Текст книги "Новый Макиавелли"

Автор книги: Джонатан Пауэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Еще до хаттоновского отчета Майкл Говард поднял шум: дескать, тори имели доступ к отчету прежде, чем он был зачитан в Парламенте. Он вполне резонно хотел выиграть время между парламентскими запросами и премьерским заключением об отчете, чтобы успеть прочесть его и как-то отреагировать. Мы согласились. Говард потребовал, чтобы вместо теневого министра иностранных дел Майкла Энкрама вместе с ним отчет читал его помощник, молодой член Парламента Дэвид Кэмерон. Однако Говард не уловил истинного настроения Палаты – и начал яростную атаку на Тони с требованием отставки. Учитывая, что отчет оправдывал Тони, атака производила впечатление весьма неоднозначное; в очередной раз был достигнут эффект объединения наших парламентских «войск».

Урок, который надо извлечь из этой истории: независимо от того, насколько хороший отзыв о работе получает премьер, расследование не должно оправдывать премьера перед прессой, а значит, и перед народом.

Когда Тони понял, что придется дать согласие на очередное иракское расследование, на сей раз касающееся разведданных, мы решили было одобрить кандидатуру начальника штаба обороны в отставке Питера Инга в качестве руководителя. Вызвали его в Номер 10, поговорили.

Питер выразил готовность участвовать в расследовании, но не хотел возглавлять следственную комиссию. Я предложил Робина Батлера, который в это время проводил отпуск в Мексике. На краю вулканического кратера, где Робин был застигнут нашим звонком, связь оставляла желать лучшего; впрочем, едва уловив суть, Робин согласился. Слушания были закрытые; вопросы о природе и использовании информации – сугубо по существу. В очередной раз я обнаружил странную вещь: стоит мне оказаться на месте свидетеля, как на события прошлых лет наваливается груз более поздних событий. Чтобы не повторять без конца инфантильное «Забыл», пришлось перечитывать соответствующие документы. С самого начала все поняли: поскольку правительство и не подумало собрать достоверную информацию по Ираку (главное обвинение), расследование спровоцирует немало процессуальных рекомендаций, ведь опубликованное досье Объединенного разведывательного комитета отнюдь не дословно повторяет данные из первоначального отчета этого Комитета; не шла речь о дословности и на «диванных совещаниях», которые Робин, совсем недолго пробывший секретарем Кабинета, очень не жаловал.

Явившись к Тони в «логово» с отчетом, Робин сказал, что работа над оным «доставила ему удовольствие». Зато результат этой работы не доставил удовольствия нам. Сам отчет был ударом по политическому статусу Тони; теперь Гордон Браун мог предпринять очередную попытку низложения правителя. Говард снова неправильно истолковал бессловесную реакцию, чем дал Тони возможность повторить его неопровержимые доводы в поддержку Иракской войны на страницах газеты «Ист-Кент ньюс». Говард был повержен.

Итак, мудрый премьер-министр непременно извлечет из батлеровского отчета следующий урок: после случившегося с Хаттоном атаки прессы способны запугать всякого эксперта, нанимаемого проводить независимое расследование; эксперт станет прогибаться под прессу и уж постарается найти компромат на премьера, чтобы не рисковать собственной репутацией. Действительно, кому хочется прослыть политическим отбеливателем? Урок второй: хотя расследования иногда позволяют премьеру выиграть время, они едва ли способны оправдать действия правительства или решить проблему, вне зависимости от того, каковы факты.

Еще одна причина для премьера устроить расследование – это желание добавить себе популярности в народе, желающем узнать некие факты об истинных причинах той или иной трагедии. Среди пострадавших растет тенденция не верить очевидному. Религия уже не имеет прежнего влияния на людские умы, утешения родным и близким погибших давно не приносит. Семьи жертв склонны искать сложносочиненные причины трагедии – так им легче справляться с горем; отсюда их мысли о тайных заговорах и тому подобном. В случайной смерти близких люди ищут некий подтекст; для этого им и нужно расследование. Но как правило, никаких тайных заговоров не обнаруживается – к вящему разочарованию семей погибших.

