Текст книги "О мече и серебре (ЛП)"

Автор книги: Дженьюари Белл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Тебе нужно поесть, – хрипло говорю я.

– Тебе нужно больше, чем мне, – просто говорит Кири, сплетая пальцы на коленях. – К тому же, я потеряла аппетит в канализации.

Я мычу, затем качаю головой. Не важно, нужно ли мне больше. Я не буду это есть. Я не поддамся на ее манипуляции. Вся ее доброта – притворство.

Ложь, как ее и учили последовательницы ее богини.

Я быстро встаю.

– Мыло? – Мысль о том, чтобы вымыться и поспать лежа, с полным желудком, почти больше, чем я могу вынести.

Она роется в кожаном мешке, снег ложится на ее длинные светло-каштановые ресницы и волосы. Снежинки выделяются, как бриллианты, на кроваво-красной косе.

– Держи, – говорит она. Ее теплые пальцы касаются моих, и обостренное ощущение ее силы, ее физического тела пронизывает меня, как сирена.

Мое тело напрягается, сразу настороженное. Прошли… годы с тех пор, как я в последний раз был с женщиной, десять лет с тех пор, как я мог делать больше, чем удовлетворять себя в редкие минуты, когда был без наручников в камере.

Мои пальцы смыкаются вокруг завернутого в вощеную бумагу и перевязанного бечевкой куска мыла, и я отрываю руку от ее.

Лучше не думать ни о чем, кроме неизбежного исхода клятвы, которую мы дали друг другу.

Глава 7

КИРИ

Богиня, он такой мудак.

И все равно мне его жаль. В смысле, я не должна его жалеть, потому что он явно заслужил свое заключение после того, что сделал, – но меня часто наказывали за излишнее сочувствие к последовательницам Солы.

Я тру пустой котелок снегом, пока пальцы не становятся красными и ободранными, а посуда не начинает блестеть в свете костра, металл отражает мое лицо.

Это уже не лицо рыжеволосой девчонки, залитой слезами, когда наставницы Солы по очереди пороли меня за то, что я спрятала котенка в своей койке, кормила его объедками.

Эмпатию и доброту выбили из меня, из всех подкидышей Солы.

По крайней мере, должны были.

Грибок фыркает с другого конца поляны, укрывшись под заснеженными ветвями.

Я достаю из-под плаща еще полморковки. Надо было положить ее в похлебку, но, видимо, я слишком мягкосердечна, даже сейчас. Снег хрустит под сапогами, когда я иду к мулу и протягиваю морковку. Дыхание Грибка восхитительно теплое на моей ладони, его нос мягкий и нежный, когда он задумчиво хрустит оранжевым овощем.

Он тычется носом мне в плечо, и я чешу его за длинными мягкими ушами – именно так он научил меня делать это два года назад, когда я освободила его от фермера, который, как я видела, избивал его за то, что тот не тянул слишком тяжелую телегу.

Что бы обо мне подумали Сестры Солы сейчас?

Мул, которого я обожаю, ест мою еду. Смертельное проклятие нависло надо мной. А лучше всего – рыцарь смерти, убийца моих так называемых сестер, теперь мой единственный шанс на выживание?

Спина ноет от воспоминаний об их заботе.

Я стискиваю зубы, и любое мимолетное облегчение, которое я нашла в теплой нежности Грибка, улетучивается.

– Спокойной ночи, хороший мальчик, – говорю я ему, почесав грязно-белую звездочку на его лбу и чмокнув его бархатистый нос.

Вздыхая, я бреду по снегу, который теперь валит по-настоящему зло, засыпаю костер и хватаю пару саквояжей с краденым добром, которые припрятала здесь, прежде чем отправиться в Коттлсайд освобождать Меча.

Меча, который ушел в лес без единого слова, с куском мыла.

Насколько я знаю, он там голый и замерзший, и, честно говоря, если бы не тот факт, что он мне нужен, меня бы это вполне устроило.

К сожалению, он мне нужен. Я перекидываю саквояжи через одно плечо, вглядываясь сквозь быстро падающий снег, огромные хлопья ровными слоями ложатся на лесную подстилку.

