Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Она хихикает и толкает меня.

– Ты же сам говорил, что хочешь послушать, как я играю, грубиян. Я не ищу каких-то случайных чуваков, которые будут сидеть и пялиться на меня. Тогда я могла бы и на Крейгслисте[7]7
  Сайт электронных объявлений.


[Закрыть] кого-нибудь поискать.

Кстати говоря, о случайных чуваках и о мешках с мясом. Я обвожу взглядом кафе и замечаю Алекса Бишопа. Наши взгляды встречаются, и я беззвучно говорю: Не стоит жалеть меня, кретин. Я многое потерял, но у меня есть вот это. Я сижу рядом с Джесмин, пока она ест свой сэндвич Элвиса, а ты нет. Так что поцелуй меня в зад. Я уже и забыл, каково на вкус ощущение триумфа. Это круто.

Я несколько секунд наслаждаюсь своей победой, пока не замечаю, что Адейр мрачно смотрит на нас и перешептывается со своими друзьями. Я тут же вспоминаю о нашей стычке.

– Ну и? – спрашивает Джесмин.

– Что?

– Хочешь послушать?

– О, да.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – вру я. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты выглядишь как-то особенно по-карверски.

Я не могу удержаться от смеха.

– И что это означает?

– Ты выглядишь потерявшимся.

– О, круто.

– Нет, я имею в виду, что ты потерялся в своих мыслях. Словно тебе открылись тайны вселенной.

Я не привык, чтобы люди думали обо мне, когда я не рядом с ними.

– Вовсе нет. Чем больше я размышляю над тайнами вселенной, тем меньше их понимаю.

– Вы об этом говорили с доктором? О тайнах вселенной?

– Больше о тайнах моего мозга.

– Потрясающе, – шепчет она.

– Сколько сарказма.

– Совсем чуть-чуть. Хочешь попробовать кусочек… – Джесмин не успевает договорить, как ее прерывает оглушительный раскат грома. Мы слышим его даже сквозь гул голосов. Толпа взволнованно ахает. Джесмин внезапно сияет.

Она вскакивает и хватает меня за руку, заставляя тоже встать.

– Пойдем.

– Что? – удивленно отвечаю я, жуя сэндвич.

– Скорее. Мы должны это увидеть. – Она тащит меня в соседний с кафе коридор, в котором огромные окна от пола до потолка.

Когда мы наконец оказываемся там, Джесмин отпускает мою руку, и я тут же начинаю тосковать по ее прикосновению. Она прижимает ладони к стеклу, словно ребенок в зоопарке, и на ее лице светится восторг. Она словно хочет впитать в себя все происходящее. Сверкает ослепительная молния, и следом раздается еще один оглушительный раскат грома. Она вздрагивает и смеется.

Хлещет косой и частый дождь. Ураганный ветер почти пополам сгибает деревья.

– Ничего себе, – шепчет она.

Но я не обращаю внимания на бурю, удивляясь ее восторгу.

– Я чувствую себя свидетелем священного экстаза.

Ее глаза сияют.

– Так и есть, – признается она, не отрываясь от окна. – Я обожаю энергетику бурь. Это напоминает мне, какие могущественные силы скрыты в природе.

Снова рокочет гром. Интересно, слышен ли гром в тюремной камере?

– Если представить природу как некое музыкальное произведение, то бури – это динамическое нарастание напряжения в этом произведении, – говорит она.

Сеанс с доктором Мендесом пробудил во мне желание слушать, и потому я слушаю ее, не говоря ни слова.

– Ты считаешь, что я спятила? – спрашивает она. Но совершенно очевидно, что ей на это наплевать.

– Нет. И не забывай, что я водил тебя в парк гоняться за белками, поэтому не мне говорить о нормальности.

Буря набирает силу. На часах полдень, но снаружи темно, словно внезапно наступил вечер. Снова вспыхивает молния, гремит гром, и свет в коридоре начинает мигать.

Я стою рядом с ней и смотрю в окно.

– Кстати, если мы заговорили о погоне за белками, помнишь, я тогда рассказал тебе, что бабушка Блейка предложила мне устроить день прощания с ним?

