Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 28

На экране телефона высвечивается незнакомый номер.

– Алло?

– Карвер Бриггс? – Грубый голос на другом конце. Не такой голос, который обычно сообщает, что вас случайно выбрали для купания с детенышами дельфинов, пока кто-то расхваливает вас через рупор. А такой голос, у обладателя которого черная кожаная кобура.

– У телефона. – Говорю я сквозь ревущую сирену в своей голове.

– Это лейтенант Дэн Фармер из департамента полиции Нэшвилла. Мы хотели поговорить об автокатастрофе, случившейся первого августа, среди пострадавших в которой были Тергуд Эдвардс, Эли Бауэр и Блейк Ллойд. Насколько нам известно, ты с ними дружил. Когда ты с родителями мог бы подъехать в участок и поговорить с нами?

Я пытаюсь заставить свой голос не дрожать, но терплю жалкое поражение.

– Я… На самом деле… я лучше сначала поговорю со своим адвокатом.

– Ты не арестован. Мы просто хотели бы побеседовать.

В голосе явно слышится раздражение.

– Мой адвокат сказал, что я не должен разговаривать ни с кем из полиции без его присутствия. Мой адвокат Джим Кранц.

Раздражение лейтенанта Фармера перерастает в полноценную озлобленность. Он так же плохо ее скрывает, как я свою нервозность.

– Хорошо. У тебя на телефоне отобразился мой номер?

– Да.

– Позвони своему адвокату и дай мне знать.

– Хорошо.

Лейтенант Фармер закачивает разговор, не попрощавшись.

Рассказываю родителям о звонке из полиции. Затем мы звоним мистеру Кранцу.

Итак, начинается.

И в темном, глубоко запрятанном уголке сознания я даже радуюсь этому.

* * *

Назавтра, после самого долгого дня в школе за всю мою жизнь, мы все сидим за столом в кабинете мистера Кранца. Родители слева. Справа пустое кресло для мистера Крантца. В углу на треножнике видеокамера. Все молчат.

Я слышу голоса за дверью. Обмен любезностями. Секретарь в приемной впускает двух мужчин в брюках цвета хаки и спортивных куртках. На ремнях у них оружие и значки. Молодая женщина в хорошо сидящем костюме и с настолько же хорошо скроенным профессиональным видом следует за ними.

Старший из двух мужчин представляется:

– Карвер? Лейтенант Дэн Фармер. Спасибо, что пришел.

О, да не за что! Я так рад тут находиться!

Следующим представляется мужчина помладше:

– Сержант Трой Меткоф.

Вперед выходит женщина.

– Карвер, меня зовут Алиша Кёртис. Я помощник окружного прокурора округа Дейвидсон.

– Вся команда в сборе. – Это произносит отец. Он пытается говорить непринужденно, как будто нам не о чем волноваться, несмотря на презрительные нотки в голосе (акцент моего отца хорошо подходит для выражения презрения). Раздается неловкий смех. Не от нашей части стола. У меня в животе словно осы жужжат.

Вошедшие занимают места напротив меня. Я смотрю на свои потеющие ладони. Все молчат. Наконец в кабинет врывается мистер Кранц – очки еле держатся на кончике носа, в руках блокнот. И офицеры, и мисс Кёртис не особо рады видеть мистера Кранца, но все равно все обмениваются рукопожатиями.

– Итак, – произносит мистер Кранц, кряхтя усаживается в кресло и смотрит на свои часы. – У меня мало времени, у моего клиента тоже, да и вы, должно быть, тоже заняты. Так что начнем.

– Справедливо, – отвечает лейтенант Фармер, щелкая ручкой.

– Карвер, мы здесь, чтобы расследовать дорожно-транспортное происшествие, которое унесло жизни Тергуда Эдвардса, Элиаса Бауэра и Блейка Ллойда первого августа этого года. Можешь рассказать нам все, что ты знаешь об обстоятельствах этой аварии?

