Текст книги "Я — Господь Бог"

Автор книги: Джорджо Фалетти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

– Это я могу кое-что сделать для тебя, Уэйн. У меня в руках настоящая бомба.

– Вот как? И о чем речь?

Не так сдержанно. Чуть больше любопытства. Доля иронии. И все то же недоверие.

– Пока ничего не могу сказать. Но обещаю эксклюзивные права, если захочешь.

Он ответил, немного помолчав:

– Рассел, тебе не кажется, что ты уже достаточно обесславил себя в последние годы?

Я знал, что лучший способ возразить – согласиться с ним.

– Еще как! Но на этот раз совсем другое дело.

– И кто мне это гарантирует?

– Никто. Но ты примешь меня и посмотришь то, что я принесу.

– Почему ты так уверен в этом?

– По двум причинам. Во-первых, потому что ты любопытен, как хорек. Во-вторых, потому что ни за что не упустишь случая обесславить меня еще раз.

Он посмеялся – как шутке. Мы оба знали, что это правда.

– Рассел, если понапрасну отнимешь у меня время, велю охране вышвырнуть тебя из окна и сам прослежу за исполнением.

– Ты великолепен, Уэйн.

– Твой брат был великолепен. И только в память о нем я посмотрю то, что ты собираешься показать.

Больше я не разговаривал с ним вплоть до той ночи в «Радости» – той ночи, когда все мы пережили потрясение, обнаружив, что ничего, в сущности, не знаем о человеке, его природе и об окружающем мире, в котором живем.

Пока все ждали полицейских, чтобы обозначить контуры тела, я отправился на поиски комнаты, где нашелся бы компьютер с выходом в интернет. Когда обнаружил, заперся там и написал первую статью. Мне понадобилось ровно столько времени, сколько нужно, чтоб записать текст, словно кто-то диктовал мне его, будто я уже давно знал всю эту историю, пережил ее тысячу раз и столько же раз рассказывал.

Потом я вложил файл в электронное письмо и отправил в газету.

Остальное всем известно. А что неизвестно, постараюсь воссоздать день за днем.

Прошло две недели после похорон сестры Вивьен. Две недели с тех пор, как я последний раз видел ее и разговаривал с ней. С того момента моя жизнь понеслась, как на сумасшедшей карусели, когда ничего не видно вокруг, так все мелькает. Теперь этому круговороту пора бы наконец остановиться, потому что мне уже невмоготу пустота, которую не способны заполнить ни яркий свет телевизионных студий, ни интервью, ни собственные фотографии на первой полосе. Вся эта канитель показала мне, что недосказанные слова порой опаснее и вреднее тех, которые кричат во всеуслышание. И я понял, что иногда лучший способ не рисковать – это рискнуть. И что это единственный способ не иметь долгов и не влезать в них.

Или платить по ним.

И это, несомненно, первое, что я сделаю, как только вернусь в Нью-Йорк.

Вот почему я здесь, у могилы моего брата, и смотрю на его лицо, улыбающееся мне. Отвечаю ему такой же улыбкой с надеждой, что он видит ее. Потом с любовью и радостью говорю ему то, что мечтал сказать многие годы:

– Я справился, Роберт.

Поворачиваюсь и ухожу.

Теперь мы оба свободны.

* * *

Лифт поднимается на мой этаж, и, как только двери раздвигаются, сразу с удивлением замечаю необычную вещь. На стене напротив кабины приклеена прозрачным скотчем какая-то фотография.

Подхожу ближе и рассматриваю.

Это я, в профиль, в кабинете Белью, озабоченная, тень от волос падает на лицо. Камера запечатлела раздумье и прекрасно сумела передать сомнение, какое я испытывала в тот момент.

Слева на стене обнаруживаю над звонком другой снимок. Беру его тоже и рассматриваю при лестничном освещении.

Это опять я.

В гостиной дома Лестера Джонсона в Хорнелле. Под глазами темные круги от усталости, но выражение лица упрямое – смотрю снимки Уэнделла Джонсона и Мэтта Кори во Вьетнаме. Очень хорошо помню это мгновение. Тогда мне показалось, будто все потеряно, а потом вдруг неожиданно возникла надежда.

Третий снимок – посередине двери.

