Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

И я не уверен в том, что ей скажу, когда мир снова наполнится тишиной и нам придется заполнять ее разговором.

* * *

Очередь за автографами длиной в милю, но ясно, что мы не уйдем, пока Джесмин не получит плакат с подписью.

Наконец мы подходим столу, за которым сидит Диэрли, подписывая футболки, плакаты, диски с его песнями и случайные части тела.

Джесмин покупает плакат и дрожащими руками протягивает его Диэрли. Он источает уверенность. Наверное, и я бы ее источал, если бы сделал то же, что и он, перед толпой фанатов, выкрикивающих мое имя.

– Привет. Надеюсь, вам сегодня было весело. – Он говорит с неожиданным оттенком скромности, встретившись с нами взглядом.

Джесмин смеется и приглаживает волосы.

– О да, очень. Это было невероятно. – Она запинается.

Как она нервничает и хихикает, когда на него смотрит. Мой живот опять скручивает.

– На прошлой неделе мы были неподалеку от места, где вы выросли, – говорит Джесмин, пока Диэрли подписывает ее постер.

Он поднимает взгляд с легкой грустной улыбкой.

– Правда? Я туда редко возвращаюсь.

Джесмин заправляет локон за ухо.

– Эм… Я тоже музыкант.

– Классно, – говорит Диэрли. – На чем играешь?

– На пианино. И еще я пишу и записываю песни.

– Да, детка, в твоем возрасте музыка была моим прибежищем.

– Я бы очень хотела играть у вас на клавишах после того, как закончу колледж, – говорит Джесмин.

От ее льстивого тона моя кровь вскипает.

Диэрли поворачивает к мужчине, который стоит позади него и общается с парой красивых женщин – судя по всему, это какие-то важные персоны.

– Уилл? Эй, Уилл! Дай мне свою карточку. – Мужчина передает Диэрли визитку.

Диэрли поворачивается обратно и отдает карточку Джесмин.

– Когда закончишь колледж, свяжись с Уиллом, он мой менеджер. Но только когда закончишь колледж, хорошо?

– Хорошо, – произносит Джесмин, почти не дыша. – И еще. Эта песня, которую вы посвятили другу, для нас очень много значила. Я недавно потеряла своего парня, который был его лучшим другом. – Она указывает на меня.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Пытаюсь выглядеть как обычно.

– Сочувствую, – мягко говорит Диэрли. – Я вас понимаю. – Вместо скромности в нем появилось что-то еще, другое. – Надеюсь, со временем вам станет легче.

– А вам стало? – спрашивает Джесмин.

Во взгляде Диэрли появляется печаль и отстраненность.

– Еще нет.

– Можете дать нам совет? – Джесмин игнорирует явное нетерпение людей, стоящих позади.

Диэрли тоже не обращает на них внимания.

– Держитесь людей, которых вы любите и которые любят вас. Оставайтесь верны музыке.

– Да, это отличный совет, – отвечает Джесмин. – В любом случае изумительное шоу. Спасибо.

Диэрли благодарит нас за то, что пришли на концерт, и мы уходим, освобождая место для следующих поклонников в очереди, желающих получить автограф.

* * *

– Знаешь, меня всю прямо трясет сейчас. Я, наверное, все ночь буду не спать, а играть музыку. Это было впечатляюще. – В голосе Джесмин восторг и волнение.

– Да, это было круто, – отвечаю я не очень убедительно, притворяясь, что полностью сосредоточен на дороге.

– Серьезно, тебе это не взорвало мозг?

– Пыщ! – Я жестом показываю взрыв головы.

– Как кто-то может быть настолько талантливым?

– Ага, я уже подумал, что ты собиралась предложить Диэрли руку и сердце. – Надеюсь, она воспримет это как шутку, которая останется без последствий. Хотя даже я сам признаюсь, что мой смех прозвучал несколько язвительно.

