Текст книги "Денизавры (ЛП)"

Автор книги: Джереми Бейтс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

После первых нескольких спусков в туннели, когда он освоился и даже почувствовал себя комфортно в этой душной тьме, он стал с нетерпением ждать не только спуска в эту «горячую дыру, – но и встречи с «Чарли. – Ведь под землей не было ни авиационной, ни артиллерийской поддержки. Ни индивидуальных средств защиты, ни высокотехнологичного оружия. Только старомодный рукопашный бой, где важны были только твой ум и сила. Для него это было высшим кайфом.

Он пристрастился к первобытному азарту охоты, к жажде крови, которая таится в глубине души каждого человека, осознаёт он это или нет.

Проще говоря, Эрнест стал убийцей. И после того как он убил однажды, он больше не колебался убивать снова. Он перестал считать, сколько вьетконговцев он убил, и их смерть, казалось, никогда не беспокоила его.

Наградное письмо к его Армейской Почетной Медали стало ярким примером его безразличия. Оно было написано как восторженное свидетельство о человеке со стальными нервами, который – несмотря на то, что двое его товарищей уже были тяжело ранены в перегретом туннеле, и несмотря на то, что его отряд уже наполнил туннель слезоточивым газом CS – тем не менее вызвался спуститься вниз, чтобы извлечь документы и взорвать комплекс с помощью зарядов.

О чём офицер, написавший наградную грамоту, не упомянул – потому что Эрнест ему об этом никогда не рассказывал, – так это о том, что Эрнест обнаружил в конце коммуникационного туннеля почти потерявшего сознание партизана Вьетконга. И хотя по политике высшего командования по возможности следовало брать пленных – а в данном случае это, безусловно, было возможно – Эрнест никогда не брал пленных и никогда бы этого не сделал. Вместо этого он установил заряд весом в сорок фунтов рядом с лежащим солдатом и самостоятельно выполз обратно на поверхность. Он взорвал заряд, выкурил сигарету и больше об этом не задумывался.

Оглядываясь назад на войну, он не узнавал того молодого человека, которым был когда-то. Тот человек пугал его. То, что он сделал, казалось непостижимым и предосудительным. Казалось почти невозможным поверить, что это был он, а не кто-то другой, у кого на руках была вся эта кровь. В наши дни он пытался найти рациональное объяснение своим поступкам. Он говорил себе, что просто выполнял приказы. Он вел праведную борьбу против коммунизма. Он сражался за флаг или за свой взвод. Он просто вносил свой вклад в то, чтобы сделать мир лучше. Конечно, это была полная чушь. Правда была гораздо мрачнее. Он был чудовищем, бездушным зверём. Безусловно, он не был человеком; человек не делает того, что делал он.

Именно поэтому он никогда ни с кем не говорил о войне, даже с Нити.

Нике он просто сказал: – Да, я воевал. – Он указал большим пальцем на лестницу за своей спиной. – Она ведёт к кладовой в главной спальне на первом этаже. – Он указал за её спину. – Та, как ты уже обнаружила, ведёт в твою старую спальню на втором этаже. А вот эта, – он указал на третью каменную арку, почти полностью скрытую в темноте дальней стены, – ведёт в комнату на третьем этаже, которую я использую под кладовую.

Ника нахмурилась. – Но зачем? Для чего они нужны? А для чего изначально предназначалась эта комната?

– Хороший вопрос, – сказал он. – Мое предположение: для хранения спиртного во времена сухого закона. Она не соединена с остальной частью подвала, и попасть в неё можно только по этим трем потайным лестницам. Ты знала, что этот дом сгорел после землетрясения 1906 года?

– Нет, – ответила она. – Но я помню, как ты рассказывал мне, что его построил твой дед.

Эрнест кивнул. – Он построил его дважды. Впервые – в конце XIX века, а затем снова в годы после землетрясения и пожара. Закон Волстеда вступил в силу только в 1920 году, но употребление алкоголя было деликатной темой в этой стране еще со времен колониального периода. В некоторых штатах оно уже было запрещено, и я думаю, что Гилберт – так звали моего деда: Гилберт Галлегос Кэмерон Кэмпбелл – заранее все продумал, когда перестраивал дом на случай введения общенационального запрета.