– Меч? – зову я. – Я ложусь спать. Если не вернешься через несколько минут, я пойду тебя искать. – В ответ – тишина. Стискиваю зубы. Бесит.

– Мне плевать, насколько сморщился твой крошечный член от снежного купания, – ору я. – Я притащу тебя обратно за него, и Грибок мне поможет.

Грибок вскидывает голову в знак согласия.

На краю поляны появляется тень, и в горле пересыхает. Белые волосы, темные глаза, черты, выточенные из чего угодно, только не из человеческой плоти.

– Я здесь, женщина, – рычит он, выходя на поляну. – Будешь орать еще громче – навлечешь на нас всех хищников, что бродят в этих горах, и твое проклятие станет наименьшей из твоих проблем.

– О, теперь ты заговорил. – Это вырывается у меня с придыханием, и я кашляю, пытаясь скрыть, что я запыхалась… из-за него.

На нем нет одежды.

Ну, его грязная рубаха обмотана вокруг бедер как слабая уступка скромности, но в остальном он…

Я сглатываю.

Он сногсшибателен. Слишком худой, это да, но нельзя не заметить изящные линии его тела, мощную мускулатуру, которая когда-то была и снова будет.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, затем молча ругаю себя, потому что могу с тем же успехом прокричать ему, что, хоть мой разум и знает лучше, мое тело явно реагирует на него.

Тьфу.

– Хорошо, рада, что не нужно отправлять поисковый отряд, – монотонно говорю я и чуть ли не бегу к палатке.

– Верно. Ты и мул. Целый отряд. – Его низкий голос скребет по моей коже, и, несмотря на то что я полностью одета, это кажется слишком интимным.

Палатка. Палатка. Палатка.

Я откидываю полог и швыряю саквояжи внутрь, падая на вощеный холст, который отчетливо пахнет лошадиным потом и грязью.

Пахло и хуже.

А потом он здесь, Меч, втискивается в палатку, слишком большой, слишком голый и вообще слишком много всего. В палатке темно, особенно с учетом того, что снежные тучи заслоняют звезды, а костер снаружи медленно догорает.

Я упорно избегаю смотреть на него, просто на всякий случай.

И я точно не замечаю, что он, кстати, пахнет намного, намного лучше. Я украдкой нюхаю собственную подмышку, потому что теперь мне интересно, ужасно ли пахну я.

Но лучше ужасно пахнуть. Безопасность в вони, или что-то в этом роде.

Я прочищаю горло, снимая сапоги и расстегивая плащ, чтобы использовать его как одеяло. Носками я пихаю сумки в середину палатки, надежно между нами. Не то чтобы нам нужна физическая преграда.

Ни за что на свете один из нас не захочет быть ближе к другому, чем необходимо. Он это ясно дал понять.

Отвращение кривит мои губы. Может, на него и приятно смотреть, но я в жизни не встречала никого, кто смотрел бы на меня с такой неприкрытой злобой. Он скорее ударит меня в спину, чем попытается облапать среди ночи, я уверена.

К тому же, я плохо пахну. Так что вот.

Я начинаю расстегивать пояс с кинжалами, но в последний момент останавливаюсь.

– Не трогай меня, – внезапно говорю я ему. – Держи руки при себе этой ночью и каждой ночью. – Мои слова остры, как кинжалы, криво висящие у меня на поясе.

Он хмыкает в знак согласия.

– Не льсти себе.

Почему-то его тупой мудацкий ответ помогает, и часть напряжения уходит из моих мышц.

С этими словами я расстегиваю пояс с кинжалами и кладу его рядом с собой, прежде чем свернуться калачиком под плащом, подсунув одну руку под голову.

В темноте звук того, как Меч ложится, кажется непропорционально громким, и я зажмуриваюсь – только чтобы тут же столкнуться с мыслями о том, во что он одет.

– Лучше бы на тебе были штаны, – шиплю я в темноту.

Он просто смеется, низко и мелодично. Звук посылает дрожь по моему позвоночнику. Только потому что это шокирует. Я еще не слышала, как он смеется – и не видела, чтобы он улыбался, вообще.

Это последнее, что я слышу, прежде чем засыпаю, усталость утягивает меня вниз.