Я с усилием сглатываю и только собираюсь заговорить, как вмешивается мистер Кранц. Он снимает очки и кидает их поверх блокнота.

– Нет, нет, нет. У вас есть конкретный вопрос? Задавайте. Мой клиент не будет вам рассказывать байки у костра.

Лейтенант Фармер взволнованно дергается в кресле.

– Карвер, ты осознавал, что во время аварии трое погибших находились в транспортном средстве?

Я начинаю отвечать, но мистер Кранц меня обрывает.

– Мой клиент использует право, данное Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов и статьей 1, параграф 9 Конституции Теннесси, и отказывается отвечать.

Лейтенант Фармер вдыхает носом, всем своим видом показывая: «Ну, начинается».

– Отправляли ли вы сообщение Тергуду Эдвардсу прямо перед аварией?

– Я…

– Мой клиент использует право, данное Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов и статьей 1, параграф 9 Конституции Теннесси, и отказывается отвечать.

– Вы знали, что Тергуд был за рулем в тот момент, когда отправляли ему сообщение?

Я выжидаю несколько секунд, прежде чем хоть попытаться ответить. И не зря.

– Мой клиент никогда не говорил вам, что он писал мистеру Эдвардсу. Вы это сказали. А также он использует право, данное Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов и статьей 1, параграф 9 Конституции Теннесси, и отказывается отвечать.

Сержант Меткоф вздыхает.

Лейтенант Фармер тихо говорит:

– Слушай, Карвер, мы просто пытаемся докопаться до истины. Мы не намерены ловить тебя на чем-то.

Мистер Кранц усмехается.

– Дэн, нельзя играть хорошего копа, когда уже начал играть плохого. И еще – не неси чепухи. Ты пытаешься повесить что-то на моего клиента – на ребенка, – так что его честь на это не пойдет. Давай признаем это.

– Нам это не нравится, Джимми.

– А я и не говорил, что должно нравиться. Следующий вопрос. Мне пора на гольф.

– Карвер, ты говорил с кем-то об аварии?

Пауза. Ждем…

– Мой клиент использует право, данное Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов и статьей 1, параграф 9 Конституции Теннесси, и отказывается отвечать. Следующий вопрос.

– Джим, – говорит мисс Кёртис, – содействие Карвера сильно поможет нам в разрешении ситуации или даст тебе преимущество при переговорах. Особенно если во время расследования что-нибудь всплывет. Иначе будет слишком поздно.

– А еще это даст вам единственный крючок, на который вы должны повесить свои шляпы. У вас только один шанс поговорить с Карвером, так что предлагаю вам продолжить.

Глаза лейтенанта Фармера буравят меня, будто умоляя пойти против мистера Кранца и сболтнуть что-нибудь.

– Карвер, ты ничего не хотел бы сделать по-другому первого августа?

Ох, какой я мог бы дать ответ на этот вопрос! Ох, как этот вопрос определяет все мое существование! И мой потрясающий, невероятный ответ…

– Моей клиент использует право, данное Пятой поправкой Конституции Соединенных Штатов и статьей 1, параграф 9 Конституции Теннесси, и отказывается отвечать.

Вот и ответ.

Мисс Кёртис касается руки лейтенанта Фармера и встает.

– Ладно. Не самый продуктивный способ потратить чье-то время.

Она переводит взгляд на меня.

– Не могу дать никаких гарантий насчет того, как окружной прокурор отреагирует на твое нежелание сотрудничать, если мы решим продолжать расследование.

От ее тона у меня по коже побежали мурашки.

Мистер Кранц изображает глупую улыбку.

– Какое расследование? – Он встает. – Всегда приятно пообщаться, ребята.

Руки он им не подает. Как, впрочем, и они ему.

– Остаемся на связи, – говорит мисс Кёртис, уже уходя.

– Надеюсь. И, ребята…

Офицеры и мисс Кёртис оборачиваются.

