Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Не за что. Это не помешает нашей дружбе. – И немного помедлив, я спрашиваю: – Но в чем все-таки причина, неужели в моей стрижке?

* * *

Он не рассказал ей. Я думал, что, рассказав мне, он скажет и ей. Это произошло чуть меньше года назад. И теперь мне придется решать, стоит ли рассказывать ей всю правду о Блейке.

Если бы он хотел, чтобы она узнала, то сам бы все рассказал.

Но если бы он хотел сохранить все в секрете, то не стал бы делиться со мной.

Возможно, он хотел дождаться подходящего момента, чтобы все ей рассказать. И в конце концов признался бы во всем.

Но этот момент уже никогда не наступит.

Он никогда не говорил мне, что хочет все ей рассказать.

Но и не говорил, что не хочет рассказывать.

Ничто не станет омрачать ее воспоминаний о нем, если она ничего не узнает.

Ее воспоминания о нем будут неполными, если не рассказать ей.

Ей будет больно, когда она поймет, что я все узнал раньше ее.

Она пригласила тебя сюда, потому что ты знаешь о Блейке то, чего она не знала.

Не стоит этого делать.

Стоит это сделать.

Нана Бетси садится в машину, и я следую за ней.

– Хорошо, теперь мы…

– Я должен вам кое-что сказать. – Плохая идея.

– Хорошо. Слушаю.

Я начинаю говорить и запинаюсь.

– Блейк… не нашел подходящей девушки, потому что он…не хотел.

– И это правда. Похоже, свидания не входили в его планы.

Я пристально смотрю ей в глаза, прежде чем она успевает завести машину.

– Я не это имел в виду.

Несколько секунд выражение ее лица остается прежним. А затем до нее медленно доходит смысл моих слов. Она качает головой с таким видом, словно пытается отогнать от себя внезапно накатившую сонливость.

– Он не был…

Сердце в груди сочится чем-то холодным и вязким, словно белки разбитых яиц, растекающиеся по полкам в холодильнике. Теперь я уже не знаю, правильно ли поступил.

Она оставляет ключ в замке зажигания и застывает на сиденье, словно парализованная. Тишина, висящая между нами, становится еще более удушливой, чем духота в салоне машины. Наконец она наклоняется и поворачивает ключ, и сразу же в лицо веет блаженным прохладным воздухом от кондиционера. А она снова откидывается на спинку сиденья, и мы стоим на месте.

– Я и понятия не имела, – сказала она. – Мы долгие годы жили вместе, но мне и в голову такое не приходило.

– Мне тоже, пока он сам все не рассказал.

– Когда он рассказал тебе?

– Чуть меньше года назад.

Ее лицо морщится, и она начинает плакать.

– Почему он мне ничего не сказал?

– Он… он собирался. Он сказал мне. – Это несомненная ложь, но она необходима, чтобы хоть как-то успокоить Нану Бести.

– Но зачем ждать?

– Думаю, он… знал, как много значит для вас религия, и беспокоился, как вы на это отреагируете.

Она роется в сумочке в поисках упаковки бумажных носовых платков и утирает слезы.

– Конечно, наша религия не одобряет подобного стиля жизни, но я никогда не верила, что люди сознательно выбирают такую жизнь. Возможно… если бы я раньше забрала Блейка у Митци…

– Я уверен, что дело совсем не в этом. Думаю, он уже таким родился.

– У меня это просто в голове не укладывается. Оказывается, я его плохо знала.

– Это была всего лишь часть его души. Вы его знали лучше, чем кто бы то ни было.

– Но, судя по всему, не так хорошо, как ты.

– Но вы знаете о нем много такого, чего не знаю я. Думаю, только мы сами знаем себя хорошо. И то не всегда.

– Я совершенно неправильно представляла его будущее. Представляла девушку в подвенечном платье и внуков.

– Вы по-прежнему можете представлять свадьбу и внуков. Просто теперь это уже будет не свадебное платье, а смокинг. – Пожалуйста, только не сделай все еще хуже.

– За всю свою жизнь я знала только одного гея. Это был мой парикмахер из Гринвилля. Я его обожала. Но по нему сразу все было заметно. – Нана Бетси сморкается и прижимает ладонь ко лбу. Ее лицо еще больше морщится, а плач превращается в рыдания. – Как часто я позволяла людям говорить оскорбительные вещи о геях в присутствии Блейка и никогда не делала им замечаний. Нет ничего удивительного, что он боялся поделиться со мной.