В первые годы у власти мы согласились расследовать причины коровьего бешенства и ящура, дело серийного убийцы доктора Гарольда Шипмана[192]192
  Знаменитый «доктор Смерть», убивавший престарелых пациенток и подделывавший завещания в свою пользу.


[Закрыть] и ряд железнодорожных аварий. Ни одно из расследований не пролило ни капли света. В 1998 году мы взялись за дело о Кровавом воскресенье в Северной Ирландии[193]193
  Расстрел британскими солдатами мирной демонстрации за гражданские права 30 января 1972 года в г. Дерри. Д. Кэмерон публично извинился за эти действия 15 июня 2010 года.


[Закрыть]. Мо Моулем, ирландское правительство и Джерри Адамс с Мартином Макгиннесом утверждали, что таковое необходимо для убеждения националистов и республиканцев в том, что новое правительство Великобритании отличается объективностью и беспристрастностью. Мы уступили – в чем раскаялись почти сразу. Причем мое раскаяние углубилось, когда Мартин Макгиннес шепнул, что понятия не имеет, зачем британцы расстреливали ирландцев, и что надо не расследовать, а просто попросить прощения. В данном случае немало помогли окончательный детальный отчет и продуманный ответ Дэвида Кэмерона; правда, затраты исчислялись двумястами миллионами фунтов и двенадцатью годами.

Мы также взялись расследовать смерти уроженцев Северной Ирландии Розмари Нельсон, Роберта Хэммилла и Билли Райта, даром что ожидать пролития света от этих действий явно не стоило. Зато мы не дали втянуть себя в расследование убийства североирландского юриста Патрика Финукана. В октябре 2004 года у меня состоялась памятная встреча с почтенной вдовой и другими членами семьи. Они хотели расследования; я устроил им аудиенцию с Тони. Было понятно, что дело темное; впрочем, не приходилось и сомневаться, что службы госбезопасности не имеют к нему отношения. От расследования требовалось только подтвердить эти факты. Однако служба госбезопасности заявила, что расследование, проводимое по существующим правилам, подвергнет опасности жизни бывших и действующих агентов; вот мы и отказались что-либо предпринимать. Зато мы (впервые с 1920 года) изменили законодательство в части, касающейся расследований; новое законодательство предполагало более гибкий подход. К сожалению, семья Финукана не была готова к расследованию на этих принципах; в итоге оно так и не состоялось.

Премьер-министры порой очертя голову бросаются расследовать, а потом долго пожинают горькие плоды. Ибо расследование редко выявляет новые обстоятельства дела и практически никогда не удовлетворяет ни одну из сторон. Можно, конечно, выиграть время, но готовый отчет вновь явит миру все чудовищные подробности, считавшиеся благополучно похороненными; вдобавок непременно останутся белые пятна, и найдутся желающие раскрасить их по своему вкусу. Таким образом, мудрый премьер семь раз отмерит, прежде чем затевать расследование, ибо способность последнего дать простое решение скользкой политической проблемы – сугубо кажущаяся.

В британской политике всегда прослеживалась тенденция подражать политике американской (с отставанием на пару лет); похоже, мы и сейчас подражаем, иначе как объяснить столь масштабное вовлечение полиции и прокуроров? Мой личный первый опыт связан с расследованием, которое проводила полиция Северного Уэльса. В январе 2006 года я немало удивился, получив от сего официального органа письмо, сообщавшее, что имеется ряд жалоб на книгу бывшего пресс-атташе Номера 10 Ланса Прайса, в каковой книге приведены пренебрежительные высказывания Тони в адрес валлийского народа. Розыгрыш, подумал я сначала; увы – все было серьезно. В секретариате Кабинета предложили нанять для консультаций королевского адвоката. На встречу со мной приехал из Северного Уэльса уполномоченный сотрудник полиции. По его словам, глава службы уголовного преследования уже дал понять, что преследования как такового не будет, однако начальник территориального управления полиции все же хочет вплотную заняться этим делом. «Такой уж он человек – мой босс», – объяснил визитер. Я указал моему гостю на тот факт, что он является англичанином, в то время как я – валлиец, по крайней мере по происхождению; следовательно, если кому и чувствовать себя оскорбленным, так это мне. На том дело и кончилось.