Тоже я. В квартире в Вильямсбурге, рассматриваю рисунки из той папки. Тогда я еще не знала, что это не просто плохие работы, а хитроумный способ, который человек придумал, чтобы создать карту собственного безумия. Хорошо помню свое состояние в тот момент. Тогда я еще не догадалась про карту, совсем растерялась и плохо владела собой.

Тут я замечаю, что квартира не заперта.

Нажимаю на ручку, и дверь со скрипом открывается.

На стене напротив входа еще снимок.

В неровном свете, падающем с лестничной площадки, он плохо виден, но догадываюсь, что на нем.

Зажигается свет в коридоре. Прохожу вперед, скорее заинтригованная, чем встревоженная.

Поворачиваюсь, и что-то немыслимое происходит со мной. Что-то огромное и невесомое неожиданно трепещет во мне, словно взмахнули крыльями миллионы бабочек, собравшихся вместе, и я ничего не могу с собой поделать.

Посреди гостиной стоит Рассел. Улыбается и смешно разводит руками:

– Меня арестуют за несанкционированное вторжение в чужое жилище?

Молю бога, чтобы не сказать какую-нибудь глупость. И все же, не дожидаясь помощи свыше, отвечаю сама:

– Как ты сюда вошел?

Он протягивает ладонь, на ней ключи.

– Другой комплект. Я так и не вернул его тебе. Во всяком случае, здесь нет отягчающего обстоятельства в виде взлома.

Подхожу и смотрю ему в глаза. Не могу поверить, что он смотрит на меня так, как мне хотелось, чтобы он смотрел на меня, еще тогда, в первую же минуту, как только я увидела его. Он чуть сторонится, и я обнаруживаю стол, накрытый на двоих, – белоснежная льняная скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы, в центре зажженная свеча.

– Я обещал тебе ужин, помнишь?

Наверное, он не знает, что уже победил. Или же знает и хочет убить меня. И в том и в другом случае я вовсе не собираюсь бежать. Не представляю, какое у меня выражение лица, потому что совершенно растеряна, но почему-то успеваю подумать: ведь это преступление – не иметь ни одной его фотографии.

Рассел подходит к столу и поясняет:

– Этот ужин, приготовлен любимым поваром моего отца. Тут лангуст, устрицы, икра и уйма всяких других вещей, названия которых не помню.

Изящным жестом указывает на бутылку в ведерке:

– Для рыбы у нас отличное шампанское.

Потом берет другую бутылку с красным вином и яркой этикеткой:

– А для всего остального «Матто», по-итальянски это значит «безумный», не так ли? Великолепное итальянское вино.

Сердце бьется на пределе, дальше некуда, а дыхание уже почти прервалось.

Подхожу и бросаюсь ему на шею.

Целуя его, чувствую, как все проходит и все приходит одновременно. Чувствую, что все существует и ничто не существует только потому, что целую его.

И когда ощущаю, что он отвечает на мой поцелуй, думаю, что умерла бы без него и, наверное, умру ради него в эту минуту.

На секунду отстраняюсь. Только на секунду, потому что дольше не в силах.

– Пойдем в постель.

– А ужин?

– К черту ужин.

Он улыбается мне. Улыбается, касаясь моих губ, и я чувствую его дыхание, его дивный аромат.

– Там дверь открыта.

– К черту дверь.

Мы идем в спальню, и какое-то время, которое кажется бесконечным, я ощущаю себя и глупой, и дурой, и распутной женщиной, и самой прекрасной на свете, и любимой, и обожаемой, и повелеваю, и умоляю, и повинуюсь.

И вот он лежит рядом со мной, уснул, а я прислушиваюсь к его ровному дыханию и смотрю на бледный свет за шторами. Потом встаю, набрасываю халат и подхожу к окну. И позволяю себе без страха и тревоги взглянуть наружу.

А там веет над рекой легкий ветерок.

Возможно, преследует что-то, или что-то преследует его. Но так приятно постоять некоторое время, слушая, как он шуршит в листве на деревьях. Это легкий, свежий бриз, тот, что осушает слезы людей и не позволяет ангелам плакать.

И я могу наконец уснуть.