Я резко сажусь, просыпаясь мгновенно. Вокруг полная тьма, некогда трещавший костер молчит, как могила. Мои пальцы смыкаются на кинжалах, и хоть я не знаю, что вырвало меня из сна, сердце колотится, нервы напряжены до предела.

А потом я слышу это.

Странный кашляющий звук. Снег хрустит под чем-то тяжелым.

Я начинаю вставать, готовая изрубить все, что там снаружи, но сильные руки смыкаются на моих плечах, чистая теплая ладонь зажимает мне рот. Мои глаза расширяются еще сильнее, и на секунду я дергаюсь.

Губы прижимаются к краю моего уха, и я замираю полностью, костяшка хрустит, когда я слишком сильно сжимаю кинжал.

– Все в порядке. Оно не причинит нам вреда. И мулу. Скорее всего, – шепчет он мне в ухо. – Но если закричишь или нападешь на него? Пожалеешь. – Одна рука легко поглаживает меня по спине вверх-вниз, словно он пытается меня успокоить.

Что абсурдно. Полностью, абсолютно абсурдно. Нелепо. Может, я сплю.

Звук шагов, хрустящих по снегу, приближается, и Меч сжимает свою огромную ладонь на моем рте – не жестко, просто достаточно, чтобы заглушить любой звук, который я могу издать, если решу его не слушать.

Он, должно быть, не понимает, как сильно я ценю свою шкуру.

То, что там снаружи, большое, и ткань палатки вздрагивает, когда существо движется вокруг нее. С крыши палатки сползает ком снега, но рука Меча продолжает гладить мой позвоночник.

В палатке тепло и уютно, и я моргаю медленно, еще медленнее, и я достаточно устала, чтобы расслабиться и откинуться на его большое горячее тело, вопреки себе.

Он обнимает меня не потому, что хочет, рассуждаю я.

Он просто пытается не дать мне сделать то, что приведет к смерти нас обоих. Наверное, из-за клятвы.

Можно воспользоваться его теплом… и чувством безопасности. От клятвы, конечно. Он не причинит мне вреда, он не может.

С чувством удивления я снова проваливаюсь в сон.

Шум крыльев снаружи будит меня, и я ворочаюсь, одеяло тяжелое и удушающе жаркое вокруг меня.

Тяжелое. Мои глаза распахиваются, и я застываю… только чтобы понять, что я не единственная твердая вещь в палатке.

Это не одеяло. Это даже не мой плащ, который, судя по лохмотьям, опутавшим мои ноги, я сбросила где-то ночью… и заменила на Меча.

Он свернулся вокруг меня, его дыхание глубокое и ровное, и если бы не тот факт, что его член прекрасно осознает, что я в его руках, я бы, возможно, даже смогла обмануть себя и снова уснуть.

Потому что он теплый и удобный.

Это единственная причина.

Но его член очень даже бодрствует, и шансы на то, что я засну снова, пока он упирается мне в позвоночник, абсолютно равны нулю. Я пытаюсь откатиться, выскользнуть, но он мычит во сне, его руки сжимаются вокруг меня крепче. Мои глаза расширяются, когда он перекидывает мускулистую ногу через мои, крепко прижимая меня к себе.

Предательский жар разливается по мне, и я стискиваю зубы, чтобы противостоять ему.

Нет никакого способа, чтобы он меня привлекал. Он называет себя Мечом, ради богини! Он не мог бы быть более невыносимым и самоуверенным, и какая разница, что он объективно красив?

Он явно меня презирает, а так как я – свой собственный самый любимый человек, такая динамика никогда бы не сработала.

Птица заливается трелью снаружи палатки, ее тень скользит по вощеной внешней ткани.

Нужно сбросить его с себя, и нужно сделать это быстро – чем более невыносимым образом, тем лучше. Злобная ухмылка изгибает уголки моих губ в улыбку, и вместо того чтобы откатиться от него, я прижимаюсь ближе, трусь задницей о него, а затем поворачиваюсь к нему лицом.

Впервые в жизни я надеюсь, что мое дыхание поутру абсолютно ужасно, когда просыпаешься рядом с красивым мужчиной.

– Доброе утро. Теперь я понимаю, почему тебя называют Мечом. – Я пропеваю слова, потому что вчера это раздражало его больше всего.