Она оборачивается ко мне.

– Помню.

– Я разговаривал об этом с психиатром. Спросил, стоит ли мне это делать. Он сказал, что это мне решать.

– И ты собираешься согласиться?

– Возможно, это поможет.

– Тогда, возможно, тебе действительно лучше согласиться.

Вспышка молнии озаряет ее щеку, повернутую к окну. И я вдруг с особенной остротой чувствую, что живу и дышу полной грудью. А затем меня на краткий миг озаряет мысль, словно вспышка молнии промелькнула в душе, что хотя Марса, Блейка и Эли больше нет рядом и мы не можем валять дурака на уроках истории у мистера Маккалоха, у меня появилось кое-что другое – я могу смотреть на грозу в компании Джесмин Холдер, и возможно, это очень даже неплохо. Я пытаюсь ухватиться за это ощущение, но оно слишком мимолетно и растворяется в эфире.

Джесмин слегка улыбается мне и снова смотрит в окно, за которым бушует гроза.

* * *

После занятий я слушаю, как она играет. Никогда еще я не видел так близко кого-то, столь искусно выполнявшего свою работу. Она раскачивается на стуле и что-то тихонько проговаривает себе под нос, а ее пальцы порхают по клавишам, словно крылья. Время от времени она останавливается и что-то записывает карандашом в нотную тетрадь.

Если в комнату случайно заглянет Адейр, то это лишь еще больше все осложнит для нас с Джесмин.

Мне сейчас следовало бы быть у Мак-Кея, просить, чтобы меня снова приняли на работу, и начать понемногу подрабатывать после занятий, откладывая деньги на адвоката.

Но вместо этого я смотрю, как она играет. Если бы я мог на время покинуть свое тело и взглянуть на себя со стороны, то, скорее всего, увидел бы, что похожу на Джесмин в тот момент, когда она смотрела из окна на грозу. Я словно стал свидетелем какого-то таинства, удивительного и невероятно живого. Словно вижу чью-то незримую душу, какой-то тайный ритуал. На время я забываю о самом себе и о том, что испытываю. О горе. О чувстве вины. О страхе.

Какие бы тайны ни хранились во вселенной или закоулках моего разума, среди них нет и крупицы того, что Эли когда-то увидел в этой девушке.

Глава 18

Я завел страничку на Facebook с единственной целью переписываться с бабушкой в Ирландии. И заставил ее там зарегистрироваться, потому что она не оставила бы меня в покое своими дурацкими мейлами. Я получил уведомление, что у меня есть от нее сообщение. Собираясь прочитать его, замечаю сбоку небольшую колонку из «рекомендованных страниц».

На этот раз среди уже знакомой информации затесалась новая страница: Уголовное преследование Карвера Бриггса.

Сердце бьется о ребра, словно обезумевшее животное о решетку клетки. На странице пока что оказывается не так уж много информации. На ней представлен краткий отчет об аварии. Статистика по смертельным авариям по вине телефонной переписки. И еще я вижу главную статью из «Теннессийца» об аварии. Под постом стоят пять лайков. Два из них – от друзей Адейр. А вся страница набрала тридцать семь лайков.

Я закрываю ноутбук, не прочитав сообщение от бабушки, встаю из-за стола и принимаюсь расхаживать по комнате. А потом зачем-то задергиваю шторы. Я чувствую себя обнаженным и уязвимым.

Однако ни в одной из статей об аварии не называлось мое имя. А на этой странице оно упоминается. Теперь любой будущий работодатель, любое учебное заведение, решив погуглить информацию обо мне, непременно наткнутся на эту страницу. Если, конечно, я не попаду в тюрьму и у меня в будущем появятся работодатели и университеты.

Но, думаю, какая-то часть меня надеется, что в один прекрасный день меня перестанут винить в смерти друзей.

Какая наивность.

Глава 19

– Почему ты так рано уезжаешь? Ведь занятия начинаются только в понедельник, – спрашиваю я.