– Лучше бы мне не слышать о ваших попытках встретить Карвера в какой-нибудь боковой аллее и заставить его сказать что-то, чего ему говорить не следует. Никаких молодых красоток – офицеров под прикрытием с глубоким декольте. Никаких сорокапятилетних, прикидывающихся шестнадцатилетними, в чатах. Никаких выкрутасов. Никакой самодеятельности. С этого момента мой клиент безоговорочно и однозначно использует свое право молчать. Он не заинтересован помогать Фреду Эдвардсу. Мы друг друга поняли?

Никто не отвечает. Полицейские уходят.

Мистер Кранц смотрит на часы и собирает вещи.

– Прошу прощения за спешку. Слова про гольф не были попыткой накалить атмосферу.

Он хлопает меня по плечу и сжимает его.

– Ты держись, сынок.

Держись. Это всегда очень полезный совет, особенно потому, что его дают всегда в тот момент, когда ты чувствуешь себя так, будто стоишь на эшафоте.

* * *

Добравшись до дома, я пишу Джесмин, что планирую поговорить с родителями Эли о проведении дня прощания. Но я не рассказываю ей о том, что решил это сделать по двум причинам: первая – я попаду в тюрьму до того, как такая возможность представится сама; вторая – я не попаду в тюрьму, но вместо этого внутренне сгрызу себя заживо до того, как возможность представится сама. В любом случае лучше это сделать раньше, чем позже.

Я нервничаю из-за предстоящего звонка, пока не вспоминаю, как недавно рассказал матери по телефону, что ее сын мертв. Если я смог сделать это, то смогу сделать что угодно. По телефону. Тем не менее Адейр все еще представляется проблемой, но разруливать эту проблему я оставлю ее родителям.

Я думал, что придется долго объяснять, но нет – мама Эли говорит, что Нана Бетси позвонила им вскоре после дня прощания с Блейком и посоветовала подобный опыт как терапию. Так что об этом они уже думали, но волновались по поводу того, как обратиться ко мне. И это идеальное время, потому что они планируют развеять прах Эли у водопада Фол-Крик этой осенью. Они считают, ему бы это понравилось. И она просит пригласить Джесмин.

Я не говорю маме Эли о том, как я надеюсь, что наш день прощания позволит Эли упокоиться в моем разуме, ведь смерть становится реальной только тогда, когда оставившие нас люди наконец обретают покой.

Глава 29

– Расскажи мне какую-нибудь историю. – Это первое, что говорит доктор Мендес после того, как мы устраиваемся в креслах. Никаких лишних разговоров. Я пришел подготовленным. А почему бы и нет? Я знал, что рано или поздно он попросит и тогда пришлось бы выдумывать на лету.

– В 2001 году Хиро Такасагава работал инженером по технике безопасности в Nissan. На самом деле он был художником – создавал движущиеся скульптуры. Но люди их не покупали, и ему пришлось найти применение своим навыкам на настоящей работе.

– Мир – трудное место для художников.

– Точно. Но Хиро любил свою работу. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был совсем юным. Они врезались в грузовик на скользкой дороге. И он не хотел, чтобы это случилось с кем-то еще, поэтому спроектировал систему безопасности для автомобилей, в которой в низу машины была пара белых механических крыльев, таких, как у журавлей. Вдобавок в передней части машины предусматривалось что-то вроде радиолокатора, и если впереди обнаруживалось препятствие, а автомобиль двигался слишком быстро, крылья расправлялись и начинали работать, поднимая машину над препятствием. Парящим автомобилем можно было бы управлять с помощью руля, пока не найдется безопасное для приземления место.

Доктор Мендес выглядит действительно заинтересованным.

– Ты ведь не просто так уточнил, что это был 2001 год?