Мое сердце по-прежнему истекает ледяными каплями.

– Мне жаль, что я причинил вам боль своим рассказом. Я пытался поступить правильно.

Ее голос дрожит.

– Ты и поступил правильно. Ты здесь для того, чтобы помочь восстановить жизнь Блейка. – Она медлит. – Как думаешь, Блэйд, удалось бы ему когда– нибудь встретить свою любовь?

– Не знаю. Надеюсь.

– Я тоже.

Она снова тянется к ключу зажигания, но в очередной раз останавливается.

– Ты можешь отказаться, но не мог бы ты кое-что изобразить для меня?

– Я попытаюсь.

– Не мог бы ты изобразить Блейка и рассказать мне об этом, чтобы я смогла ответить то, что должна? На случай если он нас действительно слышит?

– Думаю, да. Хорошо. Но это будет не так забавно, как было бы с Блейком.

– Все в порядке.

– Хорошо. Гм. Нана, могу я с тобой кое о чем поговорить? – Я не знаю, как лучше это сделать. Ведь не существует практического руководства, как признаться в нетрадиционной ориентации от имени погибшего лучшего друга.

Она вытирает глаза.

– Да, Блейк, можешь. – Мы оба смеемся, хотя это совсем не смешно.

– Я уже давно об этом знаю, но теперь решил рассказать тебе. Я – гей.

Нана Бетси поднимает глаза к небу.

– Блейк, милый, если ты меня слышишь, послушай хорошенько. – Она смотрит на меня и сглатывает ком в горле, а когда снова заговаривает, в ее голосе больше нет дрожи и он обволакивает меня, словно пуховое одеяло. – Это не имеет для меня никакого значения. Я люблю тебя больше Бога. Поэтому если у него возникнут какие-то вопросы, он всегда может обратиться ко мне, потому что я люблю тебя таким, какой ты есть. А теперь, если это все, что ты должен был мне сказать, мы лучше поедем домой и полакомимся домашним жареным цыпленком и кукурузными лепешками. Твоими любимыми.

Она коротко кивает, словно судья, ударяющий молотком, а затем заводит машину, и мы трогаемся с места.

* * *

Она не преувеличивала, когда упомянула о жареном цыпленке и кукурузных лепешках. Мы сидим на кухне, и она ждет, пока нагреется масло в черной чугунной сковороде. Другая сковорода разогревается в духовке, специально для кукурузных лепешек. На большой тарелке громоздятся куриные бедра, щедро обвалянные в муке и специях. Рядом стоит миска с желтым жидким тестом для кукурузных лепешек.

Меня обуревает волнение. Этот день во многом обострил все те чувства, которые я испытывал последние несколько недель. Чувство вины. Горе. Страх. Казалось, что теперь они стали острее бритвы. Но, с другой стороны, я ощущал, как все эти эмоции чуть стихли и сменились приглушенным чувством утраты. В то время как горе ощущается более активной эмоцией, представляя собой торг, утрата напоминает горе с привкусом смирения. Если горе бурная волна, то утрата – печальное и мягко покачивающееся море.

– Ты рад, что мы провели такой день прощания? – неожиданно спрашивает Нана Бетси. Вероятно, мое лицо выдает эмоции.

– Да. – И я говорю по большей части правду. Другая же часть правды состоит в том, что я предпочел бы никогда не сидеть в кухне Наны Бетси, навсегда прощаясь с Блейком. – Мой психиатр считает, что это хорошая идея. – И это тоже не совсем правда. На самом деле здесь почти все неправда.

– Боже мой, психиатр? А я еще думала, что мне нелегко пришлось. – Нана Бетси бросает щепотку приправ на сковороду, и масло плюется раскаленными брызгами. Она захватывает щипцами несколько кусочков цыпленка и осторожно опускает на сковородку. Они шипят и пузырятся.

Мне кажется, что я мог бы ей рассказать все. И не стал бы упоминать о докторе Мендесе, если бы не захотел.