Большую часть 2006 года я потратил на расследования. Сначала полиция Уэльса, активно привлекая вашего покорного слугу, занималась делом Тэссы Джоуэлл. Не успели разобраться с Тэссой, как пошел процесс о займах за пэрство. Для меня он начался со звонка Дэнниса Стивенсона, главы Комиссии Палаты лордов по назначениям. Сей орган номинирует на пэрство независимых членов Палаты лордов и проверяет «на пригодность» партийных «представительных пэров», тех, чьи кандидатуры выдвинуты лидерами обеих партий на голосование в Палате лордов. Итак, Стивенсон сообщил, что Комиссия намерена отклонить кандидатуры трех номинантов от лейбористов и одного – от консерваторов. Я тогда счел дело очередной досадной мелочью, с которой придется повозиться; я понятия не имел, что «возня» подразумевает сношения с полицией и растянется на целый год.

Пожалуй, «займы за пэрство» не вышли бы из категории привычной политической грызни, если бы почетный казначей от лейбористов Джек Дроуми не потребовал расследования. Тут вызывают интерес сопутствующие обстоятельства. Дело о займах за пэрство развернулось в период максимальной политической уязвимости Тони (он со скрипом продвигал реформу образования). 15 марта к Тони явился Гордон и потребовал публикации своего пенсионного законопроекта, каковая публикация должна была раздавить реформы Адаира Тернера. Вдобавок надвигалось принятие бюджета. После Тони признавался, что это была самая кошмарная его ссора с Гордоном. В случае отказа опубликовать пенсионный законопроект Гордон грозил привлечь Национальный исполнительный комитет к расследованию дела о займах за пэрство. Тони отвечал, что на шантаж не поведется, и обозвал Гордона «политическим мафиози».

Гордон пулей вылетел из кабинета, а спустя несколько часов Джек Дроуми, муж Гарриет Харман, сделал публичное заявление: дескать, от него «утаивали» информацию, касающуюся займов; дескать, надо провести расследование. Накануне Гарриет оставила министерскую должность, сохранив право следить за соблюдением правил финансирования партии. Гарриет намеревалась бороться за пост заместителя партийного лидера и надеялась на Гордонову поддержку. Неудивительно, что в свете такого заявления казначея лейбористов полиция решила начать расследование.

Уже назавтра Джон Прескотт сообщил Тони, что Джек Дроуми признался: сделать заявление об «утаивании» ему велел Номер 11. Джон добавил, что Гордон и его склонял к призывам о расследовании, но он, Джон, благородно отказался. Тони Вудли, лидер профсоюза работников транспорта и общего профиля и босс Джека Дроуми, позвонил Тони, извинился и заметил, что еще ни разу в жизни не был так зол и обескуражен. На следующий день Тони с честью выдержал пресс-конференцию; взял на себя ответственность за все дело о займах, заявив, что с самого начала владел информацией. В этом мы отнюдь не были уверены, однако Тони рассудил так: лучше сознаться в том, чего не совершал, нежели умолчать о том, что может оказаться правдой. Помню, он все спрашивал с горечью: «Как думаете, Джонатан, мы выпутаемся?»

Не без труда нам удалось убедить лиц, делавших инвестиции в лейбористскую партию, открыть свои имена; консерваторы, кстати, отказались оглашать аналогичный список. Гордон снова явился к Тони. Обвинил премьера в полном непонимании сказанного во время предыдущей встречи. Он, Гордон, оказывается, просто пытался помочь. Тони осведомился, помнит ли Гордон примененный к нему эпитет «политический мафиози». Нет, заверил Гордон, ничего такого Тони не говорил. Поразительная способность называть черное белым, не правда ли?

