Текст книги "Непокорная тигрица"
Автор книги: Джейд Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
– Что все это значит? – удивленно спросил Чжи-Ган, обращаясь к своему другу-слуге.
Цзин-Ли отвесил ему низкий поклон, едва не коснувшись лбом земли. Потом он заговорил подобострастным голосом, в котором звучала почти рабская покорность.
– Глубокоуважаемый господин наш, – произнес он, – ваш гнев вполне оправдан, ваша неистовая ярость так велика, что ей внимают Небеса. Вне всякого сомнения, эта развратница должна умереть, ее кровь принадлежит вам по закону. Однако прошу вас, сдержите вашу карающую руку. Прежде чем ваша наложница умрет, она должна сознаться в своем обмане. Ибо только тогда мы сможем понять, насколько глубоко она погрязла во лжи и как долго отравляла своими мерзкими речами уши ваших друзей и членов вашей семьи. – Цзин-Ли говорил, высоко подняв голову и внимательно глядя на палача, как будто пытался предупредить его об опасности. – Вы можете убить ее позже, великий господин. В любое удобное время. Я лично прослежу за тем, чтобы ее смерть была мучительной. Но сейчас вы не должны заражать людей, которые нас окружают, ее нечестивым духом.
Чжи-Ган не ответил и, плотно сжав губы, смотрел на свою жертву. Он испытывал такое глубокое отвращение, что у него внутри все просто кипело. Умом он, однако, понимал, насколько абсурдно и даже глупо ведет себя сейчас. У него нет никаких оснований убивать эту женщину, нет никаких причин ненавидеть воздух, которым она дышит. И все же он ненавидел ее.
Он понял, что сейчас видит перед собой свою сестру. Он до сих пор не мог забыть ту китайскую девочку, которая рыдала и умоляла пощадить ее. Именно ее он хотел убить, а точнее память о ней. Память о том, что с ней случилось. Все, что напоминает ему о ней, должно быть безжалостно уничтожено. Поэтому он приказал убить ни в чем не повинную белую женщину. Но такая ли невинная овца эта женщина? Он был абсолютно уверен, что его сомнения далеко не беспочвенны.
Палач встал со своего кресла и пошел вперед, неуверенно передвигая ноги по зыбкой насыпи. К этому времени охранник уже вытащил из земли свой меч. Подойдя ближе, Чжи-Ган увидел, что женщина была лишь ранена в шею. Скорее всего, Цзин-Ли предотвратил смертельный удар. Выхватив меч из рук изумленного охранника, Чжи-Ган оттолкнул своего друга в сторону и ударил его ногой.
– Прошу вас, – произнес Цзин-Ли, пытаясь отдышаться. – Ваша наложница...
– Моя наложница? – сердито прорычал Чжи-Ган. Это, конечно же, была ложь, однако весьма полезная ложь. Если все остальные будут думать, что белая женщина его наложница, то есть принадлежит ему по закону, то он сможет сделать с ней все, что захочет. Он сможет даже убить ее, не чувствуя при этом ни страха, ни угрызений совести. – Да, она моя наложница! – подтвердил он.
Чжи-Ган с трудом удерживал тяжелый меч. Его влажные от пота ладони скользили по рукояти, и он никак не мог выбрать удобную для удара позицию. Эта чертова штуковина была намного тяжелее, чем его ножи с рукоятками из оленьего рога. Наконец он крепко сжал руками меч и высоко поднял его над головой. Женщина настолько обезумела от ужаса, что не могла произнести ни слова. Она попыталась отползти от него, однако охранник (на этот раз уже другой) прижал несчастную к земле, наступив ногой ей на спину. К нему подбежали еще два охранника и тоже поставили на нее свои ноги. Все собрались вокруг жертвы, чтобы посмотреть на кровавое зрелище.
«Что я делаю?» – внезапно подумал Чжи-Ган, повторяя мучивший его вопрос снова и снова, но не находил ответа, ибо в его мыслях, как и в блеклых водянистых чернилах, не было самого главного – основы. Все казалось туманным и зыбким. Ему нужно убить эту женщину, ведь он уже убедился в том, как сильна и чиста ее энергия кви. Она принесет ему смерть. Она изменит весь его мир до основания. Он просто не сможет пережить еще одной кардинальной перемены.