– У меня стали случаться панические атаки. Уже было целых три. Первая произошла через пару часов после того, как я ушел от вас в день похорон Блейка. Вторая – в первый день учебы, как раз тогда, когда я шел по коридору, а третья после того, как я узнал… – Мое признание заходит дальше, чем я предполагал.

– Узнал о чем?

У меня сухо во рту и кружится голова.

– Узнал, что окружной прокурор собирается предъявить мне обвинение.

– И что теперь? – Она оборачивается ко мне, широко раскрыв рот и сжимая в руке щипцы.

Мой голос звучит еле слышно, как у ребенка, который обмочил штаны прямо в классе.

– Отец Марса потребовал у окружного прокурора расследовать аварию и, возможно, предъявить мне обвинение.

– Наверное, ты меня разыгрываешь.

– Если бы.

– Что же такое происходит?

– Мы разговаривали с адвокатом, и он сказал, что меня могут привлечь за убийство по неосторожности.

– Как?

– Если они сумеют доказать, что я писал Марсу, зная, что он за рулем, и понимая, что он ответит мне. И еще что я знал о том, как опасно писать смс-ки за рулем. – Мои внутренности сплетаются в тугой узел.

Нана Бетси снова возвращается к плите и переворачивает куски цыпленка.

– Но ты всего этого не знал.

Я буквально парализован. Я ничего не говорю. Не двигаюсь. Нана Бетси смотрит мне в глаза. Я чувствую себя так, будто поднес руку слишком близко к огню. И это вполне соответствует действительности, потому что однажды весь этот разговор мог бы спалить меня дотла. Но я снова ощущаю непреодолимое желание избавиться от отравляющего меня яда вины.

– Но ты вполне мог все это знать, – тихо говорит она.

Не избавившись до конца от сковавшего меня оцепенения, я слабым голосом произношу:

– Адвокат сказал, что они смогут осудить меня, только если я во всем признаюсь. А они не могут заставить меня это сделать. Но если я признаюсь кому-то другому, они смогут использовать это против меня. – Я издеваюсь над самим собой и это кажется странно приятным, словно срываешь коросту с раны или засовываешь ватную палочку как можно глубже в ухо. Это как необъяснимое желание прыгнуть в бездну или броситься в самую гущу плотного автомобильного потока. Странно, что мы словно запрограммированы на то, чтобы испытывать удовольствие от самоуничтожения.

Нана Бетси некоторое время молчит, открывая духовку и доставая сковороду. Она смазывает сковородку жиром, выливает на нее тесто и возвращает в духовку. А затем усаживается за стол.

– Значит, будем считать, что этого разговора просто не было.

– Вы не должны лгать ради меня. Я заслуживаю наказания.

– Лгать о чем?

– Именно поэтому я чувствовал, что не заслужил быть здесь сегодня.

– Почему?

Я закрываю лицо ладонями.

– Мне так стыдно. Я ненавижу себя за то, что сделал.

Нана Бетси отводит мои ладони от лица и крепко стискивает их. А я не в силах смотреть на нее. Мое лицо пылает.

Она немного выжидает, а когда я так и не поднимаю глаз, говорит:

– Ты совершил ошибку. Но должен же хоть кто-то уцелеть в этой истории. Ты должен все это пережить ради Блейка.

Она отпускает мои руки, встает и аккуратно снимает куски цыпленка со сковороды, дожидаясь, когда с румяной кожицы стечет масло, и лишь затем укладывая их на тарелку, застеленную бумажными полотенцами.

Затем она опускает в раскаленное масло еще три куска цыпленка и снова садится.

– Я скажу тебе, кто не стал бы ни в чем тебя винить, – шепчет она.

Я слегка качаю головой.

– Блейк. Он никогда и никого ни в чем не обвинял. Я никогда не слышала от него плохого слова о Митци. А ты почему-то думаешь, что он мог кого-то обвинить? Я знаю о том, что происходило с ним в детстве, потому что видела все собственными глазами и слышала рассказы других людей. Но он никогда не жаловался.

– Он никогда не говорил при мне плохо о ней.

– Он никогда не жалел себя за то, что жизнь жестоко с ним обошлась. И не думаю, что он сейчас сидит в раю и жалеет себя, потому что уже не сможет взрослеть вместе с тобой.

