Текст книги "О мече и серебре (ЛП)"

Автор книги: Дженьюари Белл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

КИРИ

Возмущаться и не иметь возможности это полностью показать – пожалуй, самая бесячая из всех ситуаций. Взрывы продолжают звучать, хотя теперь они редкие, а значит, время на исходе. Я поджимаю губы, крадясь как можно быстрее по темным коридорам тюрьмы Коттлсайд.

Можно подумать, Меч будет рад, что его спасли, но неееет, конечно же, нет. Он ведет себя так, будто выход из тюрьмы – сплошное неудобство.

Я пытаюсь двигаться тихо, учитывая, что масштабное отвлечение, которое я устроила, заложив украденную взрывчатку в тюремные продуктовые тележки, явно сходит на нет. Добавьте к этому, что Меч производит достаточно шума, чтобы соперничать с шагами мула Грибка, и это гиблое дело.

Я сверлю его взглядом через плечо, но он делает вид, что не замечает.

– Ты можешь быть хоть немного тише? – наконец шепчу я ему.

– Могу, – гулко отвечает он.

– Должен знать, что я только что закатила глаза так сильно, что удивляюсь, как ты не слышишь, как они стучат. Удивляюсь, как от моего закатывания глаз на наши головы не обрушилась вся стража Коттлсайда. Вот как сильно я их закатила.

Он хмыкает. Ни смешка, ни остроумного ответа. Ничего. Просто хмыкает.

Я стискиваю зубы и продолжаю пробираться вперед. Ну конечно, спасти меня мог только этот мужчина. Этот громила, чья неземная красота полностью потрачена впустую на его несуществующую личность. У моих поношенных кожаных штанов и то больше характера.

Теперь я вынуждена путешествовать с ним богиня-знает-сколько времени, вынуждена доверять ему, что он найдет это лекарство для меня, когда он не может даже вежливо хмыкнуть в ответ на шутку… это будет пытка.

По крайней мере, на него приятно смотреть. Хотя это не имеет значения.

– Там, – говорю я тихим голосом, указывая на щель в полу. – Это лучший путь наружу.

Я не утруждаю себя говорить ему, что это⁠…

– Единственный путь? – спрашивает он сухим голосом.

Слышатся шаги, и мы оба замираем. Он обнажает меч, и что-то в нем.… меняется. Исчез неохотный сбегающий заключенный, и на его месте – воин.

Я сглатываю.

Появляется стражник, бегущий по коридору, и сначала я думаю, что он вообще нас не заметил. Я стою не шевелясь, позволяя теням укрыть меня. Он пробегает мимо нас, скользя взглядом, словно нас там и нет.

Я не смею дышать.

Стражник оглядывается.

Его глаза расширяются, и мы оба делаем шаг к нему, я со своим кинжалом и Меч со своим… ну, мечом. Тьфу.

Прежде чем кто-то из нас успевает помешать крику, который, без сомнения, последует, происходит немыслимое.

Стражник застывает, словно марионетка, которую дернули за невидимые нити. Дым, черный и тягучий, вьется из уголков его глаз – жуткая пародия на слезы.

Мгновение он сочится, стекая по щекам, в ноздри и открытый рот. Ни звука не вырывается из него, только невыразимый блеск ужаса в глазах от явной неспособности пошевелиться.

Он оседает на пол, и тот же зловещий дым спиралью поднимается от его тела, пока не рассеивается полностью.

– Что это за хрень была? – шепчу я. В животе все узлом завязалось. – Это ты сделал?

– Не ты? – спрашивает он, толкая тело ногой.

– Нет. Что это было?

– Знак, – отрывисто говорит мой спутник.

– Мне не нравится, как это звучит. – Мой голос звучит глухо.

– И правильно. – Он пронзает меня взглядом, выражение его лица, как всегда, нечитаемо. – Боги заинтересовались нашим заданием.

– Тогда нам лучше не упускать возможность, – хрипло говорю я. Убрав кинжал в ножны, я опускаюсь на руки и колени, наполовину ожидая, что он отпустит какую-нибудь сальную шутку, когда я нажимаю на люк, который тюремный архитектор спрятал здесь… на случай, если сам когда-нибудь окажется не по ту сторону закона.

Я нажимаю на камни как надо, используя всю свою силу.