Его глаза медленно открываются, темные ресницы выделяются на фоне белых волос. Проснувшись, его лицо кажется моложе, менее злым. Его серебристо-белые волосы скользят, когда он двигает головой, открывая эти заостренные, нечеловеческие уши.

Сколько ему лет?

Мой взгляд скользит с его ушей на его теперь уже полностью проснувшийся взгляд, его брови нахмурены, когда он смотрит на меня.

Я сглатываю, немного менее уверенная в том, как разыгрываю эту сцену.

– Я думала, ты меня ненавидишь. – Слова удивляют меня, и я жалею о них, как только они шепотом срываются с губ. Я заставляю себя снова улыбнуться, и на этот раз улыбка получается рваной, как битое стекло.

– Единственный способ уснуть был – не дать твоим зубам стучать всю ночь.

Он скатывается с меня одним элегантным, плавным движением, и жгучий стыд заливает мои щеки и грудь.

– Я ненавижу быть связанным клятвой с тобой. Невыносимо. Возможно, больше, чем ты когда-либо поймешь.

– О, да? Это поэтому твой меч был таким горячим и твердым у меня за спиной? – Я хлопаю ресницами, хотя мне немного стыдно, как легко я прибегаю к тому, чтобы его поддразнивать. Но недостаточно стыдно, чтобы остановиться. – Это так ты заслужил свое имя? Меч? Потому что должна признать, он гораздо больше, чем я думала, учитывая, как…

– Меня называют Мечом, потому что это последнее, что чувствуют мои враги. – От его слов веет холодом, и я обхватываю себя руками, чувствуя, как правда этих слов ударяет меня. Я прирожденная лгунья, благодаря своим способностям – но мой дар работает в обе стороны. Он не лжет. – Я резник. Воин и убийца.

Я закатываю глаза, потому что, боги мои, какое эго. – О, пожалуйста, великий и ужасный Меч, я трепещу у твоих ног.

Он хмурится на меня, натягивая свою рваную рубашку. У меня пересыхает во рту, когда до меня доходит: мы не просто прижимались друг к другу. Он прижимал меня к своему голому телу.

Пожар бушует на моем лице, и я отворачиваюсь слишком быстро, чтобы можно было сделать вид, что я просто сохраняю спокойствие.

– Тебе нужна одежда получше, – заставляю себя сказать я. – Я могу спуститься в Коттлсайд и украсть тебе⁠…

– Нет.

– Нет? – переспрашиваю я, застегивая плащ на шее. Крайне раздраженная, я расправляю косу и запускаю пальцы в спутанные волны волос, сверля его взглядом. – Что значит «нет»? Ты предпочитаешь обморозить пальцы на ногах? О, Меч, что тяжело и низко свисает, мы трепещем перед тобой, о безногий. – Я делаю реверанс перед ним, и когда снова поднимаю взгляд, клянусь, я вижу намек на улыбку, прежде чем она снова сменяется тем же мрачным хмурым взглядом.

– Мне не нужно, чтобы ты воровала для меня, воровка. У меня есть свои способы найти то, что мне нужно.

– У меня нет времени ухаживать за тобой, когда твои ноги отвалятся от мороза. Не будь упрямым ослом.

– По-детски обзываться. Хотя, полагаю… это уместно. – Его взгляд скользит по моему телу сверху вниз, кривая усмешка заставляет меня хотеть врезать по его очень даже привлекательному лицу, по которому так и хочется врезать.

Богиня, ну не мог быть кто-нибудь другой тем, кто поможет мне найти лекарство от этого дурацкого проклятия? Должен был быть именно этот мудак?

– И сколько тебе лет, вообще? Полагаю, когда ты родился тысячу лет назад, все остальные кажутся тебе детьми. Знаешь, может, мне стоит называть тебя Дедушкой, а не Мечом. Дедулей. Древний, ржавый, ветхий Меч, могучий реликт самой Смерти.

Его глаза вспыхивают от чистого гнева, и я ухмыляюсь ему, в восторге, что наконец-то разозлила его достаточно, чтобы получить такую реакцию.