От слов «он не сможет взрослеть вместе с тобой» я чувствую себя так, словно мои внутренности набили гвоздями.

Нана Бетси снова встает, чтобы перевернуть цыпленка.

– Если уж мы заговорили о взрослении, как у тебя дела сейчас? Подружился с кем-нибудь?

– Вы когда-нибудь видели Джесмин, подругу Эли?

– Красивую восточную девушку?

Я краснею.

– Она азиатка.

Нана Бетси прикрывает рот ладонью с таким видом, словно пытается подавить отрыжку.

– Прости. Азиатка.

– Да. За последнее время мы с ней очень подружились. Но с ней вообще очень легко дружить. Когда-то я дружил с Адейр, сестрой Эли. Но теперь этой дружбе пришел конец.

– Ну, хоть кто-то у тебя есть.

– Еще у меня есть сестра Джорджия, и мы по-прежнему разговариваем и переписываемся с ней, но уже не можем ходить вместе в кино, потому что она уехала учиться в Ноксвилл.

– А твои родители?

Я внутренне содрогаюсь.

– Я мало рассказываю им о своей жизни.

– Они производят впечатление хороших людей.

– Так и есть. Но мы имеем право на личную жизнь, о которой не знают родители.

Нана Бетси отворачивается от плиты и упирает руки в бока.

– Вообще-то об этом нигде не сказано.

Я разглядываю бежевый линолеум пола.

– Я не знаю, что сказать.

Нана Бетси, судя по всему, догадывается, что я не хочу разговаривать на эту тему и, к моему облегчению, не развивает ее дальше. Она выкладывает на блюдо последние куски жареного цыпленка, открывает духовку и достает дымящийся кукурузный хлеб.

Она подходит к столу, удерживая тарелку на одной руке и сжимая в другой кувшин со сладким чаем. А потом возвращается к холодильнику за миской с домашним капустным салатом.

Она читает короткую молитву, и мы приступаем к еде.

– Именно такое угощение я приготовила Блейку, чтобы отпраздновать его поступление в Художественную академию Нэшвилла. Я предложила ему выбрать любой ресторан, но он предпочел мою кухню.

– И я понимаю почему, – отвечаю я с набитым ртом. – Я ведь даже не был голоден.

– Не наедайся, в холодильнике еще есть шахматный лимонный пирог.

* * *

Мы едим медленно, смакуя каждый кусок, как, нам думается, делал бы Блейк, и ведем долгий разговор. Эта трапеза для нас что-то вроде причастия, и в некоторой степени так оно и есть. Мы снова и снова вспоминаем обычные подробности из жизни Блейка.

Она рассказывает, что внук никогда не убивал пауков, потому что они поедали жуков, которых он боялся гораздо больше.

А я рассказываю, что Блейк, сколько я его помнил, всегда произносил слово «библиотека» как «бублиотека».

Она говорит, что Блейк обожал облизывать венчик для взбивания яиц, и если внука не оказывалось рядом, она специально клала венчик в миску и убирала в холодильник, чтобы он смог облизать его позже.

Я рассказываю, что Блейк ни разу никого не обидел в школе.

Она говорит, что он терпеть не мог изюм.

Я рассказываю, как давал ему покататься на своей машине и как он каждый раз радовался – вождение никогда не теряло для него своей прелести.

Она говорит, что он никогда не учился плавать и ездить на велосипеде.

А я рассказываю о нашем первом споре о том, что, возможно, где-то в Сибири до сих пор обитают огромные покрытые шерстью мамонты.

Она рассказывает, как до четырнадцати лет он, укладываясь спать, оставлял в коридоре свет.

Я говорю ей, что каждый раз, расставаясь с ним, ощущал, как на мою жизнь падает тень, приглушающая яркость красок, и так продолжалось до тех пор, пока мы снова не встречались.

* * *

Уже смеркается, когда мы закончили есть и наговорились. На столе перед нами только недоеденный шахматный лимонный пирог, и мы откидываемся на спинки стульев, чтобы ослабить давление на диафрагму.

– Ну, ты готов к следующей части? – Нана Бетси смахивает в ладонь несколько крошек и высыпает их на тарелку.

– Если только это не еда. Хотя, должен признаться, все было очень вкусно.

