Текст книги "Новый Макиавелли"

Автор книги: Джонатан Пауэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Наши отношения с прессой в качестве правящей партии начались очень неплохо. Мы стали этаким глотком свежего воздуха; в первое время нам даже удавалось удивлять. Вдобавок мы снабжали журналистов новым «материалом» – после надоевших историй о консерваторах. Политтехнологии работали на полную мощность. В 1998 году Питер Мандельсон сделал умный ход – сообщил журналистам, что Джон Прескотт добился уступок на внутриправительственных переговорах о признании профсоюзов; положительная оценка прессы помогла убедить Джона пойти на эвентуальный компромисс. Однако очень скоро отношения со СМИ испортились. В частности, порче много способствовало списание королевской яхты «Британия»[173]173
  83-я королевская яхта со времен Реставрации монархии в 1660 году. Ныне – корабль-музей. В 1997 году правительство Дж. Мэйджора обязалось заменить яхту в случае списания, однако лейбористы не поддержали решение и объявили, придя к власти, что замены «Британии» не будет по причине сокращения военного бюджета в связи с окончанием «холодной войны».


[Закрыть]. В сентябре 1997 года Гордон поднял вопрос о дальнейшей судьбе этого судна. Тони умолял до принятия окончательного решения не сообщать, что яхта будет законсервирована. Однако уже через два часа нам названивали из «Индипендент», задавали вопросы, а там и статья появилась. Гордон, правда, ничего не сообщал Министерству обороны, а Джордж Робертсон публично отрицал наличие такого решения. Правительство в результате выглядело весьма непривлекательно.

Особенно раздражали бесконечные вариации на тему «личный авиалайнер Блэра». Мы, сколько были у власти, пытались разобраться со сравнительно несерьезной проблемой – что делать, когда допотопные «VC10» будут наконец изъяты из Королевского воздушного флота? У нас бы тогда не стало «своих» самолетов; на чем бы Ее величество и министры летали с официальными визитами? На саммитах Евросоюза мы были единственным государством, не имевшим правительственного самолета, а ведь таковыми располагали даже Ирландия, Латвия и Люксембург. Нам же приходилось арендовать чартерные личные самолеты, причем по завышенной цене. Стоит ли говорить, что в подобных средствах передвижения не предусмотрено ни специальных средств связи, ни соответствующего уровня безопасности? Всякий раз, когда мы поднимали тему покупки или лизинга самолета для правительства, Казначейство сообщало об этом СМИ, которые разражались репортажами о том, как Тони «присматривает» себе личный «авиа-Блайнер» с душевой кабиной и золоченой джакузи. Понятно, что мы сразу снимали «самолетный вопрос». В конце концов мы попросили Питера Гершона, выдающегося бизнесмена, главу Управления по правительственной коммерции, провести независимое исследование и выдать оптимальное решение. Когда Гершон рекомендовал взять в лизинг несколько самолетов и вертолетов, с тем чтоб сэкономить правительственные деньги, в прессе поднялся очередной ураган домыслов об «авиа-Блайнере»; мы отказались от этой затеи. Однажды мне пришлось выкручиваться из щекотливого положения. Стоял я рядом с королем Абдуллой в королевском терминале Эр-Рияда, а Тони как раз всходил на борт самолета, чтобы лететь в Сингапур лоббировать Олимпийские игры 2005 года. Британская компания «Бритиш Аэроспейс» незадолго до этого продала ВВС Саудовской Аравии истребителей типа «Тайфун» на пять миллиардов фунтов стерлингов. Его величество король Абдулла поинтересовался, почему это на киле самолета господина премьер-министра Великобритании красуется изображение швейцарского флага. Я понял, что думать надо быстро, очень быстро. Не мог же я сказать королю Саудовской Аравии, что самолет не наш, особенно в свете продажи «Тайфунов». Я сказал, что швейцарский флаг помещен на киль из соображений безопасности. Кажется, король удовлетворился ответом.