– Слишком тяжело для тебя? – В его голосе слышится насмешка. Ну и козел.

Мгновение спустя защелка поддается, и люк со скрипом приподнимается. Я тяну его до конца, по крайней мере, мне так кажется, пока не понимаю, что Меч держит каменную дверь у меня над головой, будто она вообще ничего не весит. В этот миг мы почти соприкасаемся, наши руки рядом, и его дыхание касается моей щеки.

На долю секунды я зависаю, глядя на него, сбитая с толку.

– После тебя, – говорит он своим хриплым голосом.

Я прищуриваюсь. Я ему не доверяю, но мысль, что он закроет люк за мной, нравится мне еще меньше. Возможность попасться здесь, в тюрьме Коттлсайд, после того как помогла ему сбежать… было бы не очень.

Не теряя больше времени, я проскальзываю в непроглядно-черный туннель, который должен вывести нас к свободе.

Я оглядываюсь, просто чтобы убедиться, что мой призовой Меч следует за мной.

Вместо этого мой взгляд падает на поверженного стражника, его открытые глаза так же темны, как туннель, в который я собираюсь лезть.

Я не знаю, что это должен быть за знак от богов, но добрым он не кажется.

Глава 4

МЕЧ

Женщина молчит, пока мы пробираемся по туннелям под Коттлсайдом.

Слава херу.

У меня нет ни малейшего желания вести светские беседы с кем-то из последователей Солы, уж точно не с этим Серебряным Языком.

Запах нечистот становится сильнее, а воздух теплее с каждым шагом – значит, туннель из тюрьмы скоро выведет нас в канализационную систему под Коттлсайдом, этим так называемым городом порядка. Как бы последователи Лойяда ни думали иначе, их дерьмо воняет так же мерзко, как и у всех остальных.

– Хорошо, что мороз, – говорит женщина как ни в чем не бывало. – Летом было бы куда хуже.

Она останавливается, и мне приходится податься назад, чтобы не врезаться в нее.

– Вот, – тихо говорит она. – От самого худшего.

Она протягивает черную полоску ткани, и я внимательно вглядываюсь в ее лицо, различая тонкие черты в темноте.

Недоверие прокатывается по мне – обычная первая реакция на присягнувшую Соле, но она просто вздыхает и завязывает ткань на носу.

– Пропитано пыльцой катсвита. Должно приглушить запах. – Она достает вторую полоску из мешочка на поясе, и я соблаговоляю взять ее.

Завязываю ткань на собственном носу – пальцы у меня далеко не такие ловкие, как у нее, – и когда вдыхаю, то делаю это с облегчением. Самый сильный запах исчез, сменившись цветочно-медовым ароматом цветов катсвита.

– Пожалуйста, – беззаботно бросает она, изображая саркастический поклон.

Я не отвечаю, потому что знаю: именно этого она и добивается. Может, я и просидел последнее десятилетие в тюрьме Коттлсайд… но я знаю ее тип.

Я жду, пока она двинется дальше, или начнет поносить меня, или… Хракан, но то, что она делает вместо этого, удивляет меня.

Она ухмыляется.

Широко.

Настоящая улыбка приподнимает уголки ее рта, демонстрируя ее белые ровные зубы, и тут до меня в полную силу доходит, как же потрясающе красиво это маленькое создание.

– Знаешь, все рано или поздно ко мне проникаются, – ровно сообщает она. – Рано или поздно я тебя раскуплю.

Я моргаю, выпуская щупальце собственной магии смерти, проверяя, не опутывает ли она меня своей силой.

В туннеле только моя магия.

– Не раскупишь, – говорю я ей. Лучше пресечь на корню. Ни одному из нас дружелюбие не на руку.

– Раскуплю, – сладко говорит она, улыбаясь еще шире, ткань на носу морщится. – А я люблю вызовы.

С этими словами она уплывает вперед, ее изумрудно-зеленый плащ вьется вокруг ног. Они ступают изящно, почти бесшумно по полу, который начал сменяться с утоптанной земли на камень.

Я встряхиваюсь мысленно.

Она воровка. Конечно, она двигается тихо, изящно.

Мне стоило бы не замечать о ней ничего – ни ее танцорских движений, ни улыбки, ни зеленых глаз с золотыми крапинками.