– Давай, Дедуля, – пою я. – Ты уже не в форме, да? Но если настаиваешь на прогулках босиком по снегу, я не могу тебе помешать. Надо уважать старших и все такое, верно? – Я подмигиваю ему, в восторге, что получила преимущество.

Он приближается, заполняя собой мое зрение – и сознание.

Возможно, я переиграла.

Бывало и раньше.

– Ты еще отдашь мне дань уважения, на коленях, – рычит он.

Ярость сметает остатки удовольствия от подначивания. Я агрессивно натягиваю сапоги, благодарная за богатую меховую подкладку внутри. Без воина-мудака, обнимающего меня, здесь ледяной холод. Или должно быть – но меня пылает от его замечания.

Я не доставляю ему удовольствия ответом, просто откидываю полог палатки, позволяя ему думать, что последнее слово осталось за ним.

Мне стыдно, что меня это задело. Мысль о том, чтобы быть на коленях перед ним. Мысль о том, чтобы сделать именно то, на что он намекнул, хотя он сказал это только чтобы меня разозлить.

Сама виновата, что вообще удостоила его анатомию вниманием этим утром.

Я вышагиваю по снегу, а потом резко останавливаюсь, испуганно оглядываясь.

– Что случилось? – спрашивает Меч, оказавшись прямо за мной. Он следует за моим взглядом.

– Я не была уверена, что мне это не приснилось, – говорю я. Неужели Меч правда… обнимал меня и гладил по спине, пока я снова не уснула?

Половина меня не верит в это, особенно учитывая вражду между нами, но вот доказательство того, что мне, в отличие от моих ночных страхов, не приснилось.

Огромные следы на снегу. Я приседаю на корточки, разглядывая их, растопыриваю пальцы и кладу свою ладонь в углубления, оставленные огромным существом. Остается еще место.

– Чтоб меня, – ругается он.

– Спорить не буду, – сладко говорю я.

Он не отвечает, впрочем, просто обходит следы кругом, останавливаясь, чтобы убрать волосы с плеч, тщательно натягивая их поверх заостренных ушей.

Не то чтобы я за ним следила.

– Директ.

– Быть не может, – я встаю, отряхивая руки о штаны.

– Лучше проверь, не стал ли твой мул чьим-то ужином.

Паника сжимает меня, глаза широко распахиваются.

– Грибок? – зову я, бросаясь к краю поляны, где привязала его прошлой ночью.

Грибок фыркает, сонно идя ко мне, длинные уши навострены.

О, богиня. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, делая огромный вдох облегчения.

– Ты цел. Все хорошо. – Я хлопаю его по шее, а когда поворачиваюсь, вижу, что Меч смотрит на меня с расчетливым выражением, его красивые глаза сужены.

– Значит, не мясо, – говорю я, словно мне все равно. Не нужно ему знать, как сильно я люблю это глупое животное. Не нужно, чтобы он использовал это против меня, как Сестры Солы.

Грудь сжимается, и я встряхиваю волосами.

– Думаю, в тебе и так достаточно мяса для всех. – Я снова неприлично подмигиваю ему и в награду получаю мрачный взгляд.

– Я думала, директы вымерли. – Я все еще ласково глажу Грибка по шее и заставляю себя хлопнуть его еще раз, прежде чем отвернуться.

– Они принадлежат богине Дирде, – говорит он низким голосом, его внимание снова полностью на огромных следах, усеивающих стоянку. – Не думаю, что многие еще существуют, учитывая войны.

– Войны? – Я хмурюсь, совершенно сбитая с толку. – Ты имеешь в виду попытку Достоя захватить Хеску? Достон, наш южный сосед, не проявляет уважения к Хесканской религии и магии, и их вторжения стали более серьезными в последние несколько лет.

Хаос, впрочем, полезен для бизнеса, так что я не особо задумывалась о них, кроме как избегала большинства заказов в южных частях Хески.

– Нет, – твердо говорит он, что нисколько ничего не проясняет.

Ясно. Значит, существует какая-то война, о которой я не слышала ни слуху ни духу, или же старина Меч немного отстал от жизни после своего пребывания в кутузке.

– Как там твои пальчики, старик?

– Готов убираться отсюда к чертям, – рычит он. – Не называй меня так.

– Стариком? – спрашиваю я. – Такому древнему, как ты, не стоит беспокоиться о такой мелочи, как возраст.