24 марта мне позвонил сотрудник лондонской полиции Джон Йатс. Он, дескать, только что отправил электронное письмо с инструкцией – предупредить работников Номера 10, чтобы не уничтожали документы – ни бумажные, ни электронные. Заверил, что не имеет намерения пугать меня. Я спросил, личный это звонок или официальный. Личный, ответил Йатс; разумеется, практически сразу звонок стал достоянием общественности – о нем напечатали воскресные газеты. Я спросил, долгое ли будет расследование; и глазом моргнуть не успеете, как оно закончится, заверил Йатс. В итоге расследование растянулось на год.

В этот период нас больше всего напрягал неиссякаемый поток статей и репортажей. В некоторых обнаруживалась доля правды; большинство представляли собой законченные фальсификации. Алистер Кэмпбелл настоятельно советовал отбиваться, выдвигать собственные обвинения против полиции; однако последовать этим советам означало рискнуть устоявшимися отношениями между полицией и правительством. Иными словами, руки у нас были связаны. Вот только один пример: в ноябре «Таймс» измыслила «убийственное электронное письмо» за авторством вашего покорного слуги, в каковом письме присутствовала фраза: «Майкл Леви сильно огорчится»; письмо это якобы повлияло на решение Номера 10. По мнению «Таймс», меня следовало подвергнуть официальному допросу, с записью показаний. Никакого письма я не писал, и на допрос меня не вызывали. Сделать мы ничего не могли, а яд, сочившийся капля за каплей, в тот последний год у власти почти добил Тони как политика. Йатс со своей стороны явно понял, что его нагло использовали. Согласно заявлению газеты «Мэйл», Йатса «переехала политтехнологическая машина новых лейбористов».

Для меня втягивание в подобный скандал заключало известную долю иронии. Дело в том, что мой дядя написал полную биографию Монди Грегори, негодяя и мошенника, из-за которого, собственно, в двадцатые годы и был издан официальный запрет на торговлю титулами[194]194
  Имеется в виду Акт о почестях (1925).


[Закрыть]. Я зашел к букинисту, купил дядюшкину книгу – и по прочтении увидел все дело в перспективе. В ходе кампании весь огонь периодически сосредоточивался на мне; тогда друзья и родственники принимались названивать и выражать сочувствие – будто я в отделение интенсивной терапии угодил.

Полиция проявляла своеобразное дружелюбие. Например, Майкла Леви предупредили о неминуемом аресте накануне оного; заодно позвонили Тони и мне. Я как раз ужинал в Палате лордов; за первой переменой жаловался Марку Томпсону, гендиректору Би-би-си, на излишне детальное освещение действий полиции. А во время десерта чувствовал себя идиотом, ибо узнал, что случится завтра, но не мог об этом упомянуть. В результате арест Майкла оказался длительнее, чем ожидалось. Здание, соседнее с полицейским участком, где допрашивали Майкла, внезапно загорелось; пришлось всех эвакуировать. Джерри Адамс позвонил мне выразить сочувствие по поводу допросов. В шутку осведомился, не пытались ли мы с Тони, подобно заключенным ирландским республиканцам[195]195
  Имеется в виду голодовка ирландских республиканцев за статус военнопленных в тюрьме Лонд Кеш в Северной Ирландии (март – октябрь 1981), в результате которой умерли десять заключенных.


[Закрыть], добиться особого политического статуса; предложил интересную меру – непризнание суда.

Арест Рут Тернер, которая на тот момент заменила Салли Морган в должности главы советника по политическим вопросам, оказался событием куда более драматическим. Во-первых, Рут никто не предупредил. В шесть утра четверо полицейских плотного телосложения практически вломились к ней домой и в прямом смысле задержали. Позднее прибыла женщина – сотрудница полиции, что дало Рут возможность принять душ и одеться. Рут отвезли в участок; там она провела целый день. Вечером, когда ее собирались отпустить, информация об аресте просочилась в СМИ. К счастью, в ближайшем переулке стояла наша служебная машина; нам удалось умыкнуть Рут прежде, чем набежали репортеры.