Если бы Джесмин была персонажем видеоигры, то ее «уровень радости» упал бы до нуля после такого выпада.

– Эм… Нет.

– Я пошутил, – бормочу я.

– То есть я какая-то тупая фанатка, которая только и мечтает подцепить рок-звезду?

– Нет, я хотел сказать, ты же все-таки предложила ему стать его клавишником.

Мне бы замолкнуть, но я не могу. Прямо как тогда, когда ты ребенком писал в штаны – знаешь, что делаешь что-то мерзкое и неправильное, но, начав, остановиться уже не можешь.

Она глубоко вздыхает.

– Хотеть играть на клавишных в чьей-то группе – это не тоже самое, что хотеть выйти за него замуж. К тому же он взрослый мужчина. И у него есть девушка.

– О, рад, что ты навела справки.

Она закатывает глаза.

– Ты чего сейчас такой противный? После лучшего шоу в моей жизни ты реально все портишь.

– Я просто разговариваю.

– Не так, как разговаривал бы Эли после такого великолепного шоу.

– Я не Эли.

– Слушай, давай закончим с этими странностями? Не понимаю, в чем твоя проблема и почему ты так себя ведешь, но пожалуйста, не мог бы ты перестать?

– Ладно.

Весь оставшийся путь до дома мы едем в напряженной тишине. В какой-то момент наши глаза встречаются и мы обмениваемся быстрыми нервными улыбками.

Как много я хочу ей сказать! Но в моем мозге так много помех, что я не могу ясно мыслить.

Мы останавливаемся у ее дома, а в моей голове все еще бушует вихрь.

– Ну… В общем, спасибо, – прощается Джесмин, берясь за дверную ручку. – Я…

– Джесмин…

Она выжидающе смотрит.

– Я… – Не говори, что испытываешь к ней чувства. Если собираешь признаться ей, если собираешься поддаться искушению, используй любую другую фразу. – Я испытываю к тебе чувства. Ты мне нравишься. Кажется, ты мне нравишься. Больше, чем друг.

Выражение ее лица сразу говорит мне, что услышать она надеялась не это. Воздух густеет.

Она встряхивает головой, закрывает глаза, опускает голову и тихонько стонет.

– Карвер, Карвер.

У меня в ушах гудит кровь.

– Я не хотел, просто так случилось.

– Понимаю, но я не могу. Ты должен это знать. Я просто не могу.

Я даже не уверен, могу ли я сам. И все же я уже в это влез. И единственный выход на другой стороне.

– Почему нет?

– Почему нет? Ты серьезно?

– В смысле, очевидную причину я знаю.

– Ну да, верно. Очевидная причина и есть основная причина. – Она закрывает лицо обеими руками, ее голос звучит глухо.

– Ты испытываешь что-нибудь ко мне?

– Ты мой друг. Ты мне нравишься.

– Я не это имел в виду, и ты это знаешь.

Она поднимает обе руки перед собой, будто держит невидимую коробку.

– Карвер, я не могу. Я не могу разбираться еще и с этим. Мне надо готовиться к прослушиванию в Джуллиарде. Мой парень – твой лучший друг – умер два с половиной месяца назад. Я не готова к другим отношениям.

– Но с Эли ты была готова всего после трех дней.

– О бо… Ты серьезно не видишь, в чем разница? Я начала встречаться с Эли не тогда, когда только что умер мой предыдущий парень.

Я разваливаюсь на куски.

– Что? Что со мной не так?

– С тобой все в порядке.

Неожиданно я чувствую себя нелепо в своей новой одежде. Будто Джесмин видит прямо сквозь мой костюм.

– Это из-за того, что я не настолько талантливый, как Диэрли? Или Эли?

– Талант – это не проблема. Отнюдь. Я прочитала рассказ, который ты мне дал.

– И конечно ты о нем ни слова не сказала.

– Обычно я не рассказываю людям, насколько они талантливы. Я показываю им. Я показала тебе своим уважением, которого ты ко мне, судя по всему, не испытываешь.