Ткань на носу сбивается, когда я хмурюсь.

Заставляя ноги двигаться, я ускоряю шаг, напряженно думая о собственных планах. Женщина проклята, явно достаточно отчаянна, чтобы устроить мой побег и поклясться помочь.

Если бы она не была присягнувшей моему злейшему врагу, я бы даже почти посочувствовал. Почти.

Вместо этого я стискиваю зубы, рука ложится на меч, пристегнутый к поясу. Не мой меч.

Босые ноги шлепают по склизкому каменному полу, так что холодными иглами покалывает ступни.

Я предпочту быть вне тюрьмы, чем внутри, и даже несмотря на то, что рыжеволосая женщина нужна мне для моих собственных планов – планов, которые, похоже, одобряют боги, если мертвый стражник о чем-то говорит – я не могу избавиться от чувства, что упускаю что-то важное.

Что-то важное в ней.

Мои глаза сужаются, фокусируясь на ее стройной фигуре, прокладывающей быстрый путь через подземную канализацию. Мы поворачиваем налево, затем направо, спускаясь ниже по системе, и появляется ледяная река нечистот, движущаяся с черепашьей скоростью.

Вопреки себе, благодарность поднимается во мне за нечто столь простое, как ее подготовленность. Я подавляю ее, мысленно проклиная себя.

Глупость. Должно быть, я истосковался по крупице доброты после моего десятилетия в Коттлсайде.

Каждый ужасный миг в этих стенах был заслужен для подготовки этого момента.

Великая игра началась вновь.

Я прижимаю к себе горечь и злость, как плащ, ледяное пламя, которое будет питать меня, пока я не закончу с женщиной, что упорно пробирается через стоки и ведет меня к свободе.

Глава 5

КИРИ

Свежий воздух обдувает мое лицо, безжалостным ледяным порывом вырывая волосы из косы. Лето в Северной Хеске холодное, но оказаться в Коттлсайде на пороге зимы?

Морозно – это слабо сказано.

– Свежо, – говорю я, когда Меч заканчивает выбираться из туннеля позади меня. Я смотрю на его босые ноги, грязные от нечистот и земли из стоков.

Его молчание давит, но он закрывает глаза, вскинув подбородок. Ветер, кажется, усиливается под его взглядом, развевая пепельно-белые волосы прядями вокруг лица. Лицо тоже до абсурда мужественное: челюсть такая сильная, скулы такие острые, что я почти думаю – о них можно порезаться.

В нем есть что-то одновременно юное и древнее, захватывающее дух противопоставление. Я поплотнее запахиваю плащ, благодарная за его тепло.

Спящий Коттлсайд раскинулся внизу и позади нас, и я дрожу, глядя на темные, бурные воды Северного моря за ним, белые гребни волн видны, только когда их ловит луч маячного фонаря. В самом городе кое-где горят окна, светятся крошечными маячками под затянутым тучами ночным небом. Чуть севернее от тюремных стен все еще вьется дымок, и мои губы подергиваются в усмешке при мысли о том, какой абсолютный хаос я устроила.

Не сомневаюсь, там никто не спит.

Ха.

Кожа покрывается мурашками, и мое внимание резко переключается на заключенного, которого я освободила из этих стен.

Он наблюдает за мной с непроницаемым выражением лица. Я достаточно знаю о людях, чтобы видеть: он доверяет мне не больше, чем я могла бы его кинуть.

А поскольку я никак не могу его кинуть, мне, вероятно, стоит опасаться кинжала в спину.

– Рада, что заставила и тебя поклясться, – ворчу я.

На это он тоже не отвечает.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты отличный собеседник? – Я щурюсь на него.

– Нет, – говорит он, темные брови слегка приподнимаются.

– Потрясающе. – Я жду, надеясь, что он хотя бы клюнет на провокацию.

Он не клюет.

Тьфу.

– Мои припасы далеко наверху. – Я тыкаю большим пальцем себе за спину, на лилово-синее пятно на горизонте. – Горы Хиирек. Думаю, нам нужно убраться как можно дальше от Коттлсайда как можно быстрее, на случай, если стражам взбредет в голову, что их богу порядка ты нужен обратно в камере.