Тем временем Цзин-Ли наконец отдышался и на этот раз в самом деле бухнулся лицом в грязь.
– Господин Тау! Господин Тау, вы поступаете неразумно! – пробормотал он.
«Вся моя мудрость покинула меня, – подумал палач, – и я не могу понять почему». Он почувствовал, что меч выскальзывает из рук, но при этом не сомневался, что независимо от его желания этот меч вот-вот свершит свое дело. Чжи-Ган напрягся всем телом, намереваясь убить жертву одним мощным ударом. Одновременно он ощутил, как к горлу подкатывается тошнота, но сумел с ней справиться. В какой-то момент он встретился глазами со своей пленницей. Он стоял очень близко от нее и хорошо разглядел ее глаза – круглые, светло-карие, красные от слез. Ручейки слез, стекавших по ее грязному лицу, оставили на щеках светлые влажные полоски. Теперь он увидел, что у нее была бледно-молочная кожа, увидел ее шершавые, распухшие и потрескавшиеся от солнца губы. Она искусала их так сильно, что кровь струилась по ее белым зубам. Она выглядела просто ужасно, и все же, несмотря на это, Чжи-Ган понимал, что эта женщина красива. В ней было нечто такое, что воспламеняло его тело, заставляя кровь бурлить в жилах, и оттого палач злился еще больше.
– Я проклинаю тебя, – прошипела она по-китайски. – Я проклинаю тебя, и теперь ты всегда будешь чувствовать на своих губах вкус слез всех женщин земли, будешь чувствовать боль их сломанных ног и вкус крови всех тех, кого лишил девственности. Я проклинаю тебя. Из всех мужчин Китая именно ты отныне и всегда будешь чувствовать ту боль и страдания, которые причинил мне, – сказала она, сплюнув кровавую слюну прямо на его ноги. Потом она гордо выпрямила шею, ожидая удара занесенного над ней меча.
Охранники, все как один, в ужасе отшатнулись от нее. Они панически боялись проклятий, а проклятия умирающей женщины были особенно страшны. Никто из них не хотел разделить участь человека, которого она проклинает.
– Так тому и быть, – согласился Чжи-Ган, принимая наказание. Потом он размахнулся и со всей силой ударил мечом.
Но и он не достиг своей цели. Несмотря на то что Цзин-Ли был ниже его ростом, он обладал большей подвижностью, чем Чжи-Ган. У Цзин-Ли было слишком мало времени, чтобы подняться с колен и предотвратить удар, и все же ему удалось крепко схватиться за меч руками. Отчаяние придало слуге дополнительную силу. Некоторое время они стояли друг против друга, крепко вцепившись в меч и пытаясь вырвать непривычное для них обоих оружие. В конце концов Цзин-Ли победил в этой схватке. Он с силой швырнул меч на землю. Смертоносная сталь ударилась о бамбуковое кресло и угрожающе зазвенела.
– Вы не можете принять на себя такое проклятие! – закричал Цзин-Ли. – Этим вы убьете всех нас! – Он посмотрел на охранников, как бы призывая их поддержать его. – Посадите женщину в нашу лодку и прикажите заковать ее в цепи. Я сам ее убью.
Все было исполнено с невероятной быстротой. Женщину увели, меч вложили в ножны и убрали с глаз долой. Даже кресло исчезло. Его тоже унесли заботливые и преданные слуги. Остались только Чжи-Ган и Цзин-Ли. Они продолжали стоять, сверля друг друга глазами.
– Ты совсем утратил разум? – хрипло произнес Цзин-Ли. Он был так разъярен, что с трудом дышал.
И тут Чжи-Ган совершил очередное безрассудство. Грязно выругавшись, он швырнул друга на землю. В гневе Чжи-Ган обретал невероятную силу. Потом он подошел к повергнутому Цзин-Ли и низко склонился над ним, так что его разгоряченное дыхание обжигало тому губы и шею. Ему нечего было сказать другу, и это злило его еще больше.