– В общем, Хиро изложил идею своему боссу. По его плану эту систему должны были бы включить в автомобили Nissan с 2002 года. Но босс рассвирепел. «Такасагава, вы представляете, во сколько нам обойдется такая система?» – кричал он. «Но она работает, – отвечал Хиро. – Я сделал модель и протестировал ее. Разве можно экономить на жизнях людей?». А босс говорит что-то в духе: «Вы идиот! У нас тут бизнес. И на это вы тратили время и деньги!? Вы уволены!».

История меня захватывает. Я даже говорю разными голосами, за Хиро и за его босса.

– А как зовут босса? – спрашивает доктор Мендес.

– Ёсикадзу Ханава. Президент Nissan в 2001 году. Посмотрел в Интернете.

– Хорошо, – тихо говорит доктор. – Очень хорошо. Извини. Пожалуйста. – И жестом просит меня продолжать.

Я делаю глубокий вдох.

– Итак, Хиро выходит из офиса Ханавы в состоянии отчаяния. Он считает, что предал память родителей и опозорился. Итак, он уходит, садится в машину и уезжает, намереваясь совершить самоубийство. Он пытается въехать в здание, но в последнюю секунду пара белых блестящих журавлиных крыльев разворачивается под днищем машины. Они появились сами по себе. Крылья поднимают автомобиль все выше и выше над зданием, прямо в небеса. И он никогда не опускается. До сих пор поднимается на этих крыльях.

Наступает долгая пауза, пока, наконец, доктор Мендес не говорит:

– А Марс водил…

– «Nissan Maxima» 2002 года.

– Без крыльев инженера Хиро.

– Это было бы слишком дорого.

– А если бы мистер Ханава одобрил идею Хиро…

– Тогда даже если бы Марс и писал сообщение, крылья подняли бы его над грузовиком.

– Грузовиком Билла Скрагса.

– Именно.

– И было бы неважно, что ты сделал или не сделал.

– Именно.

– Как ощущения после рассказа такой истории?

– Будто до сих пор лгу себе и пытаюсь переложить вину на кого-то другого.

– Почему?

– Потому что история Хиро – выдумка.

Доктор Мендес наклоняет голову, в блеске его глаз я вижу вопрос.

– Ладно, – бормочу я. – Не знаю.

Доктор Мендес широко улыбается.

– Ну, так что ты чувствуешь?

Я покусываю внутреннюю часть губы.

– Недавно я говорил с копами об аварии. Ну… Сидел в комнате с копами, пока они задавали вопросы, на которые, как заявил мой адвокат, я не стану отвечать.

– Обычно я не хвалю клиентов за отказ от разговоров, но ты молодец.

– Почему молодец?

– Помнишь, что мы обсуждали в прошлый раз? Как мы ищем причинно-следственную связь, которой может и не быть?

– Вы думаете, я не должен сейчас принимать вину на себя?

– Неважно, что думаю я. Важно, что думаешь ты. А я лишь помогаю тебе. Перед тем как ты сделаешь что-то, что может привести к серьезным последствиям, я хочу убедиться, что ты взглянул на это с другой стороны.

– Я боюсь.

– Чего?

– Что попаду в тюрьму.

– Представляю. – Он хмурит брови.

Я сникаю.

– Если я скажу, что еще боюсь того, что не попаду в тюрьму, это прозвучит странно?

– Ты знаешь, почему боишься этого?

– Не совсем.

– В какой-то степени считаешь, что тюрьма избавит тебя от чувства вины?

– Может быть.

Доктор Мендес ничего не говорит, но по выражению его лица понимаю, что мне стоит продолжать разговор в этом направлении.

– По поводу чувства вины. Я провожу еще один день прощания. С родителями Эли, – говорю я.

– Ты сказал, что опыт с бабушкой Блейка оказался очень ценным.

– Все верно.

– За то время, что прошло со дня прощания, у тебя не появилось новых размышлений?

Я смотрю на книжную полку за спиной доктора Мендеса так, словно на корешках книг есть ответ на этот вопрос.

– Из-за него… я еще сильнее пожалел, что не так сильно ценил время, проведенное с друзьями.