Она улыбается и встает. Слышно, как она роется в вещах, пытаясь что-то найти, и наконец возвращается с розовой резиновой камерой. Ее глаза задорно блестят.

– Играл когда-нибудь с такой штукой?

Я отрицательно качаю головой.

– Это подушка с сюрпризом, – говорит она. – Смотри. – Она надувает камеру, кладет на стул и плюхается на нее с пронзительным, писклявым пуком. Мы хохочем.

– Я читал об этих штуках, – говорю я. – Но никогда не видел.

– Мне пришлось заказать ее в интернете.

– Вы могли бы загрузить приложение на своем телефоне.

Нана Бетси смущается.

– Я слишком старомодна, чтобы думать о подобных вещах.

– А для чего это?

– Мы постараемся взглянуть на мир глазами Блейка. Я связалась с YouTube и смогла выяснить логин от сайта Блейка. Хочу, чтобы ты помог мне сделать прощальное видео для Блейка.

Я ни разу не задумывался о том, что стало с поклонниками Блейка на YouTube. И не представлял, догадывались ли они, что вообще произошло.

– Я часто был оператором у Блейка.

– Нам нужно все сделать правильно. Но первым делом необходимо записать вступление. Можем сделать это прямо здесь.

Я начинаю снимать, а Нана Бетси, запинаясь, произносит заготовленные слова:

– Всем привет. Я – бабушка Блейка. Блейк погиб, и нам его очень не хватает. Мы хотели поблагодарить вас всех за то, что поддерживали его. Спасибо вам. Наше следующее видео посвящено памяти Блейка.

Нана Бетси берет ключи и сумочку, которую освободила от лишних вещей, чтобы внутри могла поместиться подушка-пердушка. Она надувает ее, запихивает внутрь сумочки и проверяет результат, слегка надавив на нее. Все работает как надо. Она снова надувает подушку и убирает в сумочку.

– Все, теперь можем ехать.

Мы едем в магазин ремесленных изделий. Идею предложил я. Блейку всегда нравились магазины с чопорными и строгими служащими, а в отделе «Сделай сам» наверняка собирались те, кому икебана нравится больше, чем чье-то пуканье.

– Ух ты, – вырывается у Наны Бетси, когда мы останавливаемся на парковке. – Я так волнуюсь. И как только у Блейка все это так легко получалось?

– Блейк ничего специально не придумывал, но он говорил, что комедия – это способность управлять смехом людей.

Нана Бетси согласно кивает. На ее лице написана решимость. Она делает глубокий вдох.

– Тогда давай отправимся туда и сделаем так, чтобы люди стали смеяться. Ради него.

Мы входим в пахнущий ароматическими смесями магазин. Нана Бетси прижимает к себе сумочку с таким видом, словно в ней спрятана бомба – впрочем, так оно и есть. Губы ее сжаты, глаза выискивают жертву. Я держу наготове телефон.

Здесь оказывается гораздо больше девиц за двадцать с пирсингом в носу и фиолетовыми волосами, чем я ожидал, а от них нам никакого толку. Я осматриваюсь по сторонам. Наконец мы забредаем в отдел тканей.

– Вот, – шепчу я и незаметно киваю в сторону степенной женщины с короткими седыми волосами. На самом кончике ее носа примостились очки, и она с серьезным видом сворачивает в рулон фланелевую ткань.

– Есть, – тоже шепчет в ответ Нана Бетси и делает еще один глубокий вдох. – О Боже, что я делаю? – бормочет себе под нос.

Мы приближаемся к женщине. Я достаю из кармана телефон и притворяюсь, что внимательно что-то просматриваю, а на самом деле начинаю съемку. Рядом со мной Нана Бетси нервно сглатывает и шагает вперед.

– Простите, мэм, – говорит она. Ее голос звучит сдавленно и кажется тоньше, чем обычно, словно подушка-пердушка застряла у нее в горле.

Женщина строго смотрит на нее и вскидывает брови. Отличный выбор жертвы.

– Я могу вам помочь? – спрашивает она.

– Да, мы ищем… – Нана Бетси ставит сумочку на стол и лезет внутрь, словно собираясь вытащить листок со списком покупок. Но вместо этого она ухватывается за подушку-пердушку, сжимает ее и та издает длинный звонкий пук. Повисает долгая пауза – отличный момент, чтобы прекратить съемку. У женщины слегка отвисает челюсть, и она быстро переводит взгляд с Наны Бетси на меня.