– Мужчиной, – поправляет он, отворачиваясь.

Ага. Мужчиной. Не хотелось бы, чтобы его ассоциировали с нами, ничтожными людьми. Я смотрю на его спину, на то, как рваная рубаха ложится на белые шрамы, некоторые из которых розовее и новее других.

Кто он, черт возьми, такой? У эльфов такие заостренные уши, или, по крайней мере, так говорят легенды, но он слишком крупный для эльфа, слишком широкий. Они должны быть стройными, изящными. В Мече нет ничего стройного или изящного. Мои глаза сужаются, когда я наблюдаю за его движениями. Изящно, точно, эффективно – он движется с грацией и легкостью, которые не вяжутся с его размерами.

Я кривлю губы. В нем должна быть кровь Фейри – хотя Фейри тоже считаются почти вымершими. Они сами себя погубили, фракции враждовали друг с другом от имени богов, пока эпоха Фейри не закончилась и не стала сказкой, которой люди пугали друг друга.

Может, ему и правда тысяча лет.

Мысль окрашивается тревогой.

Отогнав ее, я поворачиваюсь к заснеженной посуде от вчерашнего ужина, аккуратно все упаковывая. Напевая себе под нос за работой, я пытаюсь вспомнить то немногое, что знала о войне Фейри. Моя мать, бывало, держала меня на коленях, пахнущая свежим хлебом и лавандой, шептала сказки о давно погибших воинах Фейри, пока в очаге перед нами потрескивал огонь. Если закрыть глаза, я слышу ее голос, чувствую ее пальцы, когда она расчесывала и заплетала мои волосы.

Все, что я могу вспомнить, впрочем, это то, что она говорила мне каждую ночь перед сном.

«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка. Я хочу, чтобы ты парила».

Как бы я хотела помнить ее лицо.

Как бы я хотела увидеть ее снова.

Комок подступает к горлу, и я держусь за ощущение ее теплых пальцев в моих волосах еще мгновение, прежде чем оно исчезает так же быстро, как и появилось.

Глубоко вздохнув, я продолжаю работать. Она бы хотела, чтобы я боролась с этим проклятием. Она бы хотела, чтобы я жила.

Решимость расправляет мои плечи.

Меч быстро разбирает палатку, и вдвоем мы опустошаем лагерь. Грибок фыркает, когда я навьючиваю на него сумки, полные моих нечестно нажитых богатств.

Меч может смотреть свысока на мое ремесло, но он явно не против пользоваться тем, что я украла.

Я откладываю этот факт на потом, чтобы при случае ткнуть им ему в нос.

Ликующая ухмылка расползается по моему лицу при этой обнадеживающей мысли, и я даже умудряюсь тихонько напевать, заканчивая привязывать все к своему верному мулу.

«Воробей с ветки на ветку порхает,

песнь ее скорбна.

Птенцов ее жестоко забрали,

зимняя последняя вина».

Я замолкаю, прислоняясь лбом к теплой шее Грибка. Бедная птичка.

Снег покрывает мои сапоги на меху, когда я поворачиваюсь, сердце необъяснимо тяжелое. Снег – свежий, белый и чистый, сверкающий в слабом зимнем солнце – покрывает все, сугробами нависая на каждой ветке.

Была ли я когда-нибудь такой? Свежей? Чистой?

Может, это и не стоит того – этот квест по поиску лекарства, время, которое я проведу с другим человеком, который так явно меня презирает. Может, я заслуживаю этого – и проклятия, и его ненависти. Может, мне стоит сдаться, всерьез запить и упиваться жалостью к себе, пока проклятие не укоренится по-настоящему.

«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка».

Моя мать не хотела бы, чтобы я сдавалась. Моя семья хотела бы, чтобы я жила.

– Сомневаешься?

Я вздрагиваю, осознавая, что Меч внимательно за мной наблюдает, его мускулистые руки напрягаются, когда он скрещивает их на груди.

Странно, как вопрос выбивает меня из моего мрачного забытья.

– Если я о себе не позабочусь, никто другой не позаботится. – Это не настоящий ответ, и от того, чтобы произнести это вслух, я чувствую себя неописуемо маленькой. Никто другой не позаботится.