– Ты без труда рассказала Диэрли, насколько он талантлив.

– Что ж, с ним мы не обедаем вместе каждый день.

– Обедала бы, если б могла.

– Ты всерьез ревнуешь к одному из моих любимых музыкантов?

Я сижу, разинув рот и пытаясь придумать, как ответить нет, когда ответ – да.

– Нет, – отвечаю я. Все происходит ужасно, но я не могу остановиться. Какой-то злонамеренный голос велит мне сжигать свою жизнь. – Эли не был таким уж великим.

Вылетая изо рта, эти слова обжигают мои губы. Ты что делаешь?

Джесмин смотрит на меня так, будто я дал ей пощечину.

– Послушай, что ты говоришь. – Она поднимает указательный палец. – Неделю назад мы проводили для него день прощания. Неделю. – Ее голос дрожит и прерывается от слез.

Мы смотрим перед собой и молчим. Джесмин качает головой и вытирает глаза.

– Эли захотел бы, чтобы мы с тобой были вместе, если бы его больше не было рядом. – Я говорю это себе, надеясь, что она не услышит и не заставит меня повторить.

Она поворачивается ко мне, ее глаза горят. Она тычет трясущимся пальцем в мое лицо.

– Я не коллекция марок, которую кто-то оставляет в завещании, понятно? И не чья-то собственность, чтобы меня передавать по наследству.

Смотри, как горит. Смотри, как горит.

– Я не имел ввиду, что…

Но она уже открыла дверь и оборачивается ко мне.

– Мне нужно тебе говорить, чтобы ты не звонил, не писал и не заговаривал со мной?

Она выходит и хлопает дверью так сильно, что я удивляюсь тому, как не рассыпались стекла.

Она делает пару шагов к дому, но потом разворачивается обратно и открывает дверь машины. Импульс иррациональной, необоснованной надежды пронзает меня. «Послушай, – скажет она, – мы сейчас оба очень эмоциональны. Давай забудем обо всем, что случилось, и дальше будем друзьями».

Она наклоняется в открытую дверь.

– Еще кое-что. Возможно, у тебя был шанс. Был. Наверно. Но теперь… – И она уходит с еще одним сотрясающим стекла ударом.

Какое-то время я сижу в ступоре. В таком же состоянии я был, когда узнал, что произошло с Соусной Командой. Размышляю, не случилось ли все в моем воображении, ибо реальность слишком чудовищна, чтобы быть правдой.

Закрытая входная дверь дома Джесмин остается темной, и все начинает заливать боль, как в фильмах про тонущие субмарины. Одна струя воды. Затем другая, побольше. И еще одна. Они становятся все больше. Неустранимые. Пока, наконец, не врывается море, черное и голодное, пытаясь забрать всех, кто остался в живых.

Я ненавижу моего мертвого друга Эли.

Но еще больше я ненавижу себя.

* * *

Я добираюсь до дома на одиннадцать минут позже своего полночного отбоя, но мне, в общем-то, все равно. Что сделают мои родители? Запретят мне тусоваться с друзьями?

Я захожу в спальню родителей и обнимаю их, показывая, что ничего не пил и не курил, а потом иду в свою комнату. Но тут я слышу громкий смех за дверью комнаты Джорджии и передумываю. Заснуть я точно не смогу.

Я выхожу на улицу и сажусь на ступеньки, уперев локти в колени. Я не имею понятия, сколько времени провожу так, потому что у меня нет часов, а в данный момент и телефона.

Меня пугает звук открывающейся двери. Смотрю через плечо.

– Эй, – окликает меня Джорджия. – Вот ты где. Ты когда вернулся домой?

– Недавно. Где Мэдди и Лана?

– Внутри. Отправляют бывшим пьяные смс. Мы притащили домой из школы бутылку водки.

– Хорошо, потому что сейчас я очень, очень не хотел бы с ними общаться.