Лицо Наны Бетси выглядит так, будто она пригрелась на солнцепеке, уснула и проснулась лишь несколько часов спустя. Заикаясь и нервно хихикая, она выдавливает из себя извинения и касается руки женщины.

– Мэм, извините. Извините. Я и вправду не хотела показаться невоспитанной. Мы должны – я…

Женщина взирает на Нану Бетси с таким видом, словно та и в самом деле громко пукнула прямо перед ее носом.

– У меня много дел, так что прошу меня извинить.

Нана Бетси мгновенно берет себя в руки. Это напоминает мне о том, как она вела себя на похоронах Блейка. Теперь она говорит более медленно и спокойно.

– Я приношу свои искренние извинения, мэм. Несколько недель назад погиб мой внук. Он был большим шутником и обожал устраивать эффектные фокусы и веселить людей. – Она кивает в мою сторону. – Мы с его лучшим другом собрались сегодня, чтобы почтить его память. Я просто очень хотела взглянуть на мир его глазами.

Женщина заметно успокаивается.

– Примите мои соболезнования.

Нана Бетси снова роется в сумочке, достает двадцатидолларовую купюру и протягивает ее женщине.

– Прошу, возьмите. Мы пытались выставить на посмешище самих себя, а не вас.

Женщина отрицательно качает головой и мягко отодвигает деньги.

– Нет, мэм. Несколько лет назад мой племянник разбился на мотоцикле. Горе всех нас выставляет на посмешище.

Нана Бетси убирает деньги обратно в сумочку.

– Да, это так. Но, как бы там ни было, простите, если я вас обидела.

– Не стоит извиняться. Надеюсь, вы двое хорошо проведете этот вечер.

Мы возвращаемся к машине.

– Неплохо получилось, – замечаю я. – Хотя когда все происходит естественно, эффект гораздо сильнее, чем от подушки-пердушки. Так вы можете, не отрываясь, смотреть в глаза своей жертве, а Блейк всегда говорил, что это очень важно.

Нана Бетси улыбается.

– В моем возрасте я бы не отважилась на подобное, даже если бы мне удалось повторить то, что делал Блейк.

Она открывает машину, и мы садимся в кабину.

– У тебя получилось снять видео?

– Да. Хотите, чтобы я выложил их на YouTube?

– А ты сможешь? Вот, держи. – Она вручает мне клочок бумаги с логином Блейка. Я вхожу в его аккаунт со своего телефона и загружаю два только что снятых видео.

– Для меня это оказалось нелегко. Не хотелось бы когда-нибудь повторить нечто подобное, ведь в обычной жизни мы изо всех сил стараемся не выглядеть смешно и глупо, – признается Нана Бетси.

– В нас говорит страх. Мы просто боимся.

– А он жил стремлением сделать что-нибудь смешное и наполнить радостью чей-нибудь день. И делал это снова и снова, подавляя свой страх ради смеха других людей. Я не понимаю, как ему это удавалось. Я там едва от страха не умерла.

Никому не ведомо, как другие справляются с трудностями. Люди просто преодолевают их.

* * *

Тени уже сделались длинными, а небо подернулось золотистой дымкой, когда мы наконец возвращаемся в дом Наны Бетси.

Теперь она кажется еще более печальной и задумчивой. Возможно, съемка нашего видео разрушила в ней последнюю преграду.

– Я уже с ног валюсь, – говорит она. – Но надо сделать еще кое-что.

Мы идем на кухню, и она открывает пухлый коричневый пакет, стоящий около раковины. Он набит кукурузными початками.

Порывшись в буфете, Нана Бетси находит кастрюлю и наполняет ее водой. Все это время она избегает смотреть на меня. Чувствуется, что ей тяжело.

– Когда Блейку было восемь, Митци запретила мне видеться с ним. Ей, видите ли, надоело, что я лезу в ее дела. Они переехали в Джонсон-Сити в часе езды от нас, чтобы помешать мне приходить к ним. – Ее голос делается таким слабым, что я едва разбираю, что она говорит.

Она ставит кастрюлю на плиту и зажигает огонь. Затем достает из пакета кукурузный початок и принимается чистить его.