Увы: скоро отношения с прессой безнадежно испортились. Отчасти в том была наша вина – слишком уж хорошо мы затвердили уроки, извлеченные из положения оппозиционеров. Усвоив, что всякая негативно окрашенная история должна иметь опровержение, мы стали не в меру агрессивными; мы оспаривали все статьи до единой. Перебарщивали с репортажами, способствующими росту популярности; так, в 2000 году Алистер Кэмпбелл предположил, что Тони, произнося речь в немецком Тюбингене, имел в виду уполномочить полицию хватать хулиганов на ночных улицах и тащить их прямиком к банкоматам, дабы они сразу платили штраф за свое поведение. Еще мы пытались стравливать разные издания, например, давали материал эксклюзивно газете «Сан», тем самым наживая себе врага в лице газеты «Миррор». Таким образом, мы угодили в ловушку собственной приверженности максиме Джеймса Карвилла «Скорость убивает», которая, наряду с более известной максимой «Это экономика, болван!» появилась в Литтл-Рок во время предвыборной кампании Билла Клинтона. Нам казалось, надо немедленно реагировать на каждый репортаж. В январе 2001 года подсадка на скорость повлекла второе удаление Питера Мандельсона из правительства. Мандельсон на словах обелил одного из братьев Хиндуйя[174]174
  Хиндуйя, Шричанд и Гопичанд – уроженцы Индии, владельцы многоотраслевого бизнеса. С 1990 г. пытались получить британское гражданство, но не нашли поддержки у консервативного правительства. Предложили инвестиции в «Купол Тысячелетия», за счет чего, при посредничестве П. Мандельсона, в 1999 году стали гражданами Британии.


[Закрыть]. Совершенно загипнотизированные прессой, мы считали себя обязанными ответить на все журналистские вопросы до 11 утра, иначе истечем кровью. Поэтому мы сгоряча, не подумавши, уволили Питера Мандельсона; нет чтобы подождать результатов полного расследования всей аферы!

Нас погубил именно благоприобретенный профессионализм. Ибо если политтехнология и политтехнолог стали историей, значит, битва проиграна. Невозможно сообщить свой посыл, когда он, правильно понятый, сыграет против тебя.

Конечно, ярче всего процесс отлучения новых лейбористов от медийной благодати иллюстрирует война Алистера Кэмпбелла с Би-би-си и его последующее удаление из Номера 10. Алистер перестал получать удовольствие от работы задолго до ужасного обвинения, сделанного журналистом Би-би-си Эндрю Гиллиганом[175]175
  Речь идет о программе от 23 мая 2003 года, в которой Эндрю Гиллиган фактически обвинил Блэра и Кэмпбелла в том, что официальный доклад о военной мощи Ирака содержал непроверенные слухи, выдававшиеся за факты, чтобы усилить аргументы в пользу участия Британии в операции против Саддама Хусейна.


[Закрыть]. Обижался он всегда лучше, чем защищался и защищал; ему не нравилось, что правительство окаменело в оборонительной позиции. Мы все глубоко возмущались пристрастной, с нашей точки зрения, подачей новостей о войнах в Косово и Ираке, практикуемой на Би-би-си; но Алистер в отличие от нас принимал все слишком близко к сердцу. Его возмущение не находило выхода. Касательно Гиллигана я сказал Алистеру, что нам необходимо подыскать лесенку, с которой Би-би-си могла бы спуститься самостоятельно, а не забивать ее до смерти; Алистер же был согласен только на нокаут. Тони сам пытался добраться до Би-би-си, через советника по стратегии Джона Бирта передал примиренческое письмо Гэвину Дэвису, стороннику лейбористов, женатому на Сью Най. Гэвин не ответил. Тогда Тони смягчил выражения в Алистеровом письме на Би-би-си, в частности, вычеркнул требование к Би-би-си принести извинения. Алистер счел, что таким беззубым письмом мы косвенно соглашаемся с обвинениями. Ответ пришел от главы отдела новостей, Ричарда Самбрука; ни об извинениях, ни о «косметических поправках» там не было и речи. Алистер в то время находился на Уимблдонском турнире; в шесть сорок пять он позвонил мне, стал спрашивать, идти или не идти ему в семь на Четвертый новостной канал опровергать обвинения. Я советовал не ходить; дескать, вспылишь, оскандалишься. Алистер не послушался. Результатом стала трагедия, которой мы могли бы избежать, Алистера же очень не хватало в Номере 10, по крайней мере мне.

Нельзя, однако, всю вину в прекращении дружеских отношений со СМИ сваливать на нас. У СМИ, похоже, развилось нечто вроде синдрома недержания внимания – слишком уж быстро они теряют интерес к чему бы то ни было. Приходится придавать ускорение циклам новостей. «Звездам» они создают репутации, возносят им хвалу, а затем выбрасывают на помойку – и все не за несколько лет, а за несколько месяцев. То же самое происходит с политиками. Журналисты хотят двигаться дальше, им постоянно нужен новый материал. Мы читаем и слышим не репортажи о свершившихся событиях, а прогнозы событий. Доходит до абсурда: корреспондент Би-би-си в теленовостях заслоняет собой Тони, произносящего речь, и излагает свое о ней мнение, так и не дав зрителям услышать хотя бы пару фраз из самой речи. Ошибка была наша – мы загодя выкладывали содержание речей прессе, так что речь на момент произнесения уже не считалась новостью; впрочем, когда мы прекратили эту практику, пресса вовсе перестала размениваться на наши речи. Комментарий и репортаж, во время óно вещи сугубо различные, теперь слились в одно целое. В ответ на активное применение правительством политтехнологий журналисты также начали вносить «дополнения» в свои репортажи.