– Ты не прикоснешься к ней! – злобно прошипел Чжи-Ган. – Я убью ее собственными руками. Я выдавлю всю кровь из тела этой женщины и съем ее сердце, – охрипшим голосом произнес он и еще ниже опустил голову. Теперь его лоб почти касался лба Цзин-Ли, на который налипли комья грязи. – Если ты снова посмеешь вмешаться, то именно тебя закуют в цепи и доставят в качестве особого подарка вдовствующей императрице, – выдохнул он. – В словах палача звучала неподдельная угроза.
Он немного помедлил, давая Цзин-Ли время на размышление. Его друг должен крепко-накрепко запомнить эти слова. Потом Чжи-Ган снова выругался, быстро развернулся и двинулся вперед, гордо выпрямив спину. Он шел, с силой впечатывая шаги в каменистую почву. До боли сжав кулаки и сощурив глаза, он мысленно молился, чтобы не споткнуться.
И дело тут было не только в том, что из-за слабого зрения весь окружающий мир представал перед ним размытым и туманным. Ему казалось, что его душа покрыта липкой и мерзкой чернотой. Она окутала все его мысли, отравила его ум. Из-за этого он постоянно пребывал в дурном расположении духа. Разве может человек ясно мыслить, когда его разум затуманен злостью? Находясь под ее пагубным влиянием, он хотел убить женщину просто потому, что она – белая, просто потому, что она оказалась на берегу Великого канала, куда белым запрещено приходить. К тому же она напомнила ему другую женщину – ту, которая отчаянно молила о пощаде, но все равно не смогла спасти свою жизнь. Почему же он должен проявлять жалость к незнакомке, если его сестре было в этом отказано?
Чжи-Ган резко остановился, закрыл глаза и попытался успокоить свою кви. Ведь он – императорский палач, и сам Сын Небес поручил ему искоренить то ужасное зло, которое угрожает Китаю. Как же он сможет очистить Китай, если ему не под силу очистить собственную душу? И что он собирается делать с этой белой женщиной, которая оказалась там, где белым запрещено появляться?
Все эти многочисленные вопросы роились в голове палача, отвлекая его от главного и отравляя душу. Однако, несмотря на то что тревожные мысли не давали ему покоя, в глубине души он понимал, что все это совершенная ерунда. Самый важный вопрос Чжи-Ган решился задать себе только напоследок, ибо все, о чем он думал, было лишь прикрытием, попыткой заглушить то странное волнение, которое он теперь постоянно испытывал.
Он прикоснулся к ее кви и понял, что она изменит его жизнь. Она изменит в нем все, не оставив камня на камне от его прежнего мира. И в первую очередь основательным переменам подвергнется его душа. Подумать только – белая женщина изменит его жизнь!
Нет. Нет! Тысячу раз нет!Он просто не даст ей этого сделать. Он убьет ее и ничего не произойдет. В этом он был абсолютно уверен.
4 января 1876 г.
Дорогой мистер Томпсон,
С глубоким прискорбием извещаю Вас о том, что Ваша жена и Ваша дочь умерли при родах. Не имея на этот счет распоряжений от родственников, мы вынуждены были похоронить их на кладбище при нашей миссии, совершив над их телами все необходимые христианские обряды.
Однако мне известно о том, что у Вас есть еще одна девочка. Ее зовут Анна. Во время родов она находилась в доме женщины, которая живет по соседству с нашей миссией. Я знаю, что любая богопослушная женщина прежде всего хочет иметь свой дом, однако Ваша жена выразила опасение насчет того, как сложится дальнейшая судьба Анны. Дело в том, что эта женщина-соседка уже имеет четверых детей. Если Вы захотите отдать дополнительные распоряжения христианского характера, то в нашей миссии всегда готовы прийти Вам на помощь.
С искренними соболезнованиями,
во имя Бога нашего Иисуса Христа, мать Фрэнсис.
Обитель Святой Агаты, Шанхай, Китай
Итак, пять миль плодородной земли опоясаны дважды
Стенами каменными с высокими башнями:
А за стенами этими сады разбиты прекрасные,
Где, извиваясь, ручейки текут прозрачные.