Полиция усвоила театральный стиль поведения – например, вваливалась на Даунинг-стрит посреди уик-энда и изымала компьютеры, чтобы при помощи специальных программ выудить из них данные. Сначала они искали документы с аббревиатурой «ML» (под «ML» разумея Майкла Леви). «Умная» программа выдала всю переписку Номера 10 за последнюю декаду, ибо восприняла «ml» как часть компьютерного кода «html». Тогда «m» и «l» разделили пробелом; результаты поиска по-прежнему исчислялись тысячами. На сей раз программа решила, что ищут миллилитры, и взялась выдавать кулинарные и прочие рецепты, которые сотрудники Номера 10 бог знает для чего хранили на жестких дисках.

В какой-то момент следствие занялось Гордоном – полиция решила допросить всех членов Кабинета. Гордон затрепыхался, ибо лично рекомендовал в пэры донора лейбористской партии Ронни Коэна, и его имя значилось в списке. В конце концов полиция удовольствовалась тем, что стала писать членам Кабинета, а не таскать их по допросам, чем побудила Гордона к иезуитскому заявлению: я, дескать, никогда никаких «письменных рекомендаций» не давал.

Меня допрашивали трижды. В январе 2007 года пресса разразилась очередной историей о моем допросе. Помню, выхожу я из дому и в четырехприводной «БМВ» обнаруживаю весьма профессионального фотографа. Этот миляга позволил мне позировать чуть в сторонке, чтобы номер моего дома не попал в кадр. А вот репортеры на Даунинг-стрит не такие душки – норовят щелкнуть вас, когда вы на велосипеде и с пропуском в зубах приближаетесь к Номеру 10. Готовясь к третьему допросу, я написал в дневнике, что ощущения – будто мне предстоит участвовать в шоу «Мастермайнд» со специальной темой – «Электронная переписка Рут Тернер начиная с 2005 года». Допрос продолжался четыре с половиной часа, имел место в «логове» Тони. Все это время полицейские подсовывали мне документы, читать которые надо было в секретариате. Экземпляр, дескать, единственный, не обессудьте. Поэтому мы с моими адвокатами читали по очереди. В самом разгаре действа заглянул личный секретарь Олли Роббинс, сообщил, что процесс мирного урегулирования в Северной Ирландии под угрозой, вследствие чего нельзя ли меня отпустить на минутку. Полицейские любезно согласились, я вышел, сделал несколько звонков, урегулировал кризис между Ианом Пейсли и Джерри Адамсом – и вернулся на допрос.

Истинная причина полного фиаско заключалась в том, что полиция слишком далеко зашла – отступление без «потери лица» уже не представлялось возможным. По мере углубления ямы крепло желание полиции найти нечто неопровержимое. К несчастью для них, в темной комнате не было никакой черной кошки. В конце концов Королевская прокурорская служба и независимые юристы, уполномоченные перепроверить дело, избавили полицию от этой беды – велели прекратить следствие. Случилось это как раз перед нашим поражением на выборах. Лица никто не потерял, но мы потратили уйму времени и эмоциональной энергии на полицейские разбирательства, вместо того чтобы в последний наш год у власти озаботиться вопросами политики и стратегии.

В 2006 году кривая конфликтов пошла на спад, и я предложил целый пакет реформ. В частности, советовал не давать премьеру распределять награды и почести; списки кандидатов отправлять от секретаря Кабинета прямиком к королеве. Также речь шла о государственном финансировании партий (на котором я начал настаивать еще после скандала с Экклстоуном); о реформировании Палаты лордов, чтобы по крайней мере новые «представительные пэры» избирались голосованием, а не партийными лидерами. Я говорил о назначении независимого комиссионера по рассмотрению жалоб на правительство; комиссионера, уполномоченного вести расследования и по фактам отчитываться перед премьером, с тем чтобы последний решал, уволить того или иного министра или оставить в должности; наконец, я внушал мысль о формировании законной Комиссии по жалобам на прессу. Провести эти реформы у нас не было возможности; правда, мы успели отказаться от права премьер-министра предлагать наградные списки. Проблема обнаружена еще Макиавелли и заявлена в названии данной главы – это необходимость иметь некий согласованный аппарат для расследования обвинений. Полиция таким аппаратом не является, для политических дел не годится; надо по возможности держать ее от политики подальше. Разумеется, закон един для всех; если преступление совершено, преступники должны быть выявлены и соответствующим образом наказаны, независимо от их статуса. Однако полиция, с тех пор как поучаствовала в расследовании дела о займах за пэрство, привлекалась к расследованию целого ряда других дел, по большей части тривиальных и сугубо политических. К этим делам относится и драматический эпизод с полицейским вторжением в кабинет спикера оппозиции. Учитывая свободу действий полицейских, ситуацию может исправить только волевой комиссар лондонской полиции, понимающий, насколько глупы подобные действия; комиссар, стало быть, – или новое законодательство.