Я, может, и присягнула богине хаоса и лжи, но это самая большая правда моего существования.

Долгое время я была единственной, кому действительно было до меня дело. Я слишком упряма, чтобы сдаваться сейчас.

Я вдыхаю ледяной воздух, такой холодный, что кусает легкие, плечи вздымаются.

Меч вскидывает одну темную бровь, суровую по сравнению с его серебристо-белыми волосами. Он не комментирует это, не удостаивает даже одним из своих хмыканий в ответ.

Вероятно, потому что знает, что это правда. Держу пари, он тоже думает, что я это заслужила.

– Спасибо, что разобрал палатку, – заставляю я себя сказать. Слова застревают в горле, пропитанные эмоцией, которой я не хочу давать имя.

– Нам пора идти. Ты права, мне нужна одежда, если я хочу сливаться с толпой.

Он протягивает мне аккуратно, со знанием дела сложенную и завернутую парусину палатки, и я уже наполовину упаковываю ее на спину Грибка, когда смысл его слов доходит до меня.

Ему нужна одежда, если он хочет сливаться с толпой.

С людьми.

Она нужна ему не потому, что он замерзает. Она нужна ему, потому что он не человек.

Я сглатываю, грудь сжимается от настоящего страха впервые с тех пор, как я встретила его, – так, когда он признает это, свою истинную природу, это предвещает настоящую опасность.

Должно быть, я тоже дура, потому что даже со страхом во мне зарождается надежда. Надежда, что Лара была права, что ее бог не ввел нас обеих в заблуждение и что этот… Фейри на моей стороне – это то, что мне нужно, чтобы выжить.

Кто может быть лучше на моей стороне, чем тот, кто пугает даже меня?

Темные тучи мыслей немного рассеиваются, пропуская надежду.

– Куда, Меч? – спрашиваю я.

– Выше. Там есть кое-что, что мне нужно.

Почему он не скажет мне, за чем мы идем? Вздыхая, я выдыхаю. Терпение никогда не было одной из моих добродетелей. Как у воровки, эта черта либо невероятно полезна, либо может привести к тому, что твои руки окажутся в колодках, а веревка на шее, в зависимости от того, как повезет.

– Значит, выше, – наконец отвечаю я.

Я украдкой бросаю на него взгляд, но он не обращает на меня внимания. На виске бьется жилка, он смотрит сквозь заснеженные деревья, словно видит то, чего не вижу я.

От этой мысли меня снова пробирает дрожь, и я поплотнее запахиваю плащ. Повод Грибка наполовину замерз, и я осторожно тяну его, чтобы он двинулся.

Вместе мы следуем за Мечом через дикие Горы Хиирек. Мой желудок урчит, и я уверена, что Грибок тоже голоден, но Меч, кажется, не замечает таких человеческих проблем. Снег приглушает обычные лесные шумы, а может, просто большинство животных достаточно умны, чтобы отсиживаться в своих уютных норах после вчерашней бури.

Я тру живот, затем трачу время на то, чтобы порыться в сумке с едой в поисках куска перченого вяленого мяса для себя и подбитого яблока для Грибка. Задумчиво жуя, я изучаю спину Меча, пока он ведет нас сквозь покрытые снежной рябью деревья.

Нет никакой возможности скрыть тот факт, что он не человек, и я не знаю, почему не видела этого раньше.

Любые сомнения в моей голове полностью стираются при виде его при дневном свете, солнце отражается на пятнах снега между густыми вечнозелеными деревьями. Он слишком красив, слишком совершенен. Даже веревки шрамов на его спине добавляют эффекта, вместо того чтобы уменьшать или портить его.

У него мощное телосложение, что… странно. После десятилетия в камере он должен быть худее. Должен быть и слабее, но он, кажется, совсем не испытывает трудностей, когда воздух становится разреженнее и холоднее. Я не собираюсь жаловаться, но жмусь к огромному теплому телу Грибка как можно ближе, а мул, кажется, получает удовольствие, толкая меня, чтобы сбить равновесие, – развлечение на сегодня.

Меч, кажется, никогда не теряет равновесия.

Более того, он не просто поднимается выше по вершине хребта Хиирек, он, кажется, точно знает, куда идет.