Многие семьи из высших слоёв общества запасались спиртным в своих погребах ещё до начала сухого закона. Они скупали запасы у продавцов спиртных напитков, в салунах и на складах клубов. Полагаю, старина Гилберт поступил точно так же. К сожалению, я не нашёл здесь никакого спиртного, когда обнаружил эту комнату.

– «Когда это было?

– Через пару лет после смерти твоей бабушки. У неё в глубине нашей гардеробной висело настенное зеркало из блестящей бронзы, перед которым она переодевалась. Боже, эта женщина порой примеряла три или четыре разных наряда, прежде чем остановиться на одном. Когда я вытащил оттуда зеркало, стена за ним распахнулась на несколько дюймов.

– И здесь ничего не было? Совсем ничего?

– Совершенно пусто. Конечно, после отмены сухого закона Гилберту уже не понадобилось бы тайное место для своего алкоголя, не так ли?

– Что это? – спросила Ника, указывая на черный ящик, который он поставил на полку.

– Пистолет, который я чистил, – ответил он. – Именно за этим я и спустился сюда. Чтобы убрать его на место. – Но надолго ли, шеф? – подумал он. Когда Ника найдет другое место, где остановиться, ты спустишься и снова заберешь его? Вернешься с ним наверх, в ванную? Хватит ли у тебя мужества в следующий раз нажать на курок, не моргнув глазом?

– Папи?

– А? – Он посмотрел на Нику. – О чём ты спросила?

– Обо всём этом. Если ты не знал об этой комнате, когда я здесь жила, то где же всё это было? На чердаке, рядом с кроватью бабушки?

Он покачал головой. – Во время карантина из-за коронавируса мне нужно было чем-то заняться. В детстве у меня был набор моделей поездов. Мне это нравилось, но большую часть времени я тратил на то, чтобы создавать мир вокруг рельсов. Деревья, туннели, мосты. Эти воспоминания вдохновили меня на создание этого. – Он махнул рукой в сторону витрины. – Я начал работать над этим в кабинете по несколько часов в день. Наверное, это вернуло меня в войну. Я перебрал несколько коробок на чердаке и спустил в кабинет всё, что сохранил с тех времен, когда был в командировках. А остальные вещи? Я купил кое-что на eBay. Потом купил ещё немного. Ты же знаешь, как это бывает .

– И ты всё это перенёс сюда?

– В последнее время я нечасто общаюсь с людьми, но иногда ко мне заходят друзья. А когда мой кабинет напоминает нечто среднее между блошиным рынком и военным музеем…» Он пожал плечами. – Я эксцентричен, но не хочу быть самым эксцентричным. Сплетни – постоянный член этого клуба.

– А что насчёт этих медалей? Они твои? Или тоже с eBay?

Эрнест бросил взгляд на выстланную бархатом шкатулку, в которой лежали его «Серебряная звезда, – Бронзовая звезда, – Медаль за заслуги перед армией» и четыре «Пурпурных сердца. – Они мои, – ответил он ей. – Я бы не стал покупать чужие медали.

Она пристально посмотрела на него, и в тусклом свете её выражение лица было загадочным. – Значит, ты герой войны, да?

– Если хочешь услышать честный ответ, я считаю, что каждый, кто провёл хотя бы один день на той войне, – герой. А теперь давай закончим этот разговор завтра? Уже поздно.

Она в последний раз оглядела комнату. – Конечно, Папи. Завтра, – сказала она, и в её голосе прозвучала нотка либо усталости, либо раздражения. Она покачала головой. – Герой войны во Вьетнаме. Есть ли ещё какие-нибудь секреты, которые ты скрываешь от меня?

Есть одна мелочь: мне осталось жить меньше шести месяцев, Скутер. Это чертовски большой секрет, если я так могу выразиться. Но это личное, как и должно быть с секретами. Не стоит тебя этим беспокоить.

– Нет, Ника, – сказал он, слегка сжав её плечо. – Больше никаких секретов.

