяными, а ее голос, казалось, накрыл их инеем. Но муж и жена слишком торопились, чтобы заметить это.

– Нет, не будет страдать.

Супруги расплатились и как-то чересчур торопливо удалились, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шум отъезжающей машины, донесшийся с улицы, подтвердил окончательный, без надежды на помилование приговор несчастному животному.

Он присутствовал при этой сцене, не переставая работать. И только теперь оставил разведенный в ведре гипс и подошел к Клодин Петерсон. Оба белые – она в своем халате, он – от пыли на одежде.

– Не убивайте, доктор. Я возьму его.

Она не ответила, окинула его изучающим взглядом, еще помолчала и наконец произнесла только одно слово:

– Хорошо.

Повернулась и ушла в свой кабинет, оставив хозяина наедине с его трехлапым котом. А имя появилось само собой – движения котенка походили на танцевальное па в ритме вальса: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

И Вальс остался.

Он хотел переложить кота, который громко мурлыкал у него на коленях, на кровать, как вдруг кто-то сильным ударом ноги распахнул дверь. Вальс испугался и мгновенно шмыгнул под кровать – он оказался весьма проворен и на трех лапах.

Властный голос прогремел в комнате. До того, что осталось от его ушей, донеслось:

– Кто бы ты ни был, лучше выйди, вытянув вперед руки, и без резких движений. У меня ружье, и я намерен им воспользоваться.

Он на мгновение замер.

Потом, не проронив ни слова, поднялся, спокойно прошел к двери и перед тем, как ступить в освещенный проем, поднял руки. Это было единственное движение, которое еще вызывало у него боль.

И лавину воспоминаний.