Мой лоб хмурится, когда я смотрю на него сквозь ледяное облако собственного дыхания.

Если бы я ему действительно, полностью доверяла, я была бы в восторге, что рядом со мной такой уверенный в себе человек.

Проблема в том, что я ему не доверяю.

Он мне тоже ни за что не доверяет. Более того, он ясно дал понять, что презирает меня и остальных Сестер Солы. Он дал это понять, убив их десятками.

Справедливо.

Не могу же я держать это против него. Если бы я была храбрее или у меня было бы желание умереть, я могла бы сделать то же самое.

Я загибаю пальцы. Этот самец, этот рыцарь смерти, он знает, куда идет, он не человек, и он меня ненавидит. Мои пальцы обмякают, и я для верности глажу Грибка. Но он поклялся мне… я морщусь. И я поклялась ему.

Что могло пойти не так?

Мои щеки надуваются, когда я делаю вдох и задерживаю его, пытаясь согреть, чтобы не посылать вспышки боли в легкие.

– Какой план? – спрашиваю я, наполовину уверенная, что он не ответит, потому что он, кажется, ненавидит разговаривать. Или, может, ненавидит только меня.

Я пожимаю плечами Грибку.

– Неважно, нравлюсь я ему или нет, главное, чтобы он помог мне найти лекарство от этого дурацкого проклятия.

Я говорю это достаточно тихо, так что вздрагиваю, когда Меч отвечает.

– Скажи мне кое-что, Серебряный Язык.

– Валяй, – отвечаю я равнодушно.

– Каков был вкус напитка из чаши?

Его голос такой низкий, такой мелодичный и приятный, что ответить кажется самой естественной вещью в мире.

– Он хотел, чтобы я выпила его, – медленно говорю я, воспоминание тягучее и странное. – Он пах… весной. Свежими цветами и тающим льдом. На вкус он был как… жизнь. – Мой нос морщится, и я качаю головой, затем щурюсь на его спину.

Только… это не его спина. В какой-то момент он остановился, развернулся ко мне лицом, наблюдая, как я отвечаю.

– На вкус он был как жизнь, но оказался смертью, – заканчиваю я с деланной бодростью. – Как умно. Забавный трюк.

Время замедляется, одинокая снежинка падает с иголок надо мной в замедленной съемке, когда наши взгляды встречаются. В его глазах странное выражение, словно он видит меня, действительно видит впервые, и не совсем понимает, что со мной делать.

– У меня та же реакция, когда я смотрюсь в зеркало, – говорю я ему, и момент разбивается, время возвращается в нормальное русло.

Он мычит. Снег снова устремляется вниз, в своей вечной миссии достичь лесной подстилки и превратиться в воду и лед.

Мне хочется спросить его, почему.

Почему из всего, что он мог спросить, он спрашивает именно об этом? Если он такой ужасный воин, темный рыцарь смерти, почему его волнует, каков на вкус смерть?

Он сам ее на вкус знает.

Мы продолжаем идти. Я продолжаю жевать копченое мясо и пытаюсь отдышаться в разреженном воздухе. Снег хрустит под ногами, я иногда напеваю, мечтая о камине, тепле и горячем напитке.

Проходят минуты. Часы.

– Здесь, – наконец говорит он.

Я останавливаюсь, прислоняясь спиной к Грибку, мысленно благодаря Лару за плащ, который теперь полностью отвечает за то, что я не превратилась в ледышку.

Что-то ломится сквозь деревья, слишком близко для комфорта. Я замираю, Грибок вскидывает голову, танцуя на снегу. Повод падает на землю, и в следующее мгновение мои кинжалы уже в руках.

Меч стоит на месте, его стойка широкая и расслабленная, но острая настороженность в глазах пугает меня больше прежнего.

Если он оценил, что то, что там прячется, – потенциальная проблема, значит, мне это точно не понравится.

Мое внимание резко дергается влево, привлеченное движением между деревьями.

– Держи мула, – приказывает Меч.

Я сжимаю пальцы на недоуздке. Грибок пытается встать на дыбы, издавая панический крик.

– Наверное, птицы… – Я почти сразу замолкаю. Это не птицы, совсем нет.