Борьба между изданиями за сокращающуюся аудиторию и спрос на двадцатичетырехчасовые новостные репортажи повлекли неуклонное снижение качества; СМИ норовят шокировать потребителя, считают шок эффективным способом привлечь внимание. Цель – потрясти, а не показать ситуацию с разных сторон; сделать «горячо», а не пролить свет. Интервью устраиваются не для того, чтобы выслушать аргументы политика, а для того, чтобы у пронырливого журналиста появилась возможность показать себя. Он и показывает, просто лезет из кожи вон – забрасывает политика вопросами, перебивает. Такая «новая журналистика» преследует единственную цель – подловить политика на ошибке и, взяв эту ошибку за основу, состряпать пикантный заголовок. Неудивительно, что политики не желают рисковать и стараются вообще не связываться с прессой. Если же приходится – применяют максимально расплывчатые, туманные формулировки или пользуются клише в своих ответах – что неминуемо отвращает от них народ.

Поражает журналистская безответственность. Случалось, мы спрашивали журналистов, зачем они запустили тот или иной репортаж – он ведь ничего общего не имеет с правдой. И знаете, что нам отвечали? Это отличная история, вот что! Мы гнули свое: отличная, да – но лживая. Ну и что, что лживая, бодро возражали журналисты; зато как цепляет! Некоторые воскресные газеты наглядно демонстрируют журналистский подход под названием «новости как развлечение». Понедельничный выпуск этой же самой газеты никогда не развивает тему – конечно, потому, что воскресная статья была не чем иным, как вымыслом, от первой до последней буквы.

Пол Дакр однажды публично подтвердил нехватку ответственности; в частности, он сказал, что его, как главного редактора крупного периодического издания, ежедневно призывают к ответу читатели, от решения которых – покупать или не покупать газету – зависит для него столь многое. Конечно, мистер Дакр лукавил. Подобные заявления логичнее применять к политикам – вот кому действительно бросают вызов, вот кто не должен давать избирателям повод усомниться в своей правдивости. Дакр несет ответственность до тех пор, пока газета коммерчески успешна, а сам Дакр – востребован ее владельцем. Никто (и уж точно не Комиссия по жалобам на прессу[176]176
  Закрылась весной 2012 года в результате скандала.


[Закрыть], которую издания финансируют, а сам мистер Дакр возглавляет) не потребует от него проверки публикаций на предмет соответствия истине.

Таким образом, повинны обе стороны, и комбинация получается катастрофическая – правительство, алчущее благосклонности прессы, и нечистоплотные, склонные к истерии СМИ. В результате – коллапс политического диалога и рост общественного скептицизма. Люди чувствуют себя бессильными что-либо изменить, ибо поставлены в положение зрителей хитроумной и порой нечестной игры, которую ведут пресса и политики.

Все правительства имеют проблемы с Би-би-си; как правило, проблемы эти Би-би-си только на руку. Что касается нашей – она выходила из ряда вон. Мы хотели, чтобы совет директоров Би-би-си возглавлял консерватор и чтобы генеральным директором тоже был консерватор – тогда бы ни тот ни другой не ощущали нужды ударяться в крайности, чтобы доказать собственную независимость от правительства. Председатель совета директоров Би-би-си консерватор Кристофер Блэнд, унаследованный нами от предыдущего правительства, в июне 1999 года настоял на том, чтобы генеральным директором назначить сторонника лейбористов Грега Дайка. Тони понимал, что этот выбор повлечет проблемы, однако уступил. В 2001 году ситуация повторилась – в разгар выборной кампании Гэвин Дэвис был выдвинут на пост председателя совета директоров. Тони думал «завернуть» его кандидатуру, однако в оппозиции Гэвин весьма успешно писал для нас речи на экономические темы и проявил себя как хороший советник – не хотелось показаться неблагодарными. Таким образом, против нашего желания, должности председателя совета директоров и генерального директора Би-би-си достались двум лейбористам. Когда Эндрю Гиллиган разразился убийственной статьей, оба решили: если отступят, объявят статью не соответствующей действительности, это будет выглядеть как реверанс их же политической партии.