– Это вполне нормальное сожаление. Если ты не хочешь жить так, будто постоянно находишься в тени смерти, всегда что-то останется недосказанным или недооцененным. Если опыт дня прощания для тебя скорее полезен, чем вреден, то я бы сказал, что стоит провести его и с родителями Эли.

– Хорошо.

Он смотрит на меня взглядом, после которого обычно залезает мне в голову.

– Но ты колеблешься.

– Да.

– Почему?

– Потому что семья Эли совсем не похожа на бабушку Блейка.

– В чем?

– Ну… я думаю, в плане мировоззрения. У них куда более сложные представления о мире. Оба они очень образованны. У бабушки Блейка есть Бог, рай и ад, вот и все. Она верит, что когда-нибудь снова увидит Блейка, но я сомневаюсь, что родители Эли разделяют подобные убеждения. Церковь они определенно не посещают. А еще у Эли есть сестра-близнец Адейр. Она винит меня.

– Ммм.

– И я не уверен, какую позицию занимают родители Эли относительно моей вины.

– Предполагаю, если они считают тебя виновным, то ни о каком дне прощания не может быть и речи.

– Наверное. И еще я очень сблизился с Джесмин, девушкой Эли. Бывшей девушкой. Девушкой-вдовой. Называйте как хотите, в общем.

– И почему тебя это беспокоит?

– Не хочу выглядеть так, словно пытаюсь забрать что-то у Эли. Я не пытаюсь. Но в школе уже ходят слухи. Подозреваю, что их распустила Адейр.

– Это та самая Джесмин, которая справедливо упрекнула меня в неудачной сексистской шутке в нашу прошлую встречу?

– Именно. У вас хорошая память.

Доктор Мендес складывает пальцы в треугольник перед лицом.

– Из того немного, что ты мне рассказал о ней, похоже, что девушка не из тех, что позволят себя забирать или отдавать без их согласия.

– О, определенно не из тех.

– Тогда то, что думают о ваших отношениях родители Эли или ты, совершенно неважно. Она бы не позволила втянуть себя в отношения, которых не хочет, правильно?

– Правильно. Но мы просто друзья.

Это всегда звучит как-то неправильно. Несмотря на стояки (надо быть честным – нижнее белье из «Kmart» в определенных ситуациях заставит кое-что двигаться), не думаю, что мы друг для друга больше нежели друзья. И тем не менее у нас есть эмоциональная близость, какой у меня раньше никогда не было ни с кем. Так что я не уверен, что слова «просто друзья» могут полностью описать наши отношения.

– Понимаю.

– Обо всей этой ситуации я говорю с ней больше, чем с родителями.

– Твои родители умеют слушать?

– Да. Но я нечасто с ними разговариваю. Мне сложно открыться перед ними. Они ничего такого не сделали. Думаю… я просто не хочу их разочаровывать, ну или что-то в этом духе. Или просто хочу быть независимым. Мне нравится личное пространство. Может, я странный, не знаю.

Доктор Мендес качает головой.

– Вовсе нет. Видишь ли, я умею разговаривать с людьми, и все же мой сын Рубен – он чуть старше тебя – редко делится чем-то со мной. Так что ты совсем не странный.

Проходит немного времени.

– Мы можем поработать над этим и помочь тебе открыться родителям.

– Ага. Но у меня сейчас есть заботы поважнее.

– Знаю. Это на будущее.

– Я приду в норму когда-нибудь? – спрашиваю я.

– Думаю, да. Потребуется время. И усилия. Но в один день все станет на свои места. Я всегда считал, что нужно не избавляться от этих чувств, а научиться жить с ними. Сделать их частью себя так, чтобы они больше не причиняли такой боли. Знаешь, как моллюски создают жемчужины?

Я киваю.

– Точно так же. Память о наших близких – это жемчуг, который мы создаем вокруг крупицы скорби, причиняющей нам боль.