Там множество деревьев цветет, источая
Сладчайший, как фимиам, аромат;
И леса есть старые и мрачные,
Такие же старые, как холмы,
Окружающие озарённые солнцем поляны.
Сэмюель Тейлор Коулридж.
Хан Кубла, или Образ мечты.
Отрывок
Глава 2
Анна закрыла глаза. Она не могла плакать. У нее уже просто не было слез. Ей казалось, что у нее даже душа высохла. Но теперь, по крайней мере, она может дать отдохнуть своим распухшим ногам. Сидя со смеженными веками, Анна чувствовала, как покачивается на волнах лодка, и представляла, что она плывет на корабле по огромному океану прочь из этой ужасной страны.
Вздохнув, она открыла глаза и сразу увидела свои руки, закованные в железные кандалы. К лодыжке ее левой ноги была привязана веревка. Другой конец этой веревки был прикреплен к бамбуковому каркасу китайской лодки. Такая лодка, кажется, называется вупан или сенпан. Она точно не знала. Однако было понятно, что это двухъярусное судно предназначалось для увеселительных прогулок. Анна находилась на самом верхнем ярусе, укрытом бамбуковыми циновками, которые использовались в качестве навеса. Напротив нее на полу было устроено ложе из шелковых подушек. Рядом с ним лежала стопка китайских книг. Она решила, что ее заперли в спальне уже знакомого ей мандарина с определенной целью. Он либо хотел перерезать ей горло, чтобы этого никто не видел, либо хотел заняться с ней совершенно другими делами. А может, он собирался сделать и то и другое.
Будь что будет. Теперь ей уже все равно. Безумная ярость, которую она испытывала до этого, исчезла без следа. Ей даже не хотелось молиться. Сейчас ее донимал только раскаленный, неподвижный воздух да тяжелый мешок с опиумом, который все еще был привязан к ее талии. Именно это угнетало ее душу, и она не могла молиться. Мешок с отравой обрек ее на верную смерть, ей уже ничто и никто не может помочь. Она понесет заслуженное наказание.
Дело в том, что европейцам не разрешалось посещать отдаленные провинции Китая. Туда пускали только миссионеров. И она тоже проповедовала Евангелие и с утра до вечера трудилась в госпитале, облегчая страдания тяжелобольных, обреченных на смерть людей. Она даже подумывала о том, чтобы стать невестой Христа и навсегда отречься от мирской жизни. Однако это была всего лишь маскировка. А правда заключалась в том, что, переодевшись миссионером, Анна перевозила опиум. Иисус Христос ничем не помог ей в жизни. Да и с какой стати он должен ей помогать? Ведь она лгунья и мошенница. Она – контрабандистка, которая распространяет в Китае опиум, прикрывая свои грязные делишки религиозной деятельностью. За подобное преступление людей подвергают смертной казни. Сейчас ей хотелось только одного – покурить то, что находилось в ее мешке.
Она облизнула пересохшие губы, представив, как опиум обжигает язык, как дымом наполняются рот и легкие. Она знала, что при этом сразу же улучшается настроение, тело расслабляется, а душа уносится высоко-высоко, в прекрасное голубое небо. Все ужасы и тяготы жизни земной просто исчезают. Именно так Анна хотела бы принять свою смерть. Если не в мире и покое, то хотя бы находясь в блаженном забытьи.
Ей казалось, что бег времени остановился. Однако это блаженное состояние было лишь иллюзией, и все, как всегда, закончилось тем, что она снова вспомнила черные глаза палача и его окровавленные ножи. Он долго и упорно преследовал ее... Сейчас она уже никуда от него не убегает... Она остановилась и повернулась к нему лицом... Она разделась перед ним медленно и эротично. Потом они долго целовали и гладили друг друга, пока наконец не слились в порыве бешеной, почти животной страсти. Его жгучие ласки заставляли ее кожу гореть огнем. Ее тело стало легким как пушинка, и, оторвавшись от земли, полетело вверх. На этом самом месте ее сладкий сон был прерван странным звуком. В ее маленькую, похожую на пещеру комнатку вошел какой-то мужчина. Он приподнял гобелен, закрывавший вход, и она ощутила дыхание свежего, прохладного воздуха. Но не успела Анна поднять голову и подставить лицо под эту благодатную струю, как все закончилось. Остались только воспоминания и, конечно же, этот сладкий сон.