Мы стоим на крыльце. Машина, припаркованная на подъездной дорожке, доверху забита вещами, подвеска провисает под их тяжестью.

– О, это было бы очень весело. Мне пришлось бы вставать в три утра в понедельник, чтобы успеть заселиться в общежитие, а затем мчаться на органическую химию, – иронизирует Джорджия.

– Я не это имел в виду. Ты могла бы уехать в воскресенье. Сегодня ведь только пятница.

– Ты же не в последний раз меня видишь. Я приеду в октябре, чтобы сходить на концерт Диэрли.

– Давай сегодня проведем время вместе. Уедешь завтра.

– Мне правда надо устроиться в общежитии.

– Тебе просто хочется повеселиться на вечеринке с друзьями, вот в чем дело, – ворчу я.

Джорджия подается вперед и подносит ладонь к уху.

– Что-что? Я не расслышала. Чего мне хочется? Неужели ты сказал, что мне хочется засунуть палец тебе в ухо? – Она смачно облизывает розовый палец. А затем тянется к моему уху.

– Джорджия, нет. Перестань. Не будь идиоткой. – Я хватаю ее за запястье.

Она хихикает и тут же, облизав другой палец, тянется ко второму моему уху. Я хватаю ее за другое запястье. Она выворачивается из моей хватки и тычет мне в ухо, но ее палец скользит по моей щеке, не достигнув цели. В отличие от меня она двинута на пилатесе, поэтому мне сложно с ней справиться.

– Джорджия, хватит. Перестань. – Моя рука дрожит от натуги, пока я из последних сил пытаюсь отвести ее палец от своего уха.

– Ладно, ладно. Мир? – Ее щеки раскраснелись. Ей ужасно весело.

– Ладно, мир. – Я отпускаю ее руки, уже предчувствуя, что совершил ошибку.

Мы расходимся в стороны, настороженно глядя друг на друга. А затем, не успеваю я даже руку поднять, она, словно стремительно атакующая кобра, выбрасывает вперед руку, и влажный от слюны палец ее левой руки оказывается у меня в ухе.

Я столбенею. Я настолько расстроен, что даже не пытаюсь оттолкнуть ее руку. Крайне неловко долго смотреть в глаза тому, кто засунул тебе в ухо свой слюнявый палец.

Она вытаскивает палец.

– У тебя все будет хорошо. – В ее голосе звучит нежность.

– Правда? – Мне хочется ей верить, но пока получается с трудом.

– Ты будешь ходить к доктору Мендесу. Это очень серьезно. Станешь принимать лекарство. Это важно. И у тебя есть Джесмин, которая, похоже, просто классная.

Джесмин приходила на прощальное барбекю, которое мы вчера устроили в честь отъезда Джорджии.

– Она классная, – ответил я.

– Только смотри, не испорть все.

Мое сердце сжимается от чувства вины.

– Мы просто друзья.

– Обещаешь, что не перестанешь ходить к доктору Мендесу, даже если сразу не наступит улучшение?

– Да.

– Ты можешь звонить мне и писать в любое время, когда захочется поговорить.

– Да.

– Постараешься стать хоть чуточку откровеннее с мамой и папой?

– Постараюсь.

– Мое предложение надрать задницу Адейр остается в силе.

– Я знаю. Но нам с тобой нечего делать в тюрьме.

– Карвер! Прошу тебя, будь осторожен. Ничего не давай судье Эдвардсу. И не рассказывай чего не следует.

– Ладно.

– Иди сюда, обними меня.

Я закрываю уши и шагаю в ее распахнутые для объятия руки. И только тогда обнимаю ее в ответ.

– Не так уж много близких людей у меня осталось. – Я пытаюсь сказать это шутливым тоном, но это у меня получается не очень.

– Держись. – Джорджия садится в машину, машет мне и уезжает.

Я машу ей вслед, чувствуя, что в моей жизни снова образовалась пустота.

* * *

Я почти утратил остатки самообладания. Мои руки трясутся, когда я набираю номер Наны Бетси.

– Блэйд! – восклицает она радостным голосом. – Как поживаешь?