Я некоторое время размышляю об этом, а потом снова заговариваю.

– Я случайно вспомнил кое-что занятное.

– Мне нравится случайное и занятное.

– Отец Джесмин работает в Nissan. Как Хиро. И поэтому они сюда переехали.

Доктор Мендес молча улыбается.

Глава 30

Нана Бетси продает дом за считанные недели. Она выручает за него достаточно, чтобы оплатить похороны Блейка и обосноваться где-нибудь на новом месте. Надеюсь, немного осталось и для Митци.

Я провожу день вместе с сыновьями Наны Бетси, помогая с переездом. Мы больше выбросили, чем погрузили в арендованный в «U-haul» грузовик. Джесмин тоже заскакивает к нам после уроков, которые она дает, и помогает по мелочи.

Когда мы заканчиваем, сыновья Наны Бетси отправляются на грузовике в Гринвилл. Она поедет за ними на своей машине. Джесмин уходит домой заниматься. Мы с Наной Бетси еще раз присаживаемся на ступеньки переднего крыльца в синей прохладе октябрьских сумерек, наполненной запахом горящих листьев. Минут на пятнадцать. Ей уже пора ехать, но мы хотим попрощаться.

Она рассказывает, что к ней приходили из полиции, чтобы поговорить об аварии. Говорит, что ничего им не рассказала о том, что я ей поведал, и никогда не расскажет.

Я ее благодарю. И ощущаю неприятную пустоту в животе, когда думаю о том, что выставил ее лгуньей перед ее Богом. Когда думаю о том, как я живу под расползающейся тенью.

Она просит меня пойти с ней на могилу Блейка и возложить цветы, когда она вернется на День поминовения.

Я заверяю ее, что пойду.

Она просит меня прожить хорошую и счастливую жизнь, полную смеха, любви и дружбы.

Я обещаю постараться.

Глава 31

Прошло два месяца после аварии, и я уже дошел до точки, когда мой мозг, как мне кажется, создает фальшивые воспоминания о моих друзьях. Фанфик по Соусной Команде, в котором ты не можешь понять, приснилось тебе что-то или происходило на самом деле.

У меня постоянно всплывает «воспоминание», в котором мы находимся на школьной площадке в теплый полдень – наверное, во время последних дней в школе, когда весна перетекает в лето.

Почему-то у одного из нас переносные стереоколонки, которые подключаются к iPod. Мы сидим на оборудовании площадки и слушаем музыку. И все. Больше я ничего не помню.

Не представляю, когда и почему это могло произойти. Я не помню, чтобы мы когда-то делали что-то подобное. И не помню никаких других деталей.

Но мой мозг убежден, что это было.

Если мой мозг хочет создавать новые воспоминания о друзьях, я приму это как должное и не буду задавать лишних вопросов.

Глава 32

Мы с Джесмин обмениваемся короткими фразами, сидя в машине перед домом Эли.

– Адейр придет? – спрашивает Джесмин.

– Надеюсь, что нет. – Я собираюсь открыть свою дверь.

Джесмин тихонько смеется.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего особенно смешного. Просто я осознала, что с Эли мы встречались только летом и он никогда не видел меня в куртке. А я люблю куртки. Это напомнило мне о том, как мало времени мы с ним были знакомы. Один сезон.

На Джесмин серая шерстяная мотоциклетная куртка с ремнем и чуть скошенным рядом пуговиц вместо молнии.

– Он бы ее оценил. Тебе очень идет.

Она тревожно мне улыбается.

– Давай войдем.

– Я тоже нервничаю.

– По крайней мере, ты это уже делал.

– Все равно.

– Мы были знакомы всего пару месяцев. Я уверена, что знаю о нем что-то, чего не знаете ни ты, ни его родители, и все равно не хочу никого разочаровывать.

– Не думаю, что разочаруешь.