Ей поневоле пришлось открыть глаза. Она прищурилась, пытаясь повнимательнее рассмотреть темную фигуру вошедшего. Это был тот самый мандарин, но теперь еще более суровый. На нем была темная одежда – широкие штаны, свободный, расшитый узорами жакет, а под ним туника. Так же, как и жакет, она была украшена вышивкой. Анна знала, кто этот человек. Она слишком хорошо запомнила его лицо, потому что он часто являлся к ней во время ночных кошмаров. Однако она и представить себе не могла, что ее страшные сны когда-нибудь станут явью. Именно императорский палач оказался тем человеком, который хотел убить ее. Ей был хорошо знаком взгляд этих черных проницательных глаз и его длинные тонкие пальцы. Вот уже три месяца, начиная с той самой ночи, когда он казнил губернатора Ваня, этот человек постоянно приходил к ней во сне.
Однако при нем сейчас не было его любимого оружия – двух длинных ножей с рукоятками из оленьего рога, которые он всегда привязывал к своему поясу. Что ж, судя по всему, он не собирается убивать ее прямо сейчас.
Анна облегченно вздохнула и расслабилась. Она действительно была благодарна этому человеку за то, что он позволил ей пожить еще немного. Страх постепенно ослабел, и ее снова охватило сильное желание. Это казалось невообразимым – испытывать страсть к мужчине, который собирается ее убить. И все же, несмотря на это, Анна все время вспоминала его жгучие ласки и представляла, как она занимается с ним любовью. Медленно, наслаждаясь каждым мгновением.
Палач не произнес ни слова. Он просто стоял, уперев руки в бока и широко расставив ноги, и смотрел на нее. Затем он раздраженно выругался и засунул руку под рубашку. Анна застыла от напряжения, понимая, что этот жест не предвещает ничего хорошего. Она знала, что мужчины имеют обыкновение прятать под одеждой пистолет. Однако не успела она и глазом моргнуть, как он вытащил деревянный футляр. Этот футляр был не из бамбука, а из полированного красного дерева. Пренебрежительно фыркнув, палач быстро открыл его и вытащил очки в тонкой золотой оправе. Он аккуратно надел их, привычным движением закрепил тонкие дужки за ушами, а футляр положил во внутренний карман.
Только после этого он пристально посмотрел на нее и скривился от отвращения.
– От тебя ужасно воняет! – недовольно воскликнул он.
– Вы – жестокий человек! – запальчиво крикнула Анна и тут же пожалела о том, что не сдержалась.
Казалось, палача удивили ее слова, и он отступил назад.
– Пленники должны хранить молчание! – грозно прорычал он по-китайски и дважды хлопнул в ладоши.
Шелковый гобелен, закрывавший вход, поднялся, и в комнату быстро вошли слуги. Один из них нес кресло, а другой – небольшой столик. Потом появился еще один слуга. Он держал в руках свиток и письменные принадлежности. Слуги ловко расставили все по местам, низко поклонились и вышли из комнаты. Остался только один слуга. Этого высокого парня она уже видела. Именно он бросился к своему господину, не дав ему убить ее там, возле канала.
Слуга развернул свиток и, стоя рядом с палачом, почтительно молчал, наблюдая, как его хозяин быстрой и уверенной рукой пишет иероглифы. Анна, словно зачарованная, тоже не сводила с него глаз. У этого человека, убийцы, императорского палача, были на удивление изящные руки с длинными и тонкими пальцами. Даже не видя того, что он писал на бумаге, она понимала, что это, вне всякого сомнения, похоже на произведение искусства. Этот человек – не жестокий убийца. Он – поэт, который убивает людей. Столь неожиданное единство противоположностей вызвало у нее чувство восхищения. Как же это чудесно, что палач, который свершит над ней казнь, так красив!