– Хорошо. А вы?

– А я кое-как. Бывают дни, когда все неплохо, а порой хуже некуда.

– Понимаю. Знаете… я звоню, потому что подумал, что нам следует устроить день прощания с Блейком, как вы и предлагали. Я пока не знаю, как мы это сделаем, но хочу попробовать.

На другом конце линии повисает пауза.

– Что ж, это чудесно. Думаю, мы станем действовать по обстоятельствам, правильно?

– Думаю, мы сможем воздать должное Блейку.

Она смеется.

– Как насчет следующей субботы?

– Отлично.

– Тогда мы начнем с утра пораньше и продолжим до самого вечера. Это будет настоящий последний день с Блейком.

– Хорошо.

– Для меня это многое значит. И это много значило бы и для Блейка.

– Надеюсь.

Мы заканчиваем разговор, и я какое-то время сижу на постели, прислушиваясь к собственному дыханию и думая о том, во что ввязался. По силам ли мне будет раз и навсегда распрощаться с другом? И заслуживаю ли я облегчения, которое это могло бы мне принести?

Глава 20

Они снова снятся мне. В моем сне мы все вместе и делаем что-то веселое – не знаю, что именно. Мои сны не всегда столь своеобразны, и я испытываю облегчение, что во сне мои друзья живы, а проснувшись, умоляю их задержаться со мной еще хоть ненадолго, но они меня не слушают.

Они снова исчезают в темные предрассветные часы, оставив меня наедине с безумным горем и жгучим чувством вины.

Глава 21

В жизни нам время от времени приходится сталкиваться с испытаниями, которые порой кажутся невыносимыми. Я столкнулся с таким испытанием перед тем, как начался мой выпускной курс. Мне пришлось научиться

Мне пришлось преодолеть

Это научило меня

Нет. Я не могу. Простите, уважаемые члены приемной комиссии, но я должен перестать лгать сквозь зубы в этом тупом сочинении, потому что ничему я не научился. И ничего я не преодолел. У меня случаются панические атаки, и я не сплю по ночам. Потеря трех близких друзей не научила меня ничему и не дала ничего, кроме горя и ненависти к самому себе.

Апроломоддвтвдвдваджьлмровлыжжмтлыдфыжыдлыллфлфл

Я сотру всю эту дрянную писанину и пойду поступать в Нэшвилльский государственный общественный колледж, где буду учиться на уборщика. Если только не окажусь за решеткой.

Я откидываюсь на спинку стула и рычу, глядя в потолок. До этого момента сегодняшний день был не так уж и плох. Где-то час назад я вернулся домой после того, как Джесмин закончила играть. Я уже испытываю тоску, думая о тех днях, когда не могу увидеться с ней. И музыка словно распахнула в моей душе некую заржавевшую дверь. Слова снова льются сплошным потоком. Нет, скорее, текут тонким ручейком. Я написал первые две страницы нового рассказа. Это уже что-то, полагаю.

В дверь стучат.

– Войдите, – откликаюсь я.

В комнату входит мама, а следом за ней папа. Лица у них мрачные. Папа держит газету. Мое сердце ускоряет ритм.

– Привет, милый, – произносит мама. – Мы можем поговорить? – Ее голос едва заметно дрожит. Но в рамках сложившейся ситуации я предпочел бы этого не заметить.

– Гм. Конечно.

Папа садится на мою кровать, а мама устраивается рядом. Она поворачивается к папе.

– Каллум, может быть, ты? Я не могу…

Папа откашливается. Он пристально смотрит на меня, а затем переводит взгляд на газету. Его голос звучит тихо. И в нем слышится та же дрожь, что и в голосе мамы.

– Карвер, мистер Кранц позвонил и рассказал об этой статье в «Теннессийце». Окружной прокурор решила возбудить уголовное дело по аварии.

Мое гулко колотящееся сердце начинает выбивать барабанную дробь.

– Он еще что-нибудь сказал?

– Он сказал, что, скорее всего, сейчас они захотят допросить тебя. И предупредил, чтобы ты не разговаривал с полицией, пока он не приедет, – отвечает мама.