– Погоди, – отвечает Джорджия, уходит в дом и вскоре возвращается с пледом. Она садится и закутывает в него нас обоих, прижимаясь ко мне, потому что я весь дрожу.

– Ладно. Выкладывай.

– Не хочу об этом говорить.

– Джесмин?

– Да.

– Ты без ума от Джесмин?

– Да.

– Очевидно.

– Отлично.

– Но она пока не отвечает взаимностью, потому что это слишком странно?

– Да.

– Это все?

– Этого мало?

– Нет. И все же – это все?

Я вздыхаю и закрываю глаза.

– Я облажался по полной. Рассказал ей о своих чувствах. Наговорил кучу глупостей. Она очень разозлилась.

Джорджия обнимает мою руку и кладет голову мне на плечо.

– Ох, Карвер.

Я тру висок, будто пытаюсь оттереть пятно.

– Она все, что у меня было. Она была моим единственным другом.

– Знаю.

– Мне очень одиноко.

– Представляю.

– Я хочу снова стать счастливым перед тем, как умру. Это все, чего я хочу.

Мы долго молча сидим на крыльце в отчаянном и полном безответной любви круге света, дрожа и слушая затихающую песню сверчков в прохладной тьме. Воздух потяжелел от влаги, когда мы завершаем наше бдение.

Глава 37

Когда-то я думал, что разбитое сердце сродни простуде или беременности. Больше одного за раз не бывает. Если что-то из этого случилось, то уже не может повториться до тех пор, пока не пройдет.

Но, оказывается, это больше похоже, как если ты во время ужина наедаешься до отвала, однако в ту минуту, когда кто-то произносит «У нас есть пирог!», неожиданно у тебя появляется место в желудке для десерта, отдельном от твоего желудка для ужина. У тебя есть сердце для любви, отдельное сердце для скорби, сердце для вины или сердце для страха. Каждое из них может быть по-своему разбито.

И у меня есть все возможные места для новых способов разбить сердце. Я обнаруживаю это в воскресенье после шоу Диэрли, когда у меня есть целый день, чтобы сидеть в одиночестве и изнемогать, запершись для безопасности в своей комнате, пока Мэдди и Лана не уедут. И это отстой, потому что мне очень нужно провести день с Джорджией.

И снова я убеждаюсь в этом в понедельник утром, когда один прихожу в школу. Мы с Джесмин не всегда ездили в школу вместе, но мы всегда встречались, чтобы побыть вместе несколько минут перед началом уроков. Однако не сейчас.

Особенно это давит во время обеда. Мы всегда обедали вместе. Я сижу в жужжащей, пульсирующей столовой, надеясь, что она меня увидит. Надеясь, что мой несчастный вид может притянуть ее ко мне. Но ее нигде нет. Наверное, она обедает в классе музыки. Она говорила, что так делали ее подруга Кэрри и остальные музыкальные ботаники.

В общем, я сижу один и предаюсь мечтам, представляя, что она сидит там, такая же потерянная, как и я. В лучшем случае могу предположить, что у нее легчайший намек на грусть и кто-то спрашивает, мол, что случилось? А она отвечает, что ничего.

По крайней мере есть кто-то, кто спросит. От меня же все держатся подальше. Видимо, я перешел какую-то грань и выгляжу слишком одиноким. Люди тебе сочувствует, но боятся, что у них нет ничего, чем можно заполнить гулкую пустоту внутри тебя. Так зачем пытаться?

Единственный человек, который смотрит в мою сторону, – это Адейр. Она проходит мимо с четырьмя своими друзьями и бросает на меня злобный «так тебе и надо» взгляд. Мое одиночество для нее нектар. Не переживай, Адейр, призрак Эли мстит мне за попытки быть с его девушкой.