Даже не взглянув в ее сторону, он обратился к ней по-английски, попросив назвать свое имя.
Она не ответила. Какой смысл называть имя, если ее все равно убьют? Она решила напоследок доставить себе небольшое удовольствие и позлить надменного мандарина.
Палач поднял голову и бросил на нее нетерпеливый взгляд. Его брови сурово сдвинулись на переносице.
– Назови свое имя! – сердито крикнул он.
Анна гордо вскинула подбородок, но не проронила ни слова. Однако не успела она насладиться своим триумфом, как к ней подбежал слуга и резко ударил ее тыльной стороной ладони.
– Немедленно отвечай! – заорал он по-китайски.
– Твой господин сказал, что пленникам не разрешается говорить! – закричала она в ответ, закипая от злости. Анна злилась на себя за то, что от боли и унижения ее глаза стали влажными от слез.
– Ты – не пленница, – спокойно произнес палач.
Она была совершенно сбита с толку и часто заморгала, пытаясь сдержать слезы.
– Я...
– Назови свое имя! – грозно повторил слуга.
– Сестра Мария, – ответила она. И это была чистая, но далеко не полная правда. Дело в том, что это христианское имя ей дали в тот самый день, когда она начала мыть полы в шанхайской миссии. Анне тогда было восемь лет.
– Значит, ты – миссионер? – требовательным голосом спросил слуга.
Она раздраженно поморщилась. Этот надоедливый парень постоянно отвлекал ее внимание от палача. Она даже не посмотрела в сторону слуги, сделав вид, что его вообще нет в этой комнате. Однако, не получив ответа на свой вопрос, тот попробовал засунуть руку ей под блузу. Оторвав наконец взгляд от мандарина, Анна попыталась оттолкнуть его, но у нее не хватило на это сил. К тому же он еще раз довольно ощутимо ударил ее по голове. Она резко отшатнулась и врезалась головой в бамбуковую перегородку. Боль была настолько сильной, что у нее перехватило дыхание. Однако даже в таком состоянии она чувствовала запах имбиря, исходивший от его толстых и неуклюжих рук, когда он расстегивал воротник ее блузы.
Он зацепил пальцем грубый шнурок и поднял вверх висевший у нее на шее тяжелый деревянный крест. Этот крест сильно оцарапал ей грудь, а шнурок глубоко врезался в шею, когда слуга вытаскивал его, чтобы показать своему господину. От боли у Анны на глаза снова навернулись слезы.
– Она – миссионер, – презрительно усмехнувшись, сказал Цзин-Ли. Затем он крепко сжал шнурок в руке и резким движением сорвал крест с ее шеи.
Анна вздохнула и снова посмотрела на мандарина. Несмотря на грубость слуги, ее душа была спокойна. Она почувствовала, что ей стало легче, когда с нее сняли крест. Она не должна умирать с этим бутафорским символом веры, висящим у нее на шее. Тем временем палач громко постучал по столу пальцем, желая положить конец всей этой суете.
– Назовите свою фамилию, – спокойным голосом произнес он по-английски.
Анна покачала головой и крепко сжала губы. И тут слуга поднял руку, снова намереваясь ее ударить.
– Я просто сестра Мария! – крикнула она ему. – У меня нет фамилии, – солгала она. – Я – сирота.
Слуга так и не опустил руку, однако не ударил ее. Он бросил взгляд на своего господина, который спокойно и внимательно смотрел на Анну. После паузы палач что-то тихо пробормотал и обмакнул кисть в чернила.
– Мария Смит, – громко произнес он, вырисовывая иероглифы на бумаге.
Она была немало удивлена тем, насколько хорошо он владеет английским языком. Ему даже были известны самые распространенные английские фамилии. Анна поразилась, услышав, что он говорит по-английски практически без акцента, хотя и знала, что в высших кругах китайского общества это было довольно распространенным явлением. Ну а то, что он дал ей фамилию Смит... что ж, это весьма забавно.
– Значит, вы говорите, что я не пленница? – спросила Анна. – Но свободных людей никогда не заковывают в цепи, – недовольно скривившись, добавила она по-китайски и протянула вперед руки, ожидая, что с нее снимут цепи.