У меня пересыхает во рту. Мои ладони становятся влажными от пота. Я не могу дышать. До ужаса знакомое ощущение.

– Вы можете ненадолго оставить меня одного? Мне просто… надо побыть одному. – Я стараюсь говорить спокойно, хотя мои легкие готовы вот-вот разорваться.

Они обнимают меня и выходят, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я падаю на кровать, чувствуя, как кружится голова. Перед глазами мелькают темные пятна. На мгновение представляю, что лежу на тюремной койке, едва справляясь с натиском панической атаки.

Похоже, эти маленькие ощущения умирания стали частью моего нового жизненного пейзажа. По крайней мере, мне будет о чем побеседовать с доктором Мендесом на нашем следующем сеансе.

Когда меня немного отпускает, я пишу Джесмин и спрашиваю, не могла бы она положить телефон около рояля и немного поиграть для меня. Я не объясняю зачем, а она не спрашивает.

И это немного помогает.

Когда она заканчивает играть, я рассказываю, что, возможно, скоро отправлюсь в тюрьму.

Глава 22

Чаще всего это происходит, когда я абсолютно спокоен. Когда засыпаю. Или когда слушаю, как играет Джесмин. Когда мне хотелось бы, чтобы в голову приходили идеи будущих рассказов, а вместо этого в моей душе распахивается синевато-серое зимнее небо.

И тогда я начинаю думать, а что если… Начинаю все сначала. Переигрываю ситуацию.

Это отсутствие действий. Я не пишу Марсу никаких смс. Что еще это могло бы быть? Думаю, для начала я мог бы попытаться уговорить их не ходить в кино. Но это сложно представить, потому что тогда мне пришлось бы убедить их не ходить на фильм, который они очень хотели увидеть. При этом я не смог бы представить им доказательств, что им действительно угрожает опасность.

Я не представляю, что мог сделать Марс. Меня там не было и я никак не мог повлиять на ситуацию. Не представляю, что мог сделать водитель трейлера. Я могу контролировать лишь свои действия. А в тех обстоятельствах я мог лишь бездействовать. Ничего не делать очень легко. Я хорошо умею ничего не делать.

Поэтому я не пишу Марсу. Вместо этого я просто пятнадцать минут жду. Говорю себе, что они скоро приедут и мое смс не поможет им приехать быстрее. Я очень хочу написать, но не делаю этого. Я не пишу Марсу.

В ожидании их появления я перелистываю книгу, которую уже собирался поставить на полку. Когда я наконец возвращаюсь к работе, то вдруг слышу ужасное подобие женского голоса.

– Простите, молодой человек, где у вас тут «Пятьдесят оттенков серого»? Только, пожалуйста, дайте новые экземпляры. – Это Блейк. А Эли и Марс стоят рядом.

Я улыбаюсь.

– Вам известно, что в этой книге речь идет о людях, а не об овцах, не так ли?

– О… тогда проехали.

И мы все заливаемся смехом.

– Как фильм? – интересуюсь я.

– Великолепно, – в унисон отвечают Блейк и Эли, а Марс говорит:

– Паршиво.

Они пялятся на него. Он лишь пожимает плечами.

– DC стало собственностью Marvel. – Они в ответ закатывают глаза.

– Только подумай, твое несусветное занудство мешает тебе наслаждаться жизнью, – восклицает Блейк.

– Эй, я удивлен, что ты вообще пошел в кино. Я думал, Джесмин держит твои яйца в маленькой бархатной коробочке, – выпаливает Марс.

Охххххххххххх, мы стонем от смеха.

Эли шикает на нас.

– Бро, спроси свою маму, мои яйца именно там, где должны быть.

Мы стонем еще громче.

– О, черт, – восклицает Блейк, указывая на Марса, и закрывает ладонью рот. – Ну, ты попал, чувак.

Марс уже собирается что-то сказать, но я, улыбаясь, прижимаю палец к губам.

– Слушайте, вы. Остыньте. Из-за вас меня уволят. Сделаем вид, что Марс сказал в ответ какую-нибудь гадость.