Мы смотрим друг на друга, я наклоняюсь и обнимаю ее. Больше для своего спокойствия, чем для ее. Люблю быть с ней рядом. Не в похотливом смысле. Так же, как я любил тереть шелк между пальцами в детстве. Есть в этом что-то необъяснимо успокаивающее.

Мы оба глубоко вздыхаем и поднимаемся ко входу. Я в первый раз прихожу домой к Эли с момента аварии. Острая боль и тоска сжимает сердце.

* * *

Я осматриваюсь. Это потрясающе. Я слышал, что в Хиллсборо есть отличные дома, но никогда в таком не был. Здесь повсюду книги, расставленные на чистых современных полках от пола до потолка. В гостиной у них есть одна кирпичная стена без штукатурки, и на ней висит несколько абстрактных картин. Я не разбираюсь в живописи, но такие картины запросто можно увидеть в музее и я бы не удивился, если бы узнал, что они стоят больше моего дома.

Одну стену занимает огромная антикварная карта Лондона, другую – широкая черно-белая панорама Нью-Йорка на фоне неба. Мебель напоминает ту, что я видел в IKEA, только куда более солидная и дорогая.

– Черт побери, крутой дом, – говорю я.

– Спасибо. Но это не моя заслуга, – отвечает Эли.

– Твои родители, типа, художники или архитекторы, или кто?

– Не-е-е. Мама нейрохирург в госпитале Вандербильта. Отец – профессор истории в университете Вандербильта. Он изучает период холодной войны. Тебе надо услышать его безумную теорию о Розуэлльском НЛО 1947 года.

Я смеюсь.

– Мой отец – профессор английского языка в Бельмонте, а мама физиотерапевт.

– Не может быть! Наши семьи один в один.

– Еще у меня есть сестра.

– Чувак, у меня тоже. Близнец, на самом деле. Адейр. Учится в одной школе с нами. Сейчас она на тренировке по танцам.

– Класс.

– Хочешь есть, пить или еще чего?

– Постоянно.

Эли ведет меня на кухню, которая впечатляет не меньше уже увиденного. Сплошь стекло, сталь и гранит. Тут стоит огромный винный шкаф, а кастрюли и сковороды с медным дном свисают с потолка. Эли открывает шкаф и начинает доставать упаковки с чипсами, попкорном, сушеными фруктами и орешками из «Trader joe’s».

– Все что захочешь. – говорит он.

Он идет к холодильнику и достает из него пару бутылок колы, о которой я никогда не слышал – на этикетке говорится, что она «делается вручную небольшими партиями».

– Спасибо. – Я изучаю этикетку. – Как колу делают вручную?

– Странно, да? Я представляю мужика в фартуке кузнеца, бьющего молотом по чану с колой.

– Или плотника, распиливающего колу.

Мы смеемся. Я сгребаю упаковку сушеных мандаринов, и мы отправляемся в его комнату.

А вот и первый признак того, что тут живет кто-то моложе сорока. Стены темно-серого цвета, покрытые плакатами групп, о которых я никогда не слышал, – блэк– и дэт-метал-групп со скелетообразными замороченными логотипами, в которых почти ничего не разобрать. Одна из стен похожа на музей гитар, на ней висят четыре электрогитары и две акустические.

На полу валяются черные джинсы и черные футболки, тоже с названиями групп.

Я переступаю через что-то из одежды.

– Музыкант, да?

– Как ты догадался? Ну, а что насчет тебя? Какая фишка привела тебя в Нэшвилльский колледж искусств?

– Писательство. Беллетристика.

– Круто. Хочешь быть нашим писарем?

– Конечно. – Я достаю свой ноутбук и сажусь за стол Эли.

Эли снимает акустическую гитару и садится на край кровати.

– Ты не против? Я лучше соображаю, когда играю.

– Вперед.

Он начинает играть, демонстрируя пальцевую технику. Сразу становится ясно, как он попал в Нэшвилльский колледж искусств.

– Итак, – говорит он, – мы должны предсказать технологию будущего…

– И как она повлияет на наши жизни.