Я замолкаю, ожидая реакции, но он смотрит сквозь меня на Горы Хиирек, врезающиеся в ночное небо.

– Ночь должна помочь спрятаться, – продолжаю я, но Меч уже двинулся, его длинные ноги быстро сокращают расстояние в направлении, которое я указала.

– Ясно. – Бесполезно разговаривать.

Местность неровная, камни вмерзли в грязь, и меня бесит, как быстро Меч пробирается по ней.

– Не знаю, чего я ожидала, – бормочу я себе под нос, поглядывая одним глазом на неровную землю, а другим – на широкую спину Меча. – Благодарности? Признательности? О, Кири, спасибо тебе огромное, что спасла меня, – говорю я себе, грубо подражая его урчащему басу. – Я у тебя в долгу. Вместе мы найдем лекарство.

Осторожно перешагиваю через гнилое бревно, на котором чуть не поскользнулась ранее, спускаясь с горы.

– Я с тобой, Кири, поклялся помогать, и это меньшее, что я могу сделать за то, что ты вытащила меня из Коттлсайда.

Я продолжаю непрерывно бормотать, в основном потому что ненавижу молчать, когда не обязательно, а во-вторых, судя по тому, как его топот становится экспоненциально более раздраженным, я понимаю, что действую ему на нервы.

Я ухмыляюсь.

– Это было действительно любезно с твоей стороны – вытащить меня, – продолжаю я его голосом. – О, даже не упоминай, – отвечаю я сама себе. – Совсем не большое дело. Думаю, мы станем лучшими друзьями.

Он останавливается, его плечи вздымаются.

– Ты когда-нибудь заткнешься? – Он резко разворачивается ко мне, что-то темное движется в этих голубых глазах. Сила исходит от него волной, и я скрежещу зубами, скорее раздраженная, чем напуганная. Ну, и то и другое, на самом деле, но я не собираюсь позволять ему это узнать.

А когда я раздражена, я раздражаю всех. Это никак не связано с тем, что я Серебряный язык, но это такая же неотъемлемая часть меня.

– Теперь я не заткнусь. – Я вскидываю брови в вызове. – Никогда.

– Ты хочешь, чтобы я заставил тебя закрыть этот рот? – спрашивает он, приближаясь.

– Хотел бы ты мочь, – говорю я, мои слова превращаются в облачка пара передо мной.

Видимый гнев – холодная вспышка в его взгляде, и сухожилия выступают на его шее, пока он разглядывает меня. – Ты бы использовала свои… дары, чтобы остановить меня.

Нет сомнений в моем сознании, что именно он думает о моих «дарах».

Я улыбаюсь ему, и это не та хорошенькая улыбка, которую я приберегаю, когда мне нужно добиться своего. Это гребаный вызов.

– Ты поклялся мне. – Его голос едва слышен, но я чувствую воздействие этих слов в своих костях.

– Ты поклялась мне. – Я вскидываю подбородок, бросая ему вызов подойти ближе. Посмотреть, кто же выиграет в этой маленькой схватке воль.

– Не стоило. – Он не подходит ближе, просто смотрит, вся эта сила все еще исходит от него.

– Хорошо, что ты меня не пугаешь, – вру я, для верности хлопая ресницами, почти уверенная, что это разозлит его еще сильнее, но не в силах удержаться от того, чтобы подтолкнуть его еще чуть-чуть.

Когда я росла в храме Солы, Селия – единственная сносная последовательница, которая заботилась о нас, сиротах, – часто говорила мне, что вести себя как дикий котенок может помочь отточить когти, но это не убережет от того, чтобы любопытство тебя не сгубило.

Довольно точно.

– Тогда ты, должно быть, дура, раз меня не боишься. – Холодное презрение пылает в его взгляде, и я сдерживаю дрожь из чистого упрямства. – Ты знаешь, за что я там сидел? Почему они заперли меня в этой тюрьме? Почему я это заслужил?

Знаю, конечно знаю, но прежде чем я успеваю что-то сказать, он отвечает за меня.

– Я убийца. Я убил десятки и десятки твоих собратьев-последователей, прежде чем они смогли меня запереть. Потому что я хотел смотреть, как они умирают. Медленно. С муками. Так, как они, блядь, заслужили, и чтобы никто не мог им помочь. – Его голос срывается на последнем слове, и прежде чем я успеваю придумать подходяще-дерзкий ответ, он снова разворачивается и ломится вверх по склону, босиком, в своих тонких тюремных штанах и рваной рубахе.