– Помочь вам? – Я хватаю другой початок и тоже начинаю его чистить.

– Конечно. И вот как-то вечером я сидела дома и мне позвонил Блейк. Никогда не забуду, каким тихим и несчастным был его голос. Он сказал: «Нана, мамы нет уже три дня, и мне страшно». И я ответила: «Все, довольно, милый. Нана тебя заберет».

Она опускает очищенные початки в воду, затем садится за стол, и я присоединяюсь к ней.

– Поэтому я зарядила ружье Ролли и положила его в машину. Чтобы забрать внука, я была готова взять на мушку свою дочь или любого, кто встал бы у меня на пути. Можешь себе представить?

– Нет. – Мы оба смеемся, хотя нам совсем не смешно.

– Я помчалась туда так быстро, как еще никогда не ездила. Открыв дверь трейлера, я ощутила ужасный запах. До сих пор помню его. – Она вздрагивает. – Запах мусора вперемешку с вонью от сигаретного дыма, грязной одежды, прокисшего молока и гнилого мяса. И это было странно, потому что я не заметила в этом доме ни крошки еды. Повсюду валялись пустые бутылки из-под «Маунтин дью», упаковки из-под печенья и смятые пакетики из-под чипсов. Тебе доводилось слышать, как люди говорят, что живут на свалке? Это было гораздо хуже, чем мусорная свалка. Я до сих пор не могу понять, как люди могли там жить.

– Боже…

– Я стала звать Блейка и наконец нашла его под кроватью. Я опустила дробовик, чтобы не напугать его. Он вылез мне навстречу, и я увидела, что он ужасно грязный. От него исходил такой запах, словно он не мылся целый месяц. И это было похоже на правду, потому что когда я принялась крутить водопроводный кран, воды в нем не оказалось. Тело Блейка было покрыто болячками и следами от укусов клопов, а на спине виднелся синяк как от удара кулаком и еще один, напоминавший отпечаток ботинка.

Мне кажется неправильным что-либо говорить сейчас, так что я молчу. Даже ужасные вещи могут быть по-своему священны. Да и слов я не нахожу. Для меня это настолько же новая история, как для Наны – ориентация Блейка.

Проверив кукурузу, она продолжает.

– Мы сразу же уехали. Дробовик Ролли я оставила им как маленький подарок. Совершенно про него забыла. Скорее всего, они сразу его продали и купили мет, даже не заметив пропажи Блейка. Домой мы приехали за полночь. Магазин уже закрылся, да и я была слишком вымотана, но мне хотелось накормить Блейка – невозможно было допустить, чтобы еще хоть раз он отправился в кровать голодным. Я хотела приготовить что-то выращенное на земле, впитавшее солнце. И у меня как раз был пакет с кукурузой, которую я накануне купила у фермера. Прекрасная была кукуруза. Теплая, с маслом и солью. Сладкая, как конфетка. Он съел три початка.

Мое сердце словно обмотано тонкой серебряной проволокой, с каждым ударом впивающейся все глубже.

– И так мы и закончим этот день прощания. Поедая кукурузу с тем же вкусом, что и в ночь, когда началась настоящая жизнь Блейка. Надеюсь, места у тебя в желудке еще хватит.

Хватит.

Мы намазываем кукурузу маслом, солим и, устроившись на крыльце в креслах-качалках и наблюдая, как солнце опускается за горизонт, а небо растворяется в бледноватом сине-розовом оттенке, наслаждаемся ее вкусом. Все вокруг нас, запахи листьев и травы оставляют свою теплоту.

– Хотите узнать, когда Блейк рассмешил меня сильнее всего? – спрашиваю я просто потому, что грусть полностью поглотила Нану Бетси, и осознаю, что и сам не знаю ответа на этот вопрос.

– Конечно. – Она улыбается с отсутствующим видом.

– Итак, пошли мы с Блейком на один из этих церковных пикников. Не помню, были вы там или нет. Ну вот, один парень читает благодарственную молитву в микрофон: «Господь, мы хотим поблагодарить тебя за траву, деревья, океаны…». В общем, благодарит Бога за все, что только существует на Земле. А мы, разумеется, есть хотим – сил нет. И Блейк ну о-о-очень громким голосом говорит: «Пацан, шевелись давай, мне еще есть куда пойти и чем заняться».