∆∆∆

После того как Ника вернулась в свою комнату, Эрнест зажёг ещё одну сигарету и стал бродить по комнате, переходя от одного сувенира из Вьетнама к другому, пока не оказался перед фотографией своего отряда «туннельных крыс. – Фотография была сделана в марте 1969 года, примерно за две недели до катастрофической операции по поиску и уничтожению врага в тылу. Пятеро из них дурачились, принимая мужественные позы с оружием наперевес и патронташами, перекинутыми через плечи, словно они были чертовым «Командой А.

Эрнест стоял в центре с взглядом Де Ниро из фильма «Ты со мной разговариваешь?, – с сигаретой, свисающей с губ, и рукой на рукоятке пистолета калибра .22 в кобуре. Унтер-офицер, командующий взводом, пуэрториканец по имени Марио Меркадо, которого они называли «Крыса Шесть, – с сигарой в зубах улыбался, а в правой руке держал немецкий «Люгер. – Когда он подходил достаточно близко, чтобы вступить в бой, он предпочитал использовать дробовик четвёртого калибра, висевший на ремне через плечо. В замкнутом пространстве туннеля он просто вырывал барабанные перепонки, но дробь не промахивалась мимо цели даже в кромешной тьме. Старший сержант Рики Линн, рыжеволосый парень из Миннесоты, прищуривал один глаз, целясь своим револьвером 38-го калибра в камеру. Он был оснащён глушителем, который удваивал длину ствола и затруднял быстрое извлечение оружия. Именно поэтому револьвер никогда не покидал его руки – левой. Он рассуждал так: если «Чарли» опередит его и отрежет руку ножом, у него всё равно останется здоровая рука, которой он сможет писать, вытирать задницу и заниматься другими делами. На голову выше остальных возвышался рядовой первого класса Сэм Льюис, прозванный «Свинья. – Это был чернокожий парень ростом шесть футов четыре дюйма из Кентукки, который в школьной футбольной команде играл на позиции защитника. Он был пулеметчиком взвода, и огромный M-60 лежал на его мускулистой шее, словно плечевое ярмо. В туннелях он был бесполезен, но это не имело значения, потому что «Свинья» был слишком крупным, чтобы вообще в них поместиться. Его роль заключалась просто в том, чтобы нести караульную службу у входа, спускать вниз припасы или вытаскивать раненого «крысу.

Наконец, там был старший рядовой 4-го класса Дик Гамильтон, который надел для этого случая свою любимую кожаную ковбойскую шляпу «Стетсон. – Широкие поля шляпы затеняли большую часть его лица, но его длинные светлые усы в форме руля велосипеда было невозможно не заметить. Он был техасцем, которого Эрнест прозвал «Ковбоем. – В правой руке он держал старинный «Кольт Писмейкер, – купленный у пилота санитарного вертолета за двадцать баксов, потому что его героем был Джон Уэйн; в другой – запасной карманный пистолет «Беретта» калибра .25, который он носил в кобуре на лодыжке. На фотографии не было видно трофейного АК-47, который он иногда спускал в туннель, чтобы сбить с толку «Чарли.

Хотя каждый из «туннельных крыс» за время службы стал для Эрнеста как брат, самые длительные и крепкие узы связывали его с «Ковбоем. – Они оба прибыли во Вьетнам одним и тем же рейсом авиакомпании «Филиппины Эйрлайнс, – и полетели на одном вертолете к своей небольшой патрульной базе на севере провинции Тайнинь. Ковбой и пять других «новичков» на борту вели себя спокойно и сдержанно, словно быстрый и низкий полет над джунглями на другом конце света не представлял для них ничего особенного. Но Эрнест крепко вцепился в сиденье; он ненавидел высоту. После приземления они побежали, сгорбившись под тяжестью рюкзаков и под вращающимися лопастями вертолета, к командному пункту роты.

Сержант, излучавший впечатляющую ауру авторитета для парня всего двадцати двух лет, сказал: – Добро пожаловать во Вьетнам, парни. Я сержант Литтл, ваш сержант взвода. Вы находитесь на базе огневой поддержки «Сваг» в зоне боевых действий под названием «Военная зона C. – Враг использует те джунгли, что там, вдали, для проникновения в Южный Вьетнам из Камбоджи. – Он направил свой автомат М-16 на север, на изумрудно-зеленую растительность, простирающуюся до самого горизонта. – Здесь мы весь день патрулируем, а всю ночь устраиваем засады, чтобы поймать этих коммунистических ублюдков. Так что, если вам не терпится убивать коммунистов, вы попали в нужное место, и мы чертовски рады свежей крови. Если вы ещё не знаете, вы в роте «А, – 2-м батальоне, 27-м пехотном полку. Нас называют «Волчьи гончие.