– Прелестно, – выдавливаю я.

Что-то холодное и мокрое падает мне на нос, и я щурюсь на затянутое облаками ночное небо, но в награду получаю лишь новую порцию снега на скулы и лоб.

Снег – это хорошо. Снег значит, им будет сложнее отследить нас в Горах Хиирек. Снег также значит, что нас ждет очень холодная ночь.

Расправив плечи, я следую за Мечом, оценивая его.

Его плечи вдвое шире моих, и хотя он худощав, почти тощ, вероятно, из-за десятилетия в цепях, нет сомнений, что его телосложение говорит о годах обращения с тяжелым оружием, годах войны и разрушений.

Ему понадобится много еды, чтобы вернуться в настоящую боевую форму, гораздо больше, чем мне.

– Ты хоть знаешь, куда идешь? – выкрикиваю я ему, словно он только что не угрожал заткнуть меня навечно. С чего бы доставлять ему такое удовольствие? – Или предпочитаешь бесцельно бродить по лесу, пока начинается снегопад?

– Ты оставила след, по которому слепая собака найдет дорогу.

– Учитывая, что большинство собак пользуются нюхом больше, чем глазами, сочту это за комплимент.

– Это не был комплимент, – бормочет он.

– Спасибо за разъяснение, – щебечу я ему. – А то я совсем не поняла. Ты был так чертовски многозначителен.

Он замирает на мгновение, глядя в небо.

Снег падает вокруг нас густыми полосами, хлопья крупные и тяжелые, уже заглушая обычные ночные звуки леса, карабкающегося по склону Гор Хиирек.

– Надо бы оставить тебя здесь, последовательница Солы, и дать тебе умереть медленной, мучительной смертью от проклятия, которого ты, без сомнения, заслуживаешь.

– Ты не оставишь меня, последователь Хракана. – Слова слетают с моего рта, пропитанные ядовитой силой моего Серебряного Языка. Я должна бы пожалеть, что использую свои так называемые дары нечаянно, но нет. Ни капли, не когда он ведет себя как мудак без причины после того, как я ему помогла, и не когда на кону моя жизнь.

– Ты поклялся мне. – Я почти заставляю его поклясться, что он будет смеяться над моими шутками, тоже, просто чтобы быть стервой, но думаю, это, вероятно, тоже действовало бы мне на нервы.

К тому же, я люблю заслуживать свой смех. По большей части.

– Скажи мне спасибо за то, что спасла тебя, – говорю я, мой голос густой от моей силы, язык немеет от ее количества, которое я выкачиваю из себя.

Холодный пот выступает на лбу и пояснице – признак того, что я толкаю свой дар дальше, чем следует.

Мужчина, стоящий передо мной, вздрагивает, и на секунду я думаю, что дожала его. Я сделала это.

– Я не буду благодарить тебя за то, что мог бы сделать сам, последовательница Солы.

Я морщусь от последних слов: последовательница Солы. Безымянная, никчемная даже, без богини, которая подобрала меня с улицы ребенком и вырастила в своих храмах.

Не то чтобы у меня был выбор.

Никогда не было выбора, не с Солой.

– Тогда почему ты сам этого не сделал?

– Потому что не хотел, – рычит он.

Я толкаю свою силу дальше, зная, что это меня вымотает, но мне слишком хреново, чтобы волноваться.

– Почему не хотел?

Магия нашей связи – клятв, которые мы дали друг другу, – натягивается до предела, когда я вливаю в нее свой так называемый дар. Это не похоже ни на что, что я чувствовала раньше, жутко и густо от силы, почти осязаемо там, где тянет в животе.

Меч слегка пошатывается.

Значит, на него это тоже действует. Он тоже это чувствует.

Мои глаза широко распахиваются от магии, текущей между нами.

Он наконец снова поворачивается, глядя на меня с новым светом в глазах, светом, который страшнее всего, что он до сих пор мне говорил.

– Как именно ты получила свое проклятие? – В каждом слоге странная тяжесть, которая, кажется, заставляет снег дуть в сторону.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пожимая плечами.