Эли протягивает Марсу ладонь, и они с громким шлепком пожимают друг другу руки.

Блейк заглядывает в свой телефон.

– Блэйд, пора сваливать. Нас ждет погоня за белками, и еще я не отказался бы заглянуть за коктейлями к Бобби.

Я стягиваю свой зеленый фартук и направляюсь в подсобку. Уходя, слышу, как Марс говорит:

– Чуваки, нам надо завести подружек. Всем, кроме тебя, Эли. Вместо того чтобы гоняться за чертовыми белками. Вы все – придурки.

Их голоса стихают у меня за спиной, уносясь в небеса.

Вот как все должно было произойти в тот злополучный день.

Так что я не пишу Марсу. Я не достаю телефон из кармана, а продолжаю расставлять книги по полкам, пока друзья не приходят, а потом мы все вместе болтаем, хохочем и, сами того не осознавая, преклоняем колена перед алтарем жизни. Я жду. Я не пишу Марсу.

И они больше не лежат мертвыми посреди хаоса огней и криков, а их алая кровь не растекается по темному асфальту, становясь с ним единым целым.

Так что я не пишу Марсу.

Я не пишу Марсу.

Я не пишу Марсу.

Глава 23

Я лежу под роялем, заложив руки за голову, и слушаю, как она играет. В этом положении мне кажется, что я растворяюсь в океане, в котором отражаются звезды. И это меня успокаивает.

Она перестает играть. Некоторое время я лежу не шевелясь. И уже намереваюсь встать, как вдруг Джесмин опускается на колени и заглядывает под рояль. А затем проскальзывает под инструмент и укладывается рядом со мной, глядя вверх.

– Привет, – говорит она.

– Ты играла просто феноменально.

– Но ты не мог не заметить, как я облажалась в последней части.

– Я все заметил. Как называется это произведение? Оно великолепно.

– «Игра воды» Равеля. Это произведение очень трудно для исполнения, но я просто не могла выбрать что-нибудь простое, даже если бы сыграла это идеально. – Она скрещивает ноги и расправляет на бедрах свой сарафан. – Так вот, оказывается, как здесь, внизу.

– Я залез сюда не ради вида, а ради звука. Ты испачкаешься.

Она фыркает.

– Какая разница? В детстве я ходила ловить лягушек вместе с братьями. У меня до сих пор еще осталась грязь под ногтями.

– Ты скакала по лужам?

Она вздыхает и закатывает глаза.

– И вот мы снова столкнулись с проявлением расизма.

– Что? Нет. Да ладно тебе. Каким образом?

– Да, каждый раз, когда я говорю о том, что жила в глубинке, ты ужасно удивляешься, потому что азиаты не могут жить в глубинке.

– Вовсе нет.

– Тогда ты просто сексист.

– Нет.

– Если бы я была семнадцатилетним белым парнем из Джексона, штат Теннесси, удивился бы ты, узнав, что я ходила ловить лягушек с братьями?

Черт. Ну ты попал.

– Да?..

– Лгун. И сексист.

– Нет! Ведь ты пианистка, а я думал, что все вы очень бережете свои руки. – Молодец. Быстро соображаешь.

Она подавляет смешок и тыльной стороной руки слегка бьет меня в живот.

– Вот тебе… музыканционист.

Я сгибаюсь пополам и хохочу.

– Ой. Больно. Хотя это меня не удивляет, потому что девчонки и дерутся тоже неплохо.

– Засранец, – с улыбкой ворчит она. – А вообще я тоже хочу послушать, как звучит музыка, если слушать отсюда. Иди, сыграй что-нибудь.

– Я не умею.

– У каждого человека на свете есть мелодия, которую он может сыграть на фортепиано. Иди. Сыграй. Нытик.

Я изображаю досаду.

– Ладно. – Я выбираюсь из-под рояля и отряхиваю пыль. А затем усаживаюсь за рояль.

* * *

Эли сидит рядом со мной на скамейке перед роялем.

– Это будет круто.