Ковбою и Эрнесту приказали провести свою первую ночь во Вьетнаме на наблюдательном посту, неся вахту у колючей проволоки. Как только стемнело, они перебрались через защитный вал базы, проползли по узкому рву, простирающемуся на пятьдесят футов до первой стены из колючей проволоки, проползли под ней, а затем продолжили путь вдоль рва, пока не добрались до небольшого окопа. Как и было велено, они проверили ее на наличие змей и скорпионов, прежде чем устроиться на ночь. Их задача была проста: держать глаза и уши начеку и сообщать по радио обо всем подозрительном.

Эрнесту, которому тогда было девятнадцать, до отправки во Вьетнам никогда не приходилось бывать за пределами США, и экзотические звуки, доносившиеся из жуткого чёрного леса, вызывали у него мурашки по спине. Он и Ковбой, наверное, просидели там, уставившись в темноту, целый час, широко раскрыв глаза и не мигая, прежде чем кто-то из них заговорил. Эрнест пошутил, что ему стоило переехать в Канаду; «Ковбой, – который добровольно записался на призывную лотерею, ответил, что, наверное, он действительно такой же глупый, как всегда говорили ему учителя.

В конце концов они решили дежурить по два часа. Первую смену взял на себя Эрнест. Дневная жара спала, и пот, стекавший по его лбу и спине, был холодным и неприятным. Ему казалось, что каждый услышанный звук – это «Чарли, – идущий убить его, и он дважды чуть не связался по радио с базой, прежде чем убедил себя, что слышал лишь грызуна или птицу.

Луны не было, и тьма была настолько абсолютной, что у него начались галлюцинации: он принимал тени за то, чем они не были, и даже видел свет, которого не было. Он проверял наручные часы каждые десять минут, пока его смена не подошла к концу. Он думал, что уснет через несколько секунд из-за всей потраченной нервной энергии, но оказалось, что он не мог заснуть вообще. Он перестал пытаться и остался на вахте вместе с Ковбоем. В компании было приятно, и они вели непринуждённую беседу, чтобы разрядить напряжение. Они говорили о том, откуда они родом, об учёбе, о девушках, о машинах. О том, чем они собираются заняться, когда вернутся домой.

Они решили, что, раз в армии у всех есть прозвища, им лучше самим придумать себе прозвища, пока их не обрекли на что-нибудь унизительное вроде «Креветка» или «Шортстоп» из-за их относительно небольшого роста. Эрнест остановился на « Ковбой, – потому что тот ходил и говорил как ковбой; Дик выбрал для Эрнеста прозвище «Суп, – так как его фамилия была Кэмпбелл. К тому времени, когда наконец рассвело, они уже были на пути к тому, чтобы стать самыми близкими друзьями, и в течение следующих трёх лет они спасали друг другу шкуру больше раз, чем любой из них мог сосчитать.

– Мне всегда нравилась эта фотография.

Вздрогнув, Эрнест обернулся. Ковбой вышел из тени на другом конце комнаты. Прямо как на фотографии, на нём была кожаная шляпа «Стетсон, – которая совершенно не сочеталась с его оливково-зелёной джунглевой формой. Она была вся в грязи, словно он только что выполз из могилы.

– Что за хрень? – сказал Эрнест.

Ковбой улыбнулся из-под усов. – Привет, приятель. Мне тоже приятно тебя видеть.

– Ты вернулся.

– Делать больше нечего. Быть мертвым – не так уж и весело, как об этом рассказывают.

Эрнест закрыл глаза и зажал переносицу пальцами. Когда он открыл глаза, Ковбой все еще был там. Он не удивился. Это был уже третий раз за последние две недели, когда к нему приходил призрак его друга. Доктор Гилсдорф согласился, что галлюцинации могут быть побочным эффектом коктейля лекарств, которые он принимал. Он сказал, что они также могут быть вызваны психологической нагрузкой, связанной с «экзистенциальным дистрессом. – Суть в том, что на столь поздней стадии с этим уже практически ничего нельзя было поделать.