– Не важно. А вот замерзнуть насмерть до того, как его снять, было бы проблемой. Предлагаю добраться до моих припасов и разбить лагерь, пока буран не усилился.

Я не добавляю, что он, кажется, усиливается только сейчас, после того как вспыхнула связь между нами.

Связь, которую создала я, потому что не была уверена, что он не перережет мне глотку, пока я сплю.

Мои пальцы машинально тянутся к шее. Его взгляд следует за жестом, в глазах мелькает что-то похожее на печаль, прежде чем лицо закрывается. Он кивает один раз, затем продолжает молча подниматься по склону горы.

На данный момент тишина меня устраивает.

Мне больше не хочется разговаривать.

Глава 6

МЕЧ

Я не удивлен, что она уже использовала на мне дар своей богини. Я удивлен силе клятвы, которую мы дали друг другу, – ее присутствие щекочет между лопаток, будто она привязана у меня там. Я чувствую, где она позади меня, благодаря этой клятве.

Клятва, которая затянула эту связь между нами туго, проясняя и запутывая все.

На меня это не должно так влиять.

След из сломанных веток и раздавленной растительности, который женщина небрежно оставила за собой, наконец заканчивается, и я оглядываюсь с неохотным восхищением.

Густые горные заросли расступаются, открывая поляну, идеально подходящую для лагеря. Она достаточно высоко на склоне, и я сомневаюсь, что у нас скоро появятся гости, особенно с учетом усиливающегося зимнего бурана.

Здесь ветер тише, ветви над нами скрипят, когда деревья попадают в его ледяные объятия.

Женщина не удостаивает меня взглядом, направляясь к груде камней на другой стороне поляны, которую она быстро разбирает, извлекая несколько толстых кожаных и покрытых воском сумок.

Она может быть воровкой и лгуньей, но, по крайней мере, она умна и предусмотрительна.

Конечно, та, у которой это… особенное проклятие, настолько же невыносима, насколько это вообще возможно.

Тяжело вздыхая, я поджимаю губы и заставляю себя помочь ей сдвинуть несколько самых больших камней.

Ее зеленый плащ соскальзывает с головы, красные волосы ярки, как пламя, даже в темноте. Я сглатываю.

– Я бы не убил тебя. – Я морщусь от собственных неожиданных слов. Лучше бы молчать в ее присутствии.

– Не верю, – говорит она, как само собой разумеющееся.

Она достает еще одну сумку из-под камней, затем вытаскивает потертый кусок вощеной парусины.

– Особенно когда узнаешь, что у меня только одна такая, и мы будем делить ее, если ты не хочешь умереть от холода. – Ее зеленый взгляд опускается на мои ноги. – Мне не пришло в голову принести тебе обувь.

Я хмыкаю, забирая вощеную ткань и тяжелые колья, которые она достает.

– Я сам о себе позабочусь.

Она изучающе смотрит на меня, затем пожимает плечами, решая не задавать больше вопросов.

Не стоило угрожать ей, чтобы заткнулась, но я знаю лучше других: прошлого не воротишь, и я не могу взять свои слова назад.

Так даже лучше – пусть она меня не любит и не доверяет.

Так и надо.

– Если поставишь палатку, я разведу огонь и приготовлю еду. Если только ты не любишь готовить.

– Меня устраивает, – говорю я, направляясь к месту, где явно уже ставили палатку раньше, – ряд вмятин на относительно ровной земле.

Выбившиеся пряди ярких волос хлещут по ее лицу, когда она наблюдает за мной сквозь суженные глаза. Кончик носа покраснел от холода, на щеках румянец, оттеняющий весенне-зеленые глаза и пухлые губы.

– Я могла бы заставить тебя назвать свое имя, – наконец говорит она, вытаскивая завернутые в ткань поленья из укрытой камнями кучи.

– Знаю, – отвечаю я. Если бы она хотела, она бы уже попыталась. Я бы не сказал ей. Как бы ни было трудно сопротивляться ее принуждению, и тот факт, что мы теперь неразрывно связаны способами, о которых она даже не подозревает, делает ее дары еще труднее отбросить, я не могу отдать эту часть себя.

Не тогда, когда так много зависит от нашей переплетенной судьбы.