Благодарности

Конец романа – это как отъезд друга. Всегда остается какая-то пустота. К счастью, жизнь позволяет нам снова встречаться со старыми друзьями и приобретать новых. Вот кого хочу поблагодарить:

– доктора Мэри Элакуа ди Ренсселлер вместе с Чудо-Дженет и Супер-Тони, ее потрясающими родителями, за рождественский вечер, когда они приняли меня с любовью, как близкого человека;

– Пьетро Барточчи, ее неподражаемого мужа, единственного в мире человека, который умеет храпеть даже бодрствуя и заключать при этом сделки;

– Росанну Капурсо, гениального нью-йоркского архитектора с огненно-рыжими волосами и столь же яркими чувствами;

– Франко ди Маре, по сути, брата, чьи советы оказались важнейшими при создании образа военного репортера. Если мне это удалось, то заслуга определенно моя. Если же не удалось, то вина его;

– Эрнесто Амабиле, который поделился, уже будучи взрослым человеком, воспоминаниями о Вьетнаме, куда попал зеленым юнцом и видел все своими глазами;

– Антонио Монда за радость встретить в Нью-Йорке итальянского интеллигента;

– Антонио Карлуччи за то, что поделился со мной своим опытом и познакомил со знаменитым рестораном;

– Клаудио Нобиса и Елену Кроче за гостеприимство и книги.

– Айвена Дженази и Сильвию ДелльʼОрто за то, что встретили вместе со мной аиста, прибывшего из бруклинской «Икеи»;

– Розарию Карневале, которая не только снабжала меня свежим хлебом во время моего пребывания в Нью-Йорке, но еще и прекрасно руководит банком;

– Зефа, не только друга, но и настоящего коменданта здания на Двадцать девятой улице;

– Клаудию Питерсон, ветеринара, и ее мужа Роби Фачини за то, что рассказали мне историю Вальса, их необыкновенного трехлапого кота;

– Карло Медори, который превратил цинизм в развлечение, а дружбу в свое кредо;

– детектива Майкла Медину из полицейского управления Тринадцатого округа в Нью-Йорке за любезную поддержку в трудную минуту;

– дона Антонио Мацци за консультацию по поводу обязанностей священнослужителей и за то, что стал в какой-то мере благодаря своим реабилитационным общинам вдохновителем части этой истории и персонажем замечательного приключения;

– доктора Эльду Файлес, патологоанатома в больнице в городе Асти, и доктора Витторио Монтано, невролога в том же учреждении, за научную консультацию при работе над романом.

Наконец я вынужден с бесконечным удовольствием в который уже раз вернуться к моей рабочей группе, состоящей из людей, которые спустя столько времени ставят передо мной альтернативу:

я еще не наскучил им,

а если наскучил, они поразительно умеют притворяться, будто это не так.

В обоих случаях ваших аплодисментов заслуживают:

– пират Алессандро Далаи, потому что понимает, что граппини, [5]5
  Игра слов: grappino di arrembaggio – абордажный дрек и рюмка граппы (ит.).


[Закрыть]когда судно идет на абордаж, и граппини в баре – разные вещи;

– кристально чистая Кристина Далаи, за то, что продолжает невозмутимо вновь и вновь покупать мне стаканы, которые я постоянно бью;

– энциклопедический Франческо Коломбо, мой бесподобный редактор, за то, что, на мое и на свое счастье, имеет одним умом больше и одним «бентли» меньше;

– почитатель Че Гевары Стефано Травальи, который, как и Оскар Уайльд, знает, как важно зваться Эрнестом;

– элегическая Мара Сканавино, высочайшей квалификации художественный руководитель, за то, что исключительно изобретательно умеет натворить всякое;

– пифагорейская Антонелла Фасси, потому что так же легко танцует в сердцах нас, авторов, как кружит и по нашим рукописям;

– блистательные Алессандра Сантанджело и Кьяра Коделуппи, мои неоценимые пресс-атташе, которые грудью встают на защиту.

И вместе с ними все ребята из издательства «Бальдини Кастольди Далаи», которым каждый раз удается заставить меня почувствовать себя великим писателем, даже если вопрос все равно sub judice. [6]6
  Далек от разрешения (лат.).


[Закрыть]

Присоединяю к ним моего литературного агента, научно-фантастического Пьерджорджо Николаццини, потому что он отнесся ко мне как истинный друг, когда я чужеземцем высадился на его планету.

Как принято говорить, все персонажи этой истории, кроме Вальса, полностью вымышлены, и всякое сходство с реальными людьми – чисто случайное.

Кто прочитал этот роман, понял, что в его названии нет ничего автобиографического. Кто не читал и думает, будто есть, пусть остается с этим предположением, которое делает мне честь.

Засим прощаюсь с вами поклоном и взмахом шляпы с пером.