Так все и продолжается. Я начинаю подумывать, что, может, тюрьма – это не так уж и плохо. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Единственное отличие от субботы и воскресенья – то, что в эти два дня никто не видит моего одиночества. И затем все повторяется. Понедельник. Вторник. Среда… Я редко вижу Джесмин, и когда вижу, ей удается не смотреть на меня даже случайно.

Родители чувствуют мое одиночество. Я, наверное, его излучаю. Отец берет меня с собой в «Parnassus Books» и говорит, что я могу выбрать любую книгу, какую только захочу. Но у меня нет настроения и для этого.

В четверг полиция возвращает мне телефон и ноутбук. Их оставляют в офисе мистера Кранца. Я включаю телефон так быстро, как только получается. Может, Джесмин мне написала, пока у меня его не было?

Ничего.

Я обдумываю возможность написать ей. Позвонить. Оставить сообщение. Что-нибудь. Но затем вспоминаю ее лицо, когда она сказал, чтобы я этого не делал.

Я жду не дождусь нашей встречи с доктором Мендесом в эту пятницу. Он теперь почти все, что у меня осталось. И если бы мы ему не платили, у меня не было бы и его.

Глава 38

В это время я бы уже слушал игру Джесмин. В более светлые времена. Это смешно (и под «смешно» я подразумеваю «чрезвычайно грустно») – говорить так о времени, когда только что погибли трое лучших друзей, их близкие тебя ненавидят, а впереди маячит перспектива тюремного заключения.

Из моей спальни, в которой я сижу, пытаясь прочесть «Бойню номер пять» по литературе, слышно, как мама отвечает по телефону.

Формальный тон ее голоса заставляет меня навострить уши, и я пытаюсь подслушать.

– Хорошо… в пять? Какой канал? Хорошо. И…поняла. Позвонить вам после? Хорошо. Я скажу ему. Большое вам спасибо.

Мама бежит по коридору к кабинету отца, и он перестает играть на своей акустической гитаре.

Прошу, не приходите сюда вместе. Пожалуйста.

Я слышу, как они оба направляются к моей комнате. Определенно, в какой-то момент мои перетрудившиеся адреналиновые железы просто взорвутся со слабым хлопающим звуком.

– Карвер, – зовет отец, стуча в дверь. Мама рядом с ним. И они не улыбаются.

Я поворачиваюсь, но ничего не говорю.

– Нам только что позвонил мистер Кранц. Он сказал, что в течение часа окружной прокурор соберет пресс-конференцию по поводу твоего дела. Он думает, что они объявят о каком-то решении.

– Хорошо, – выдавливаю я. Кровь в моем теле гудит, превращая каждую мышцу в кашу.

– Собираемся в гостиной через час? – спрашивает мама.

– Хорошо. – Я чувствую себя так, словно по моим внутренностям медленно проезжает тяжелый каток.

Родители уходят, а я устраиваюсь поудобнее, ведь, скорее всего, придется провести один из самых долгих часов в моей жизни. Я очень хочу написать Джесмин, но даже не знаю, что сказал бы. Для начала я бы извинился. Как только этот барьер будет пройден, и если она захочет услышать больше, все что мне нужно будет сказать, это: Где-то у кого-то есть ответ на вопрос, будет ли разрушена жизнь Карвера Бриггса. (Корректировка: еще сильнее разрушена). И я должен подождать час, чтобы его узнать.

Проходит час. Я сижу в гостиной, родители – по обе стороны от меня.

– Итак, Кимберли, – начинает ведущий. – Как я понимаю, мы в прямом эфире у здания суда округа Дейвидсон, где окружной прокурор Карен Уокер собирается сделать заявление?

– Все верно, Питер. Они собираются заявить о том, какие действия планируют предпринять в отношении автокатастрофы, унесшей жизни трех подростков первого августа. Некоторые наши зрители вспомнят, что несчастный случай был связан с отправкой сообщения.

Мама вся дрожит рядом со мной. Я прерывисто вздыхаю. Такое ощущение, что мои легкие полны жидкого цемента. Пульс стучит в висках, а у основания черепа нарастает головная боль.