Эрнест зажег ещё одну сигарету.

Ковбой подошёл и наклонился к фотографии, прикреплённой к стене. – Чёрт возьми, я был красавцем-молодым парнем. Я всё ещё так же хорошо выгляжу?

– Ты выглядишь точно так же.

– Не могу сказать того же о тебе, Суп. Ты чертов старик.

Он сказал: – Старик, который разговаривает сам с собой.

Ковбой сказал: – Ты не сам с собой разговариваешь, приятель. Ты разговариваешь со старым Ковбоем! Рак всё ещё есть?

– Он никуда не денется. Он меня убьёт.

– О, чёрт. Но, эй, это лучше, чем получить бамбуковым копьём прямо в грудь. – Он посмотрел на себя. Перед рубашки был запачкан кровью и порван. – Хотелось бы, чтобы мы никогда не спускались в ту яму. – Его лицо помрачнело. – Я до сих пор нахожусь в той яме.

– Мне очень жаль, Ковбой.

– Ты сказал, что не оставишь меня там, чувак. Ты мне обещал.

– Я знаю, что обещал…

– У моей жены так и не было могилы, куда можно было бы ходить, никакой настоящей могилы. Просто надгробный камень, а под ним никакого гребаного тела. Какой в этом смысл?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Помнишь мои последние слова? Мои последние, чертовы, предсмертные слова? „Не оставляй меня здесь, Суп. Пообещай, что не оставишь меня здесь. Я не хочу быть похороненным в каком-то муравейнике, выкопанном Чарли“.

А ты сказал: „Не оставлю, Ковбой. Обещаю. Ты вернешься домой“.

Эрнест в отчаянии покачал головой. – Я пытался вернуться за тобой, но Топ сказал, что мы уже потеряли слишком много людей. Он не хотел рисковать ещё больше в операции по спасению. Та же самая чушь вплоть до старшего сержанта. А у меня заканчивался срок. Оставалось две недели. Мне не позволили продлить контракт. Сказали, что я отслужил своё и даже больше, и отправили домой. Что ещё я мог сделать…?

∆∆∆

Эрнест резко проснулся в кресле-качалке и уронил сигарету на пол. Она догорела до фильтра и обжгла ему пальцы.

Он огляделся в мерцающем свете свечи.

Он был один.

Бормоча что-то себе под нос, он встал, затоптал сигарету и поднялся наверх, чтобы лечь спать. Он долго не мог заснуть, размышляя о многом… и в конце концов принял решение по поводу одного из них.

Глава 6

ИЗМЕНЕНИЕ ПЛАНОВ

На следующее утро Ника проснулась в шесть часов. Она спала всю ночь напролёт, но её сон был наполнен странными сновидениями. В одном из них она была с Ли Джорданом на Пирсе 39. Они прекрасно проводили время, просто гуляя и разговаривая, любуясь видами на гавань, смеясь над лающими морскими львами. Всё это время она делала вид, что не замечает «Кратерного лица, – который следовал за ними. Она не хотела рассказывать Ли об этом головорезе; пока что они не говорили о своём предыдущем свидании. Ли, казалось, забыл, что она не пришла, и она не хотела ему об этом напоминать. Поэтому она шла впереди, пробираясь сквозь толпы туристов, мимо сувенирных лавок, через Чайнатаун и мимо ресторана, где продавали суп из моллюсков (выйдя через заднюю дверь на кухню), пытаясь оторваться от этого головореза. Но он упорно не отставал от них, так старательно пытаясь вести себя незаметно, что это было почти смешно.

И вот они оказались в Алькатрасе. В заброшенной тюрьме было темно и тихо, разве что слышались их шаги. Ли всё время спрашивал её, зачем они здесь. Ей казалось, что они всё ещё пытаются уйти от человека с «кратерным лицом» (логика сна была расплывчатой), но она поняла, что также хотела показать ему свою старую камеру. Конечно, она никогда не находилась в Алькатрасе, но теперь была там.