Я отмахиваюсь от этого, впрочем, качая головой, чувствуя отвращение к себе, и сосредотачиваюсь на том, чтобы вбить толстые деревянные колья в мягкую лесную почву.

Как долго она разбивала лагерь здесь, ожидая подходящего момента для удара по Коттлсайду? Ожидая, чтобы вытащить меня, спасти свою собственную шкуру?

– Я Кири.

Я оглядываюсь через плечо на нее, но она не обращает на меня особого внимания, укладывая поленья со знанием дела.

– Я догадался.

– Я знала, что ты меня слышишь. – Быстрая улыбка озаряет ее лицо и тут же гаснет. – Кири Илинус, присягнувшая богине, ну, ты знаешь ее имя. Я была подкидышем.

Подкидышем. Я растягиваю один лист парусины на земле, затем натягиваю другой вощеный лист поверх колышков.

– Мне жаль это слышать, – наконец говорю я. Мне и правда жаль. Последователи Солы известны тем, что… создают подкидышей. Убивают их родителей, чтобы самые лучшие, самые яркие и наиболее пригодные для служения богине попадали к ним в руки, называя это судьбой.

Поистине мерзкая практика, а значит, совершенно в духе Солы.

Мне хочется спросить, сколько ей было лет, когда ее опекуны убили ее родителей, но я не спрашиваю.

Это не важно.

– А теперь твоя очередь назвать свое имя, по собственной воле. – В ее голосе певучие нотки. Уговоры.

Я мычу, игнорируя приглашение. Нет нужды узнавать ее лучше. Более того, в конце концов это только усложнит жизнь нам обоим.

Лучше держать дистанцию как можно больше.

Палатка стоит передо мной готовая, и мое раздражение растет. Держаться от нее на расстоянии будет физически невозможно.

Это часть ее плана? Чтобы выбить меня из равновесия? Мое хмурое лицо становится еще мрачнее, и я заставляю себя проверить устойчивость конструкции, несмотря на свои опасения.

Снег медленно падает сквозь просветы в пихтах, начиная укрывать мир белым и потусторонним безмолвием. Мои ноги онемели от холода, и спать где-либо, кроме как рядом с ней в палатке, не вариант. Я привык к холоду, привык к неудобствам благодаря своему пребыванию в Коттлсайде, но я не настолько глуп, чтобы испытывать свою выносливость сном на улице.

– Скоро будет готово, – объявляет Кири, вытирая руки о штаны. – Зайца убила сегодня утром, а морковь с картошкой приберегла.

Я заглядываю в огонь и слегка удивлен, обнаружив котелок с похлебкой, уютно устроившийся в пламени.

– Теперь, когда морковь в безопасности… – она замолкает, затем закрывает один глаз, вглядываясь в чащу толстоствольных деревьев. – Грибок, ко мне, Грибок, ко мне, – зовет она, ее голос – идеальное сопрано.

Я закатываю глаза и сажусь у костра, грея ноги. Женщина, должно быть, сошла с ума. Как бы ни были сильны ее способности Серебряного языка, ни одна последовательница Солы не может напеть гриб в суповой котелок.

Если она не в своем уме, это значительно облегчит мою задачу. Как и ненависть к ней.

Я довольствуюсь этой мыслью, растирая покалывающие ступни, боль от холода и тепла пронзает меня.

Мне нужна одежда, мне нужно вымыться, и мне нужна еда, чтобы восстановить силы, чтобы я смог осуществить свой собственный план касательно Кири. Дискомфорт заставляет меня поежиться, но не от боли в ледяных ногах.

От осознания того, какую роль она сыграет в маленьком театре богов, в который она ввязалась со своим… проклятием смерти.

Я сделаю, как всегда, однако – то, что должен.

Что-то крупное ломится сквозь подлесок, и через полсекунды я снова на ногах, готовый к бою.

– А вот и мой Грибок, – говорит Кири певучим голосом, и я моргаю в неверии.

Серо-коричневый конь… нет, не конь, мул, появляется из зарослей, отряхивая снег со шкуры. Длинные уши настораживаются в мою сторону, его карий влажный взгляд доверчив и кроток.

– Грибок, – повторяю я, осознавая. Она звала мула. – Зачем ты оставляешь добычу бродить по этому лесу одну?