Камера переключается на пустой подиум с несколькими микрофонами. Окружной прокурор подходит к нему.

– Спасибо всем за то, что пришли сегодня. Автокатастрофу, унесшую жизни Тергуда Эдвардса, Блейка Ллойда и Элиаса Бауэра, нельзя назвать ничем кроме как трагедией. И все же остается вопрос, было ли совершено преступление. В течение почти трех месяцев наш офис вместе с полицейским департаментом Нэшвилла и бюро расследований Теннесси тщательно изучали этот вопрос. Мы пришли к выводу, что…

Мое поле зрение сузилось в лазерную точку.

– …этот трагический инцидент…

Я размышляю о том, что буду делать, когда они это скажут. Когда они скажут, что мне конец. Интересно, буду ли я плакать. Или кричать. Случится ли паническая атака. Или я просто вырублюсь.

– …не был результатом преступного поведения, и наш офис не будет предъявлять обвинения против четвертого выжившего несовершеннолетнего подростка, связанного…

Мама разражается рыданиями. Отец выдыхает и в слезах закрывает лицо ладонями. Я сижу молча и абсолютно неподвижно. Я не уверен, что расслышал правильно то, что сказали. Так бывает, когда полусонный смотришь телевизор и приходится обдумывать каждое предложение, чтобы убедиться, что это не приснилось.

– … Мы еще раз выражаем наши соболезнования семьям Эдвардса, Бауэра и Ллойда. Мы хотим использовать эту возможность, чтобы предупредить молодых людей об опасности переписки за рулем. Пусть это и не поднимается до уровня преступного поведения, но последствия этого, как мы видели, могут быть ужасающими. Наш офис продолжит…

Мама сгребает меня в объятия.

– О, спасибо, Господи, – все шепчет и шепчет она. Ее Миссисипи проявляется почти всегда в моменты сильного эмоционального напряжения. Отец обнимает меня с другой стороны. А я все никак не могу оторвать взгляда от телевизора.

Звонит мамин телефон.

– Алло? О, боже мой, да, вы не представляете. Да. Да, рядом, сейчас дам ему трубку. И огромное, огромное вам спасибо. Хорошо. Хорошо, до свидания.

Мама передает мне трубку.

– Мистер Кранц, – шепчет она.

– Алло?

– Карвер! Ну что? Похоже, ты можешь расслабиться, сынок.

– Эм… да… отлично. – Я пытаюсь копировать его энтузиазм.

– Я знал, что попытка обвинить тебя была притянута за уши. Они приняли правильное решение.

– Ага.

– Все же опасность миновала не вполне. Окружной прокурор еще может передумать, так что не рассказывай никому об аварии. И еще. Эдвардс может подать гражданский иск, чтобы получить денежную компенсацию. И процесс ему будет проще выиграть без оправдательного приговора. В любом случае мне пора. Клиент ждет. Поздравляю. И береги себя, хорошо?

– Хорошо.

Я кладу трубку и делаю глубокий вдох. У меня нет сил. Я хочу побыть один.

– Мне нужно прилечь, – говорю я.

– Хорошо, дорогой, – соглашается мама, снова меня обнимая. – Я пойду куплю курицу гриль из «Hattie B’s», и отпразднуем.

В другой жизни только одна эта новость превратила бы вечер в праздник.

Я ухожу в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. И плачу до тех пор, пока слезы не попадают в уши, приглушая звуки, будто я под водой.

Не имею понятия, почему я плачу. Наверное, я счастлив, но не уверен. Счастье не было бы связано со всем этим. Наверное, это облегчение, но одновременно и странное разочарование. Будто я уже несколько дней привязан к столбу, веревки натирают кожу на запястьях и лодыжках, язык потрескался и опух от жажды. И подходит человек в черном капюшоне с факелом, чтобы разжечь дрова подо мной, но оставляет горящий факел на земле, разворачивается и уходит. А я все еще привязан к столбу.