Что ты думаешь? – спросила она его, когда они подошли, шагнув внутрь крошечного пространства, которое она слишком долго называла своим домом, и указав на узкую кровать и пристенный стол, унитаз из нержавеющей стали и единственное окно. Здесь мило, – сказал он, явно притворяясь. Ты живешь в тюрьме? Она покачала головой. Уже нет. – Раньше жила. Мне нужно тебе кое-что сказать, Ли…

Не успев закончить своё признание, она почувствовала над ними тёмную тень и подняла глаза. Крик застрял у неё в горле. Кратерное Лицо прижался к потолку, вися как Упырь из фильма ужасов, и ухмылялось на них коварной, зубастой гримасой.

Именно в этот момент Ника проснулась, крик все еще застрял у нее в горле. Она быстро приподнялась, растерявшись. Но красная шелковая пижама, в которой она была одета, напомнила ей, где она находится. Когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела знакомые очертания душной гостевой спальни.

Вздохнув, она отбросила покрывало и подошла к окну. Она отодвинула тяжёлые бордовые занавески, открыв вид на унылое, серое утро. Она переоделась в коктейльное платье и кожаную куртку, оставила пижаму сложенной на кровати и спустилась вниз. Некоторые лампы были включены, но Попая нигде не было видно. На кухне она наполнила чайник водой и поставила его на плиту кипятиться. Она думала о Ли Джордане, и её мысли о нём были сладкими и щекочущими, всё ещё окутанными волшебной пыльцой снов.

Ника сожалела, что не вернулась в стейк-хаус накануне вечером. Она потеряла сознание всего на несколько секунд. Ближайший полицейский подхватил её на руки, спасши от того, чтобы она, возможно, ударилась головой об тротуар. Он предложил отвезти её в полицейский участок, но она настаивала, что с ней всё в порядке. На самом деле это не так. У неё дрожали руки, а тревога и паранойя зашкаливали. Она была наполовину убеждена, что тот чёрный внедорожник просто объехал квартал и вернётся, как только полицейские уйдут. Поэтому она остановила первое же такси, которое увидела.

Она назвала водителю адрес «Попая» в Тайс-Вэлли – лесистом сельском районе в Уолнат-Крик – потому что ей больше некуда было пойти. Всех друзей, которые у неё были за первые два года в Стэнфорде, она потеряла, находясь в тюрьме, а братьев и сестёр у неё не было. Она подумывала написать Ли, придумав какую-нибудь отмазку для своего внезапного отъезда. Но что она могла сказать? Что её чуть ли не похитили по дороге в туалет? Она сомневалась, что он в это поверит. А если бы и поверил, то ей пришлось бы рассказать ему об Ари, о своих судимостях за тяжкие преступления и о тюремном сроке… а этого она делать не хотела.

Закипел чайник. Ника заварила растворимый кофе и вынесла его на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

Попай развалился в кресле на каменной террасе и курил сигарету.

– Не знала, что ты здесь, – сказала она, садясь напротив него. – Вижу, по-прежнему упорно борешься с этой привычкой?

– Уже два дня подряд. – Он кашлянул, прикрыв рот кулаком.

– Ты теперь действительно куришь, – сказала она. – Кашель курильщика и все такое.

Он затушил сигарету в керамической пепельнице. – Хорошо спала?

– Как младенец. С кошмарами и всем прочим.

– Кошмары?

Она отпила кофе и кивнула. – Этот самозваный похититель преследовал меня и моего кавалера.

Попай посмотрел на её платье. – У тебя сегодня утром ещё одно свидание?

– Чуть позже я заеду за одеждой в Broadway Plaza. Но я не собираюсь ходить по магазинам в твоей пижаме.

– Хочешь, я тебя подвезу?

– Это всего в паре миль отсюда. Я не против немного размяться.

– На шпильках?

– Я одолжу у тебя пару кроссовок.

– Тебе нужны деньги?

– Спасибо, – резко ответила она, – но я не нищая.

– Ты больше не выплачиваешь компенсацию?

– Если тебе так важно знать, я выплатила всю сумму единовременно, по решению суда, ещё до того, как меня посадили.

– Деньги на освобождение? – спросил он.

– Я не получила ни пенни, когда меня выпустили. Я устроилась на работу.

– О? – сказал он, приподняв бровь.