Палач не ответил ей. Он просто закончил писать свой документ, а потом аккуратно вымыл кисть и положил ее на место. Как ни странно, но Анна вновь, будто зачарованная, следила за всеми движениями этого человека. Она даже не заметила, как слуга отошел от нее и стал возле своего хозяина. С важным видом он открыл какую-то китайскую книгу и вытащил оттуда печать, сделанную из слоновой кости. Мандарин поднял печать и опустил ее в густую красную краску, которую использовали вместо чернил. Потом так же торжественно прижал печать к только что написанному документу.
Поставить на документе печать было равносильно тому, что и собственноручно подписать его, поэтому Анна вытянула шею, пытаясь увидеть, что же в нем написано. Однако ей почти ничего не удалось разглядеть, к тому же она плохо понимала китайские письмена. Там была длинная цепочка иероглифов и только два слова – Мария Смит – были написаны по-английски.
Она удивленно вздохнула.
– Вы умеете писать по-английски?
Господин и его слуга испуганно переглянулись. Потом слуга быстро свернул документ и засунул его в бамбуковый футляр. Покидая маленькую комнатку, он даже не посмотрел на нее, но, остановившись на пороге, возбужденно прошептал своему палачу:
– Убейте ее скорее. – И удалился.
От страха у Анны мурашки поползли по спине, однако она не придала этому значения. Она так долго находилась в постоянном страхе за свою жизнь, что научилась скрывать истинные чувства под напускной храбростью. Она гордо выпрямила спину и снова протянула вперед руки.
– Я – не пленница, – заявила она, – снимите с меня цепи.
Палач даже не сдвинулся с места. Он откинулся на спинку бамбукового кресла и вперил в нее свой пронзительный взгляд. При этом на его лице играла какая-то зловещая улыбка.
– Ты не пленница, – холодно произнес он. – Ты – моя вторая жена. Согласно нашим, а также вашим законам, я имею право не только заковать тебя в цепи, но и подвергнуть еще более суровому наказанию.
Он говорил по-китайски, поэтому Анна не сразу поняла, что он сказал. Но когда до нее дошел смысл его слов, она похолодела от ужаса.
– Что? Жена? – испуганно закричала она. – Мы не муж и жена!
– Именно муж и жена. А что я, по-твоему, сейчас подписал? – Он жестом указал на стоявший перед ним стол.
– Неужели вы имеете в виду тот документ? – изумленно прошептала Анна. – Это был наш брачный договор?
Палач утвердительно кивнул в ответ.
– Но ведь при этом обязательно присутствует священник, а новобрачные произносят клятву. Мы... – Ошеломленная услышанным, Анна замолчала на полуслове. Какая же она глупая, ведь китайцы – язычники. Они могут совершенно безнаказанно обменивать и даже продавать женщин. И нет абсолютно никакого различия в том, кто она – первая или вторая жена. В любом случае ее могут продать или выбросить на помойку, как выбрасывают старые вещи. Богатый китайский мужчина может написать на бумаге фальшивый брачный договор, а потом, не нарушая закона, убить свою новую жену. Палач, несомненно, считает, что все это вполне в духе времени и именно так поступают цивилизованные люди.
– Вы не можете жениться на белой. Ваши китайские друзья будут просто шокированы. Вы будете изгнаны с императорского двора. Вы... – бормотала она, пытаясь найти какой-нибудь убедительный довод, чтобы покончить со всем этим фарсом.
Выслушав ее, он только удивленно пожал плечами.
– Нам иногда дарят белых женщин. Обычно это проститутки, но они такие же красивые, как и ты. В конце концов все они умирают от неизлечимых болезней, причем независимо от того, какому мужчине принадлежали – китайцу или англичанину.
Она пристально смотрела на него, понимая, что все, что он сказал, чистая правда.
– Я – не проститутка, – пролепетала Анна.
– Конечно нет, – спокойно согласился он. – Ты – моя вторая жена.
– До тех пор, пока вы не убьете меня.