Насколько важно занять правильную позицию по отношению к медиамагнатам, мы поняли еще прежде, чем стали правящей партией. Медиамагнаты не ограничивают себя в атаках на политиков, однако у них имеется неписаный закон – не нападать друг на друга. «Мейл» этот закон нарушила тем, что упорно называла владельца издания «Экспресс ньюспейперс» Ричарда Десмонда порнографом[177]177
  Десмонду также принадлежат самые крупные эротические каналы в Великобритании.


[Закрыть]. Десмонд не остался в долгу – терпел-терпел, да и выдал серию статей о личной жизни Джонатана Ротемера, владельца «Мейл». В апреле 2004-го, обедая с Тони и Шери, Джонатан и его жена Клаудия пожаловались на некрасивое поведение «Экспресс». Когда Клаудия сказала: «В голове не укладывается, как они могли такое напечатать», Шери, по признанию Тони, буквально потеряла дар речи. А придя в себя, мягко спросила: «А вы в курсе, что ваша газета обо мне писала?» Ротемеры только засмеялись. «Стоит ли переживать из-за милого пустячка?» – вот какова была их реакция. Я вообще замечал, что «милые пустячки» журналистами зачастую рассматриваются в совершенно ином свете, если имеют непосредственное отношение к ним самим.

В вопросах, касающихся Европы, нам следовало смелее выступать против Мёрдока и других владельцев периодических изданий. Тони в 1999 году надеялся, что мёрдоковские деловые интересы в Европе (я имею в виду попытки Мёрдока купить принадлежащую Берлускони «Медиасет») изменят и мёрдоковский настрой. А вышло так, что Мёрдок в Италию инвестировать не стал, а в Германию его Шрёдер не пустил – потому и настрой не поменялся. Жалкая кучка британских проевропейских изданий не только не помогала – она вредила. Вместо того чтобы поддержать правительство в кровавой битве с евроскептиками, эти издания только и делали, что критиковали правительство за недостаточно проевропейскую политику – не оставляя общественного пространства для внятного диалога на эту тему с британским народом.

Дискуссию о способах возрождения отношений с прессой мы начали в 2002 году; мы даже решили «поставить» Комиссию по жалобам на прессу на законную основу и ввести право ответа на возражения, существующее в других странах. В 2003 году я возложил на сотрудника Отдела стратегий Эда Ричардса обязанность создать очередную королевскую комиссию по установлению сроков давности на право собственности и неприкосновенности частной жизни. За последующие три года мы обсудили тему вдоль и поперек, но Тони все никак не мог выбрать подходящий момент для огласки – отчасти потому, что последнее слово всегда за прессой; именно пресса сообщит о его речи, именно от прессы зависят акценты. В 2006 году Тони сказал мне, что намерен внести «неожиданный законопроект» в Королевскую речь, но так и не внес. В 2007 году он наконец высказался о средствах массовой информации – увы, слишком поздно. Его рейтинг стремился вниз, за оставшееся премьерское время он никакие меры принять не мог, а Гордон, заигрывавший с прессой, не имел намерения соглашаться ни на какой шаг, способный прессу огорчить. Возможная реакция прессы на его речь не давала Тони покоя – и не зря; как нетрудно догадаться, пресса сноровисто вычленила из речи одну злосчастную фразу (про «свирепых хищников»[178]178
  По выражению Блэра, «нынешние СМИ охотятся целой стаей». Также прозвучала фраза: «В этом смысле они уподобились свирепым хищникам, они рвут в клочья людей и их репутации; и ни одно издание не решается отказаться от участия в охоте».


[Закрыть]) и всю речь преподнесла как пустую – то есть выступила в своем репертуаре. Серьезное обсуждение проблемы ни журналистам, ни владельцам изданий было не нужно, а поскольку последнее слово в таких вещах всегда за ними, то и реформы никакой не получилось, и ни один политик не решился вновь поднять тему.

Премьерам следует прилагать все усилия, чтобы до истечения «медового месяца» их отношения с прессой обрели новую основу. Сомнительно, впрочем, что они станут этим заниматься; в любом случае проблему обещают разрешить новые технологии. По мере сокращения тиражей печатных изданий и роста роли Интернета в предоставлении широкого выбора новостных тем и комментариев сходство телевидения и прессы будет увеличиваться, что постепенно сведет на нет потребность в двух различных системах регулирования. Либо принятая Офисом коммуникаций установка на беспристрастность распространится на прессу, либо эта установка ослабит хватку на телевидении. А может, понадобится новая схема – и для прессы, и для телевидения. Тогда у Пола Дакра пропадет желание отвечать за свои слова перед публикой, которая покупает газеты, ибо читательская аудитория «Мейл» исчезнет сама собой. Вражда между печатными изданиями усугубится, политикам еще сложнее будет напрямую обращаться к народу.