Телефон вибрирует в моем кармане.

Джесмин! Она увидела новости. Она звонит поздравить меня, сказать мне, что если окружной прокурор не собирается меня наказывать, то не собирается и она.

Это незнакомый номер. Репортер? Полиция дала ему мой номер, пока телефон был у них?

– Алло?

– Карвер Бриггс? – спрашивает решительный холодный женский голос на другом конце.

В эти дни я действительно ненавижу, когда люди по телефону называют мое имя и фамилию. Я встаю и начинаю ходить туда-сюда.

– Да, это он… я.

– Пожалуйста, не вешайте трубку, соединяю с судьей Фредериком Эдвардсом.

И она пропадает еще до того, как я успеваю сказать: «Нет, пожалуйста, нет! Кто угодно, только не он».

Я присаживаюсь, мои ноги превратились в щупальца осьминога.

Я слышу, как на другом конце линии поднимают трубку, и долгий вздох.

– Ты знаешь, как я получил этот номер? – Голос судьи Эдвардса кажется высеченным из гранита.

– Эм… Нет, сэр. Ваша честь. Не знаю. – Мой голос напряженно звенит, как перетянутая гитарная струна. И я знаю, что он звучит виновато.

– Угадай. – Это не предложение. Команда.

У меня в горле словно кость застревает.

– От полиции?

– После гибели Тергуда полиция передала все его личные вещи мне. Среди них и его телефон. Чтобы узнать твой номер, достаточно было взглянуть на последний номер, с которым связывался мой сын перед смертью.

Он дает установиться тишине так же, как делает доктор Мендес. Но эта тишина ощущается по-другому. Кто-то собирает свою силу, чтобы пронзить меня мечом.

– Ох… – Что на это можно ответить? Молодец, хорошая работа.

– Полагаю, новости ты слышал.

– Да, ваша честь. Слышал.

– Полагаю, чувствуешь, что тебе повезло.

– Я… я…

Тут он меня обрывает, и это хорошо, потому что вразумительного ответа у меня нет.

– Так вот, это не было везением. Если передашь кому-нибудь то, что собираюсь тебе сказать, я буду очень недоволен. Это ясно?

Во рту пересохло.

– Да, ваша честь.

– Я лично попросил окружного прокурора не выдвигать обвинения.

Я ошеломлен.

– Спасибо, сэр, – отвечаю я наконец. – Я обещаю…

Он резко смеется.

– Спасибо? Это не было моей тебе личной услугой. Так что ты у меня в большом долгу и я собираюсь его взыскать.

– Хорошо. – Сейчас опустится молот. Я собираюсь с духом.

– Мне рассказали, что ты начал серию «дней прощания», во время которых, если я правильно понял, ты встречаешься с семьей жертвы и вы проводите последний день ее памяти?

– Верно. – Жертвы.

– Что верно?

– Верно, ваша честь.

– И ты уже провел их с семьями Ллойда и Бауэра.

– Да, ваша честь. Как ваша честь…

– Узнал? Адейр Бауэр связалась с моим офисом, полицией и офисом окружного прокурора по этому поводу. Она подумала, что мы должны выяснить, не сказал ли ты чего-либо, что можно использовать против тебя. Она хотела, чтобы мы поговорили с ее родителями. Неплохая идея.

Вот почему она так настаивала на том, чтобы ее родители провели день прощания.

– Ох… – И затем я быстро добавляю: – … ваша честь.

– Теперь я хочу свой день прощания с Тергудом.

– Ваша честь, я…

– В это воскресенье будешь у меня дома в пять тридцать утра. Оденешься для интенсивной физической нагрузки. Еще ты захватишь одежду, подходящую для церкви. Это не церковь Starbucks, куда ты можешь заявиться, натянув футболку. Одевайся так же, как был одет на похоронах моего сына. Все понятно?

– Да, ваша честь.

Связь обрывается.