Палач вдруг оживился, и на его лице появилась какая-то странная улыбка.
– Совершенно верно, – подтвердил он.
Анна понятия не имела о том, что за человек этот императорский палач. Может, он просто сумасшедший? А может, и то и другое? Анна ничего о нем не знала и поэтому решила переключиться на то, что было в ее власти. Она снова протянула свои связанные руки.
– Ваша новая жена не должна быть закованной в кандалы, – заметила она. – Ведь вы занимаете довольно высокое положение. – Сказав это, она тут же мысленно упрекнула себя: «Какая же я глупая! У меня все равно нет никакой надежды на спасение». И действительно, находясь на этой большой лодке, где повсюду снуют солдаты и слуги, она вряд ли смогла бы совершить побег, даже если бы с нее сняли цепи. И все-таки в ней еще теплился крохотный огонек надежды. Нужно избавиться от этих оков, а там видно будет.
– И от нее не должно так ужасно вонять, – медленно, растягивая каждое слово, произнес палач.
– Тогда разрешите мне принять ванну.
Чжи-Ган не ответил. Он по-прежнему продолжал смотреть на нее. Его взгляд уже не был таким напряженным. Казалось, он смотрел сквозь нее, думая о чем-то другом, и все же она явственно ощущала на себе его взгляд. Он давил на нее так, что у Анны появилось ощущение, как будто на ее плечах лежит тяжелый груз. Она потерлась спиной о стену. Как бы ей хотелось занять более удобное или, скорее, более достойное положение. Ей хотелось, чтобы с ее рук сняли цепи, чтобы ей позволили принять ванну. А лучше и то и другое. Все что угодно, только бы не думать о...
– Неужели ты не можешь просто спокойно сидеть?
Анна замерла на месте, пытаясь понять, что ему от нее нужно, и с нескрываемым интересом посмотрела на палача. Она прожила в этой стране уже десять лет и считала, что понимает китайцев лучше, чем кто-либо другой. Однако этот мужчина казался ей каким-то особенным. То он был жестоким и беспощадным, то спокойным и рассудительным. Там, где нужно проявлять хладнокровие и ясность ума, он почему-то демонстрировал безудержную ярость... Прищурившись, Анна внимательно посмотрела на него. Сейчас он был абсолютно спокоен, и она поняла, что последняя вспышка гнева была всего лишь демонстрацией силы, не более того. Но зачем ему это нужно?
А самое главное, почему это так волнует ее? Какое ей дело до того, что задумал этот человек? По своему опыту Анна уже знала, что высокопоставленные китайские чиновники всегда что-то замышляют. Если она даже разгадает его намерения и сможет понять человека, который с детства приучен хитрить и изворачиваться, то какую пользу извлечет для себя?
Анна вновь потрясла руками, и ее цепи громко зазвенели.
– Какой смысл обреченной на смерть второй жене сидеть спокойно? – пытаясь поддеть его, спросила она.
– Чтобы приготовиться к смерти.
Значит, в этой игре призом является ее жизнь.
– А что, если я уже приготовилась к смерти? – спросила она и тут же испугалась, ибо знала, что совершенно не готова к этому.
– В таком случае твои тело и душа должны пребывать в мире и покое в ожидании последнего суда.
– Вы рассуждаете совсем как христианин, – задумчиво произнесла Анна. Конечно, миссионер не должен говорить подобные вещи, но она все-таки не сдержалась. Внутри нее словно загорелась какая-то искра, проснулся интерес к жизни. Такого она уже давно не испытывала.
Пока она была занята своими мыслями, мандарин медленно наклонился вперед и с силой обхватил руками маленький столик. В его глазах появился темный огонь. Анна заметила, как от напряжения у него даже побелели костяшки пальцев.
– Неужели ты думаешь, что только христианам дано понять, что такое проклятие? – спросил он. Произнося слово «христиане», палач презрительно усмехнулся. – Разве ты не знаешь, что китайцы тоже верят в то, что после смерти все люди предстают перед судом Божьим? Даже будучи закованной в цепи, ты проявляешь высокомерие и надменность! Я презираю тебя за твое тщеславие!