– Синяк у тебя под глазом, вот что будет круто, – отвечаю я.

– Я же пытался тебя научить, ты ведь помнишь.

– Помню. Но я много раз тебе говорил, что музыка – это не мое. Музыкальные гены отца мне не передались. Наверное.

– Сколько раз я предлагал научить тебя играть на гитаре?

– Чувак, ты пытался. Признаю. Просто ты не мог вынести в своей компании человека, который не познал радости игры на музыкальном инструменте.

– Факт. А другой факт заключается в том, что я, к своему великому огорчению, не подготовил тебя к встречам с моей девушкой-музыкантом после моего ухода.

– Это не твоя вина.

– Я собирался научить ее играть на гитаре. У нее бы получилось.

– Не сомневаюсь.

Эли резко встряхивает головой, отбрасывая волосы со лба.

– Придерживайся клавиши до, чувак. Никаких до-диезов и фа-диезов. Спокойнее.

– Я только и думаю о спокойствии.

– И как ты умудрился увильнуть от уроков музыки в детстве?

– Родителям нелегко пришлось с Джорджией, поэтому они даже не пытались пробовать со мной.

– Вот тебе мое официальное предложение.

– Слушаю.

– Будь забавным. Это твой единственный шанс.

– Именно это мне посоветовал бы Блейк.

– Что ж, мы хорошо знаем твои сильные и слабые стороны, Блэйд.

– Я скучаю по вам, ребята.

А затем он исчезает.

* * *

Из-под рояля до меня доносится приглушенный голос Джесмин.

– Ладно. Давай, порази меня.

Я изображаю ужасный британский акцент.

– Но что же сыграть? Чем порадовать тебя? Моцартом? Пфф. Бетховеном? Ерунда. Мм… назови еще какого-нибудь композитора?

– Барток. – Она хихикает.

– Барток? Полная чушь. Нет, я сыграю тебе одно из моих собственных произведений.

– Играй уже, дурачок!

– Шшшш… одно из моих собственных произведений под названием «У Мэри был барашек».

Она смеется. Я играю сбивчиво и неуклюже. Закончив игру, взмахиваю рукой, встаю и кланяюсь. Она аплодирует.

Я снова проскальзываю под рояль и ложусь рядом с ней.

– Ну и как тебе?

– Браво, маэстро. – Джесмин хлопает меня по груди. – Отсюда это звучало просто великолепно. – Она молчит, а затем тихо говорит:

– Я вспомнила, как Эли играл для меня.

Воздух вдруг застывает, как бывает, когда внезапно стихает сильный ветер и деревья замирают неподвижно.

– Да, – отвечаю я, не зная, что еще сказать.

– Он когда-нибудь играл для вас? – Глядя на меня, Джесмин переворачивается набок и подкладывает ладони под щеку.

Я поворачиваюсь к ней и делаю то же самое.

– Иногда. Но, должен признать, он не пытался поцеловать никого из нас. – Мы печально улыбаемся друг другу.

– Я до сих пор не пришла в себя, – сказала Джесмин. – Мне лучше, но все равно я чувствую себя не так, как раньше.

– Когда я на днях звонил тебе и просил поиграть, меня как раз свалила очередная паническая атака.

– Но ты победил? Справился?

– Да. Однако это был мерзкий поединок.

– А я по-прежнему могу неожиданно расплакаться в самых неподходящих местах, – признается Джесмин. – Недавно мама послала меня в «Крогер» за яйцами. Я стояла в очереди, а очередь была очень длинной. И я вдруг расплакалась. Раньше я никогда не плакала из-за такой ерунды.

– Помнишь, я рассказывал о дне прощания с бабушкой Блейка? Это будет завтра.

– Здорово, – бормочет она. – Волнуешься?

– Да. Я разговаривал с ней вчера вечером, она сказала, у нее есть план, так что, думаю, мы станем действовать по этому плану. Сложно понять, как должным образом отдать дань памяти чьей-то жизни.

– Да. Но ты умен и чувствителен, так что справишься.

– Я не настолько чувствительный.