С другой стороны, не хотелось бы сворачивать на американский путь, где кишмя кишат политически мотивированные независимые прокуроры. Чету Клинтон, например, целых семь лет терзали по «делу Уайтуотер». Расследование не обнаружило ни единого факта нарушения закона – зато обошлось в целое состояние, не говоря уже о том, что мешало Биллу Клинтону исполнять президентские обязанности. Похоже, все современные американские президенты второй срок проводят в суде: Рейган привлекался по делу «Иран-контрас», Клинтон – по делам Уайтуотер и Моники Левински, Буш – из-за выдачи имени агента разведки. Так быть не должно. Честность политика измеряется у избирательной урны – количеством поданных за него голосов. Мы не вправе отрывать политиков от работы, за которую они деньги получают; не вправе втягивать их в судебные процессы по пустячным делам.

Пожалуй, самый оптимальный «механизм» был предложен мною в 2006 году. Я говорю об учреждении должности независимого комиссионера, уполномоченного расследовать правомерность всех обвинений против министров и обязанного отчитываться перед премьером. Такой чиновник, по моей мысли, занимался бы лишь теми делами, что поручит ему премьер, зато его отчеты подлежали бы обнародованию. За премьером оставалось бы право принимать меры в соответствии с результатами расследования. Неразумно отвлекать правительство на такие мелочи, как министерские увольнения, – это задача премьера.

Когда мне было семнадцать, я работал помощником садовника в Британском посольстве в Вашингтоне и жил у брата, в Джорджтауне. Брат служил личным секретарем посла. Шел 1973 год; каждый вечер корреспондентом журнала «Таймс» в Белый дом доставлялись распечатки стенограмм по делу «Уотергейт». Процесс захватил меня; я прочитывал все, даже «непечатное пропущено» в скобках. Что я вынес из того периода? Что в политике глупо, да и бесполезно, пытаться что-либо скрыть. В самом начале расследования по делу о займах за пэрство я постарался до всех участников донести простую мысль: нужно всеми способами избегать «дымовых завес». По иронии судьбы, на завершающей стадии расследования полиция попыталась обвинить нас в создании «задымления». Полицию сбила с толку инструкция «В&О» («Вопросы и ответы»), составленная, когда скандал только разгорался, с целью собрать все факты и обеспечить участников ответами на предполагаемые вопросы прессы. На «В&О» зиждется работа политика; я немало удивился, когда для полиции это стало открытием. Еще больше я удивился, когда полиция прислала нам по факсу письмо, к которому по ошибке присовокупила свою собственную инструкцию «В&О» относительно текущего расследования; иными словами, формат этот широко использовался полицейскими. Вывод: мудрый правитель во время любого скандала не допустит ничего, могущего позднее быть истолкованным как создание «дымовой завесы»; все подозрительные действия тотчас пресекаются.