– В сфере ИТ, – ответила она уклончиво.

Ника посмотрела на задний двор. Обширный зеленый газон, окаймленный клумбами, засаженными раннелетними цветами, уходил к густому лесу. Игровая площадка, слегка наклонившаяся и потемневшая от времени, стояла рядом с синим бузиновым деревом, усыпанным кремовыми цветками и пудрово-сине-черными ягодами (которые она раньше собирала и ела во время воображаемых чаепитий). Попай купил эту детскую площадку для неё вскоре после того, как умерли её родители и она переехала к нему и к бабушке.

Она сказала: – Удивляюсь, что ты так и не снёс эту уродливую штуку. Она портит вид.

Попай повернулся, чтобы посмотреть на неё. – Она стоит там так давно, что меня уже не беспокоит.

– А швейная машинка бабушки и большое зеркало беспокоили тебя настолько, что ты их выбросил.

– Я их не выбрасывал, Ника. Я их отдал на благотворительность. А это были вещи для дома. А вещи на улице – это другое дело. К тому же… я всегда думал, что этот игровой набор может пригодиться, если у меня появятся внуки.

– А ты хотел внуков?

– Разве не каждый дедушка и бабушка этого хотят?

– Мне всего двадцать семь, – сказала она.

– Твоей маме было двадцать один, когда она тебя родила. Вот, лучше возьми это. – Он залез в карман и достал два ключа, прикреплённых к ярко-синему брелку. – Один – от входной двери, – пояснил он. – Другой – от задней. Ещё я записал код к сигнализации. Он лежит на кухонном столе. Но это просто день рождения твоей бабушки.

– Спасибо, Папи. Но, как я уже сказала, я останусь всего на несколько дней, а ты ведь всегда дома…

– Я уезжаю сегодня.

Ника уставилась на него. – Уезжаешь? Куда ты едешь?

– За границу, – ответил он.

Она моргнула, словно не расслышала его. Внутри нее закипел гнев. – Если ты не хочешь, чтобы я оставалась у тебя, – резко сказала она, – просто скажи. Я уйду. Тебе не нужно лететь в Европу, чтобы сбежать от меня! – Она резко встала, чуть не опрокинув стул.

– Скутер… подожди. Я не лечу в Европу. И я не уезжаю, чтобы сбежать от тебя.

– Ты заранее запланировал эту поездку? – вызывающе спросила она.

– Ну, нет, – ответил он. – Я решил поехать вчера вечером.

– В тот вечер, когда я появилась, да?

– Ты не понимаешь…

– Так объясни же, Папи! Куда ты едешь?

– Во Вьетнам, – сказал он. – У меня там есть незавершенные дела, которыми нужно заняться.

– Ты имеешь в виду… с тех пор, как ты был солдатом?

Он кивнул.

Ника не могла в это поверить. – Эта война была целую вечность назад! И ты решил заняться этим «незавершенным делом» на следующий день после того, как я приехала к тебе? Я не дура, знаешь ли.

– Ты слишком много в это вкладываешь. Вчера вечером я решил, что нужно это сделать, и теперь, когда решение принято, я не могу просто сидеть сложа руки, откладывая дело в долгий ящик и тратя время впустую.

– Тратить время…» – сказала она, кивая и сжимая челюсти. – Да. Ладно. Ну, было приятно увидеться с тобой, Папи, хотя бы на один вечер. Удачи тебе во Вьетнаме.

Ника вернулась в дом, ожидая, что дедушка позовет её, скажет, чтобы она вышла обратно, что он передумал и никуда не уезжает.

Она не услышала ничего, кроме глухого стука закрывающейся за ней двери.

∆∆∆

Эрнест постучал в дверь старой спальни Ники. Её не было в гостевой спальне, и он не мог представить, куда ещё в доме она могла пойти.

– Ника…? – сказал он, входя в комнату.

– Меня здесь нет, – раздался её угрюмый ответ из шкафа.

– Странно, – пробормотал он ни к кому в частности. – Мне показалось, что я слышал здесь кого-то.

Тишина.

Он подошел к шкафу и открыл дверцу.

Ника сидела на стуле у своего письменного стола, закинув ноги на полку, заваленную её старыми игрушками.