Рассказывая эту историю, я не вполне уверен, что именно она сильнее всего меня рассмешила – было много и других смешных моментов, – но она точно заставила меня очень сильно посмеяться.

Нана Бетси лишь слабо улыбается, но продолжает излучать печаль.

– Хотела бы я держаться за каждый момент, проведенный с ним, так же, как утопающий держится за спасательный круг.

Еще некоторое время мы копаемся в закоулках памяти, доставая оттуда яркие и острые, словно ножи, истории и рассказывая их друг другу. Раздуваем угли затухшего пламени. А потом просто сидим тихо и недвижно, ибо даже собственное дыхание ощущается как святой ритуал в залах Смерти.

Она выглядит так же устало, как и я себя чувствую. Не хотелось бы быть тем, кто закончит этот день, но кто-то же должен.

– Не могу сказать, что мне хочется уходить, но… наверное, уже пора. Я рад, что мы провели этот день прощания. Теперь я знаю Блейка еще лучше.

– Да, мне тоже уже давно пора спать. – Она накрывает мою руку своей, и я чувствую, как она дрожит. – Не знаю, как тебя отблагодарить. Мы не делали сегодня ничего особенного, это были наши с Блейком привычные занятия. Но именно так я хотела бы провести последний день с ним.

– Я тоже. – Я встаю. – Позже забегу скосить траву.

– Тебе не нужно этого делать. Свежий воздух мне полезен.

– Я знаю, но… – Я уже встал и чувствую, как еда опускается в желудок. – Все еще так больно. Хотя и не так сильно, как раньше.

– Не так. – В ее голосе звучит что-то новое. Нервозность? Напряжение? Она беспокойно шевелится в кресле, словно хочет что-то добавить. На меня она не смотрит.

– Нана Бетси?

Она заглядывает мне в глаза, и на ее лице виден явный отпечаток страха.

– Карвер, я хотела бы попросить тебя еще кое о чем.

– Конечно. – Она назвала меня Карвером, а не Блэйдом. Заразившись ее тревогой, я снова опускаюсь в кресло.

Она глубоко вздыхает и достает из кармана свернутый листочек бумаги. Руки у нее так трясутся, что она чуть его не уронила. Когда она разворачивает листок, я вижу на нем телефонный номер.

– Я наняла частного сыщика, чтобы отыскать Митци. Пару дней назад он ее нашел и дал мне этот номер. Я так и не позвонила ей. Сегодняшний день должен был дать мне силы сделать это в одиночестве, но я не уверена, что смогу. Не мог бы ты зайти в дом и побыть рядом со мной еще несколько минут, пока я буду ей звонить?

Подавив внутренний страх, сжимающий ребра, я отвечаю согласием.

Лицо Наны Бетси перекашивается, она рыдает.

– Она скажет: «Ты забрала Блейка от меня, и из-за этого теперь он мертв». И я не знаю, что ей на это ответить, ведь она будет права.

– Нет. Но…Нет… это неправильно. Это нелепо. Я в этом виноват, я же говорил.

Нана Бетси горько смеется сквозь слезы.

– Ох, Блэйд. Он никогда не оказался бы в той машине, если бы мы сюда не переехали. Просто я не готова услышать это от нее. И я никогда не буду готова, так что выбирать не приходится.

– Вы ни в чем не виноваты. – Я смотрю ей в глаза, надеясь, что мой взгляд отражает убежденность в этих словах.

Наконец она кивает.

– Хорошо. – Ее голос звучит так, словно она не хочет больше спорить, а не так, как если бы я ее убедил. Мы входим в дом и в темноте садимся друг против друга за кухонный стол. Я думаю, если бы ей был нужен свет, она бы его включила.

Глубокий вдох.

– Господи, дай мне сил. – Она берет телефон и набирает номер. Я тянусь к ней, беру ее за руку, и она сжимает мою ладонь, как утопающий, о котором она недавно говорила.

Слышны телефонные гудки. Один. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Нана Бетси смотрит вверх. Я вижу, как она шепчет что-то. Шестой гудок. Седьмой. Каждый гудок – как ворон, клюющий в ухо. Восьмой. Девятый. Она сжимает мою руку еще сильнее.