Второй урок, извлеченный нами из скандала с займами за пэрство (а также из большинства предыдущих правительственных кризисов), – это необходимость реформировать систему партийного финансирования. Партийные лидеры не любят сами добывать деньги. По их мнению, это занятие недостойное и отнимающее много времени. К тому же добыча средств ставит правителя в двусмысленное положение. А с помощью Майкла Леви, поднаторевшего в сборе средств на благотворительность, нам удалось вывести лейбористскую партию из полной зависимости от профсоюзов – мы привлекли к финансовой поддержке частных лиц и внесли изменения в закон (отныне от партий требовалось обнародование фамилий спонсоров). Однако такая новая прозрачность проблемы не решила. Наоборот – усугубила. Теперь СМИ знали всех спонсоров поименно и могли поднимать вопросы об их мотивах. В результате количество скандалов, вместо того чтобы сократиться, увеличилось. С 1997 года и по сей день я уверен: единственный выход – государственное финансирование; оно даст возможность политикам не компрометировать себя выпрашиванием денег. Однако такая мера остается непопулярной. Налогоплательщики не хотят финансировать еще и политиков – что вполне понятно. Кстати, о принципах речь не идет – государство и так финансирует всевозможные действия политических партий. Дополнительные вложения были бы минимальны, с учетом отсутствия в Британии дорогостоящей политической телерекламы. Разумеется, даже и государственное финансирование не возымеет эффекта серебряной пули. В странах, где оно сосуществует с правом партий изыскивать дополнительные средства, скандалы тоже случаются. Так, в подобном скандале был замешан канцлер Германии Гельмут Коль.

Единственное средство – лояльность партий друг к другу, этакое межпартийное взаимопонимание. У нас был шанс его достигнуть в последние годы правления; увы – мы этот шанс упустили. Тони несколько раз встречался с Дэвидом Кэмероном для обсуждения межпартийной сделки. Кэмерону хватило политического чутья, чтобы понять: такая сделка поможет ему в долгосрочной перспективе, ведь тори столь же уязвимы перед «спонсорскими» скандалами, сколь и лейбористы. Вдобавок не оставалось сомнений, что тори по части изыскивания средств перещеголяют нас, лейбористов, уже непопулярных во время третьего срока. К сожалению, мы допустили ошибку – на одну из встреч с Дэвидом Кэмероном пригласили председателя лейбористской партии Иана Маккартни, и он взял инициативу в свои руки. То есть стал выдвигать требования в неумеренных количествах, чем заставил Кэмерона усомниться в нашей серьезности.

Сделка сорвалась. Мы попросили Хайдена Филлипса, заслуженного отставного госчиновника, возглавить независимый комитет. Хайден подготовил компромиссный проект, защищавший основные интересы обеих сторон, а заодно и право лейбористов на профсоюзные инвестиции. На сей раз все испортил Гордон – пустил слух, будто Тони эта сделка нужна, чтобы обелить себя, будто он действует в ущерб партии, особенно же – в ущерб тесной связи лейбористов с профсоюзами. Гордон предложил безболезненную альтернативу – в одностороннем порядке узаконить потребности партии. Правда, не объяснил, как провести такой проект через Палату лордов, среди которых лейбористы в явном меньшинстве. Так наша инициатива и заглохла.

Мудрый премьер будет до последнего биться за двустороннее соглашение касательно реформы партийного финансирования. Проблему, конечно, в полной мере не решить, однако реформа способна в будущем уменьшить вероятность «спонсорских» скандалов в правительстве – да и в политической среде вообще.

Британская политика мало коррумпирована, по крайней мере на национальном уровне, особенно в сравнении с другими странами Запада. Политиками у нас становятся не из корыстных соображений, а из желания служить народу, ну или в крайнем случае – из желания прославиться. Впрочем, из репортажей СМИ подобный вывод не сделаешь. Опасность в следующем: если пресса будет без конца повторять, что многие или почти все политики коррумпированы, она, пресса, рано или поздно обнаружит, что создала новую реальность. Ни один честный человек не захочет заниматься политикой; люди бесчестные, наоборот, в политику валом повалят.

По опыту знаю: редкий политический скандал в Штатах и Соединенном Королевстве имеет в основе настоящее преступление. Особенно это относится к Британии: наши скандалы – почти всегда результат ошибок, а никаких не заговоров. На самом деле правительство – механизм слишком сложный и неповоротливый для какого бы то ни было злодейства. Все поползновения на таковое заканчиваются плохо для самого правительства. Макиавелли справедливо отмечает: «...трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа. Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко»[196]196
  «Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».


[Закрыть]. Однако необходим аппарат для расследования обвинений; аппарат, удовлетворяющий как обвинителя, так и обвиняемого и расставляющий все точки над «і», чтобы народ видел, где имел место злой умысел, а где – досадный промах.