– Во-первых, чувствительность – это уникальная для мужчин черта, а во-вторых, ты действительно чувствителен, и это отлично. Я хотела сделать тебе комплимент.

– Прости. Спасибо за комплимент. – Слова «для мужчин» немного успокаивают мое эго, оскорбленное замечанием о моей чрезмерной чувствительности.

– Который час?

Я бросаю взгляд на телефон.

– Шестнадцать пятнадцать.

– Черт. Через полчаса у меня ученик. – Джесмин выбирается из-под рояля и вскакивает на ноги. Я следую за ней.

Она отводит взгляд и отступает назад, собирая в хвост длинные густые волосы.

– Отряхни меня от пыли.

Я колеблюсь. Но она ждет, и вот я начинаю отряхивать ее. Смахиваю пыль с ее гладких, почти обнаженных плеч. Ее кожа пахнет жимолостью. Касаюсь того места, где шея переходит в плечи, хотя кожа в этом месте наверняка была прикрыта волосами. Я просто хочу сделать все хорошо. Это не должно выглядеть так, будто чистишь от крошек обивку сиденья в машине. Скорее, это больше походит на то, как, обнаружив на чердаке ценную картину, ты осторожно смахиваешь с нее пыль метелочкой. Я ощущаю тепло ее кожи под своими пальцами, словно в первый день весны, когда можно распахнуть окна навстречу солнцу.

Я отряхиваю ее лопатки. Спину. Заднюю часть левой руки. Затем правую руку. Нижнюю часть спины, куда у меня хватает смелости прикоснуться.

Пульс бьется в кончиках моих пальцев.

– Ноги отряхнуть? – Она вполне могла бы сделать это сама. Но…

– Нет, – тихо говорит она. – Я хочу ходить с пыльными ногами.

Интересно.

– Вот видишь, я допустил такой вариант, несмотря на то что ты девушка, которая боится испачкаться.

Она слегка оборачивается ко мне, и я увижу, что она улыбается.

– А ты не безнадежен.

Я наклоняюсь и отряхиваю сзади ее стройные бедра, скрытые подолом платья. В то же мгновение я ощущаю нечто, что мы назовем «определенным личностным ростом». Я стараюсь, чтобы все выглядело чисто и невинно, стараюсь дать понять, что у меня не возникает никаких недозволенных мыслей, но все же я прикасаюсь к ее ногам, а они невероятно хороши. Так что я мысленно представляю свою бабушку, испускающую газы, чтобы постараться пресечь в корне всякую ерунду, которая могла бы прийти мне в голову, и в дальнейшем избежать неловкости в присутствии Джесмин. И у меня почти получается.

– Завтра ты со всем справишься, – неожиданно заговаривает Джесмин. И это напоминание срабатывает даже лучше, чем образ пукающей бабушки. – Ты все делаешь правильно. Уверена, это поможет.

– Мне не хотелось бы все испортить.

– Ты и не испортишь. Ты закончил? Всю пыль с меня стряхнул? – спрашивает она, снова распуская волосы по плечам.

– Да, – отвечаю я. – Все в порядке.

* * *

Когда возвращаюсь домой, мне звонит Даррен Кофлин. Я съезжаю на обочину и отвечаю. Он интересуется, есть ли у меня какие-нибудь комментарии по поводу предстоящего судебного процесса. Я отвечаю, что мне нечего сказать, а затем некоторое время сижу, глубоко дыша и прислушиваясь к биению сердца, чтобы убедиться, что у меня не случится паническая атака, пока буду вести машину.

Если бы у меня был миллион долларов, то я для начала заплатил бы мистеру Кранцу, а затем отдал бы все оставшиеся деньги за то, чтобы хотя бы один час не вспоминать об аварии, о судье Эдвардсе, об окружном прокуроре, об Адейр, о расходах на адвоката, о тюрьме и прочих подобных вещах.

Час, когда я мог бы просто сидеть, ощущая на кончиках пальцев тепло, исходившее от кожи Джесмин, а мой разум был бы ясен и безмятежен, как спокойное море в безветренный день.