Она курила сигарету.

– Боже, Скутер! Что ты делаешь?

– Что? – спросила она, невинно глядя на него.

– Ты же не куришь.

– Похоже, что курю.

– С каких это пор?

– С колледжа, то курю, то нет. Но в тюрьме это было чем-то заняться во время прогулок. – Она сделала ещё одну затяжку, а потом затушила сигарету в банке из-под «Кока-Колы. – Почему ты отправил меня в школу «Афинянин»?

Этот вопрос застал его врасплох. – Это одна из лучших частных средних школ в Калифорнии.

– Почему именно интернат? – потребовала она. – Я раньше никогда об этом не задумывалась. Почему ты отправил меня в интернат. Ты просто хотел, чтобы я подготовилась к колледжу, вот и всё.

– Это и было всё.

Она покачала головой и сказала: – Это чушь собачья. Ты хотел, чтобы я убралась из дома.

– «Не говори глупостей, Скутер.

– Ника.

– Откуда ты взяла всю эту чепуху?

– Нана умерла, когда я училась в восьмом классе. Ты не хотел воспитывать меня в одиночку.

Эрнест нахмурился. – Это неправда, – сказал он, хотя отчасти это было правдой… а может, даже в основном правдой. Дело не в том, что он не хотел воспитывать Нику в одиночку. Скорее в том, что он не считал себя способным на это – по крайней мере, не считал, что способен сделать это как следует. Нити всегда была той, кто читал Нике сказки на ночь, каждое утро готовила ей обед перед школой, возила её в торговый центр по выходным, отвозила на занятия скаутов, танцы и уроки фигурного катания. Эрнест никогда не занимался ничем из этого, и он не считал, что начинать нужно именно тогда, когда Нике исполнилось двенадцать – на пороге подросткового возраста. К тому же он ведь не отправлял её в приют. Обучение в Афинской школе было в интересах её будущего. Он добавил: – Тебе там нравилось.

– Дело не в этом, – сказала она. – Ты не хотел, чтобы я была рядом тогда, и не хочешь, чтобы я была рядом сейчас.

Он вздохнул. – Послушай, может, когда-нибудь мы сможем сесть с психотерапевтом и обсудить все эти «забавные» вещи, но сейчас не время. – Он поднял руки. – Выслушай меня. Я приехал сюда, чтобы спросить тебя об одном. Как ты относишься к тому, чтобы поехать со мной во Вьетнам?

Ника моргнула. – Серьёзно?

Эрнест пожал плечами. – Ты не можешь вернуться туда, где живёшь сейчас. Так что, как я уже сказал: ты можешь остаться здесь, пока меня не будет, это не проблема. Или ты можешь поехать со мной во Вьетнам. Там тебя никто в мире не найдет, а когда мы вернемся, я постараюсь найти тебе где-нибудь надежную квартиру. —

Она вскочила на ноги и обняла его. Эрнест ласково похлопал ее по спине, радуясь ее реакции, но не удивленный ею; она, как и ее мать, всегда была немного «бумажным тигром. – «Я считаю, что это „да“? – спросил он, вдыхая аромат ромашки из её волос.

– Да! – Она отступила на шаг, и её карие глаза заблестели. – Спасибо, Папи! Вьетнам! Не могу дождаться! Когда мы уезжаем?

– Сегодня вечером есть рейс в Хошимин.

– Пойдем забронируем билеты, пока их не раскупили…

– «Я уже забронировал их, Скутер. – Он прочистил горло. – Ника. Так почему бы нам не зайти на Мэйн-стрит, чтобы купить тебе приличную одежду для перелёта?

– Ты знал, что я скажу „да“?

– Ты же знала, правда?

– Похоже, ты меня слишком хорошо знаешь, – сказала она, поцеловав его седую щеку. – И хотя я уже не ребёнок… мне, кажется, больше нравится, когда ты называешь меня Скутером.

ЧАСТЬ 2

ГОРОД ХОШИМИН

Глава 7

НОМЕР ОДИН

Они приземлились в международном аэропорту Таншоннят в пять утра через два календарных дня после взлёта (они «перескочили» на день вперёд, преследуя солнце на восток), и Ника чувствовала себя ужасно.