– Я не могла оставить его в городе. Я же спасала рыцаря смерти, забыл? – Она жестикулирует над головой. – Примерно такого роста, негостеприимного, чья красота тратится на дерьмовый характер? – Она сияет мне улыбкой. – Может, знаешь такого?

Я не доставляю ей удовольствия реагировать на ее замечание.

Она назвала меня красивым.

Земля подо мной кажется холоднее, когда я сажусь обратно, пытаясь стряхнуть неожиданный комплимент, завернутый в оскорбления. Настоящий комплимент, какой бы двусмысленный он ни был, от избранницы богини лжецов.

Бывают ли чудеса?

Женщина – Кири, мысленно поправляю я себя – непредсказуема. Мне стоит постоянно держать это в голове, несмотря на любые трюки, которые у нее в рукаве. Несмотря на то, какой отличной от последователей Солы она притворяется, единственная причина, по которой Кири вытащила меня из Коттлсайда, – спасти свою собственную шкуру.

Это единственная правда, которая имеет значение, и что бы ни случилось, именно этого факта я должен придерживаться. Я моргаю, тяжело сглатывая, и смотрю в пламя.

Кири привязывает мула к ближайшему дереву, набрасывает на него одеяло и возится с ним, воркуя над его копытами, проверяя, нет ли травм, и даже скармливает мулу длинную оранжевую морковку.

Еще одно воспоминание нападает на меня, костяшки пальцев белеют, когда руки сжимаются в кулаки. Воспоминание, которое не потускнело – ни за десятки человеческих жизней, ни за десятилетия служения Хракану. Жестокий, пронзительный смех, нестройный на фоне криков, треск дерева и запах горелой плоти и жирного дыма. Горло сжимается, пульс колотится, и я зажмуриваюсь, заслоняясь от огня передо мной.

Это ничуть не притупляет воспоминания об огне в моем сознании.

– Нам нужно найти тебе одежду, – голос Кири прорывается сквозь шум прошлого, ясный как колокол. – Оружие и, конечно, сапоги. Не понимаю, почему я не подумала об этом, – размышляет она. – Наверное, слишком торопилась.

Я открываю глаза, раздраженный благодарностью, которую чувствую к ней за то, что прервала мои мысли, ее вздорность прорывается сквозь воспоминания о той ночи, ночи, которая изменила все.

– Твои собратья известны тем, что думают только о своей шкуре, – наконец говорю я.

– Не сдерживайся, – ярко говорит она, приседая перед огнем, растопыривая пальцы. – Не хотелось бы ошибаться насчет того, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. Это была бы трагедия.

Мое раздражение трансформируется во что-то жестокое и ядовитое, укореняясь глубоко во мне, находя слишком готовые якоря в самих моих костях.

– Трагедия в том, что твоя богиня сделала с Хеской. Что она сделала с тобой и со всеми подкидышами, чьи семьи были убиты, и что она сделала с… – Я заставляю себя закрыть рот, останавливая поток слов.

Но рану это не останавливает.

Ничто никогда не остановит.

– На этой восхитительной ноте, – говорит Кири, ее зеленые глаза сверкают, пухлые губы – тонкая розовая полоска на лице. – Еда готова. Если, конечно, ты закончил свою тираду? – Вопрос сладок и легок, но я слышу в нем укор, твердый край.

Она ставит дымящийся котелок на заснеженную землю, доставая пару ложек. Я вскидываю бровь, затем решаю, что спрашивать, где она их взяла, не стоит усилий на разговор. Без сомнения, они из одной из сумок, что она вытащила из своего тайника в камнях.

Без сомнения, все это украдено у какой-нибудь бедной семьи, которая едва могла себе это позволить.

Я все равно заставляю себя есть.

Первая ложка обжигающе горячая, обжигает кончик языка, но мне все равно. Это лучшее, что я ел за многие годы. Еда в Коттлсайде была… достаточной, чтобы не умереть.

Я почти доедаю густую кроличью похлебку, когда понимаю, что она почти не ест, позволяя мне съесть большую часть.

Стыд наполняет меня, и я роняю ложку в котелок.

Я съел почти всю ее еду.

Взгляд, брошенный на нее, напоминает мне, кто она. И кем она будет для меня. Стыд сгорает дотла, легко сменяясь яростью.