В Британии отношения между СМИ и политиками давно стали битвой за власть. Журналисты «мочат» репутации политиков, потому что сами делаются от этого сильнее. Как пишет Макиавелли, клевета «крайне эффективна, когда направлена на влиятельных граждан, которые мешают планам государя, ибо, угождая вкусам черни и поддерживая в ней дурное мнение о таких людях, государь может заручиться ее преданностью»[179]179
  «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».


[Закрыть]. Макиавелли продолжает мысль: «Чтобы пустить сплетню, не нужны факты... Зато и обвинений быть не может, ибо для них-то требуются доказательства их истинности. Обвинения выдвигаются перед магистратом, перед народом, в судах; клевета орудует на площадях и под сводами галерей»[180]180
  Там же.


[Закрыть]. Клевета вызывает ненависть, «из коей родится раздор; из раздора – интриги, из интриг – крах»[181]181
  Там же.


[Закрыть]. Яд клеветы может разрушить целое государство, и Макиавелли показывает такое разрушение – излагает историю мессера Джованни Гвиччардини, который командовал флорентийской армией, осаждавшей соседнюю Лукку. Когда осада была снята, во Флоренции распространились слухи, будто жители Лукки подкупили мессера Гвиччардини. Он впал в отчаяние; всячески старался опровергнуть слухи, но не преуспел в этом. Последовало законное возмущение его друзей, охватившее большую часть знатных флорентийцев, особенно тех, кого не устраивали порядки во Флоренции. Дело достигло таких масштабов, что в результате пала целая республика. «Будь во Флоренции закон против клеветников, – пишет Макиавелли, – не случалось бы такого количества скандалов»[182]182
  Там же.


[Закрыть]. Он пишет и о том, как решить проблему – «презирая клевету в свободных городах и других формах общества и уделяя внимание всем коллегиям, способствующим выяснению истины»[183]183
  Там же.


[Закрыть]. В Британии политики и журналисты никак не придут к консенсусу относительно таких «коллегий», уполномоченных снимать налет клеветы, от которого сам человек отмыться не может; хорошо, что есть судьи и есть общее право. Похоже, недалек тот день, когда справедливость наконец восторжествует.

Однако вернемся к лейбористам. Наша главная ошибка состояла в том, что мы слишком серьезно воспринимали СМИ. Конечно, игнорировать их нельзя; конечно, политические битвы ведутся именно в СМИ; а все-таки они не так важны, как политики зачастую думают. Взять хотя бы следующий голый факт: примерно треть читателей «Мейл» голосует за лейбористов, какой бы грязью «Мейл» лейбористов ни поливала. В людях, что ни говорите, силен врожденный здравый смысл.

Политическим лидерам, если уж на то пошло, вообще не следует читать газет. Джон Мэйджор, отличавшийся тонкокожестью, не мог удержаться – читал все, даже самые неприятные для себя статьи. Во время визитов в Вашингтон он тащил к себе в спальню в британском посольстве все газеты, включая «желтые», – травил душу. На Даунинг-стрит лично выскакивал за каждым номером «Ивнинг стэндард». И ужасно страдал от напечатанного. А вот Маргарет Тэтчер и Тони Блэр никогда ни газет не читали, ни новостей по телевизору не смотрели. Тони требовал выключить телевизор, если показывали интервью с ним. Для Тэтчер обзоры прессы готовил Бернард Ингхам. У Тони в холле служебной квартиры обычно лежали газеты, но он по утрам лишь бегло просматривал первые полосы. Накануне парламентских запросов и других важных дебатов мы обращали внимание Тони на ту или иную важную статью; тогда он ее прочитывал. Таким образом, научившись держать дистанцию и нарастив себе толстую кожу, Тони избежал помешательства на СМИ, даром что те не жалели яду на него самого и его семью.

Но даже и при таком положении дел в июне 2001 года я записал в дневнике, что опасность чрезмерного внимания к СМИ и зацикленности на речах и появлениях на публике для нас сохраняется. В 2005 году появилась новая запись: Тони слишком озабочен встречами с представителями СМИ. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли замечает: «По моему разумению, крайне важно в этом деле ставить свершенное выше сказанного. Когда придешь к сему решению, будет легко примирить слова и поступки». Итак, подытожим: мудрый премьер газет не читает, а с журналистами общается редко – держит дистанцию. И главное: не следует уделять мыслям о прессе столько же времени, сколько мыслям о политике.