– Чувак, я рад, что нас назначили партнерами. Это должно быть как раз по твоей части.

– Жаль, но я не пишу научную фантастику.

– А о чем пишешь?

– В основном мрачные южные штуки[9]9
  Южная готика (англ. Southern Gothic) – литературный жанр, развившийся в США в первой половине XX века и вобравший в себя многие элементы классического готического романа (склонность к макабрическому, гротескному, иногда мистическому), но при этом неразрывно связанный с бытом и традициями американского Юга.


[Закрыть].

– Клево. Я люблю мрак.

– Кто бы мог подумать?

Он смеется.

– Может, нам стоит объединить усилия как-нибудь? Ты напишешь текст, а я музыку.

– Я не против.

– Отлично. Итак, в будущее. Моя мама однажды рассказывала о том, как ученые вырастили человеческое ухо на спине мыши. Об этом писали в одном из ее медицинских журналов.

– Да ладно! Противно.

– Ага. Но круто.

– А что если когда-нибудь вырастят, ну, скажем, полноразмерный мужской член на мыши?

Ну, вот и все. На следующий день Эли обедал со мной и Блейком, а не с Адейр. И так каждый день после этого.

* * *

Дверь нам открывает Мелисса. Она одета для прогулки – спортивные штаны, обувь для бега и флисовая жилетка. Кудрявые темные волосы собраны в хвост. Помню, Эли говорил, что она фанатка бега. Взгляд у нее такой же, как у Наны Бетси, – отсутствующий и печальный.

– Заходите. Рада вас видеть.

– Привет, Мелисса, – говорю я. Вроде бы неправильно обращаться к нейрохирургу на ты, но Эли и Адейр всегда звали родителей Мелисса и Пирс, так что…

Дом по большей части остался таким же, каким я его помню. Даже пахнет так же – мама Эли любит свечи со смешанным ароматом черного чая, листьев табака и кожи, – и это вызывает еще больше воспоминаний.

Я замечаю знакомое выражение боли на лице Джесмин.

– Эй, – шепчу я.

– Эй, – шепчет она в ответ.

Мы идем за Мелиссой на кухню. На тарелке высятся башни из разного печенья и круассанов. Она предлагает нам угощаться.

– Здесь любимая выпечка Эли из пекарни «Provence». Мы ходили туда каждое субботнее утро, когда я не работала и если была хорошая погода. С Адейр мы ходим до сих пор. Джесмин, ты же как-то раз ходила с нами?

Она кивает.

– Я ела шоколадный круассан.

– Они тут тоже есть, – говорит Мелисса.

Мы с Джесмин берем себе по круассану и начинаем есть, пока Мелисса молча готовит свежий апельсиновый сок и ставит перед нами по стакану.

– Пирс тоже будет? – спрашивает Джесмин.

– Ах… да. Он вышел по делам. Должен вернуться с минуты на минуту.

– А что насчет Адейр? – неуверенно спрашиваю я. – Она придет?

Меллиса вздыхает и чуть запинается.

– С Адейр… все непросто.

Ух ты, неужели?

– Мы ее позвали. Она отказалась. Решила переночевать у подруги, – продолжает Мелисса. – Сейчас она там же. Она не готова для всего этого. С близнецами все по-другому. Мы с Пирсом никогда не понимали их связь. Да и как мы могли бы?

– Сегодняшний день не сделает все только хуже? – спрашивает Джесмин.

Мелисса отворачивается от нас и протирает уже и так чистую пеструю гранитную столешницу.

– Забавно на самом деле. Она настаивала на том, чтобы мы провели день прощания, однако сама присутствовать не захотела. Но мы решили пока не развеивать прах Эли. Не без Адейр. Это мы сделаем в другой раз.

Почему Адейр хочет, чтобы ее родители это сделали? От этого мне должно стать легче, но не становится.

– Мы можем все отменить, если хотите, – говорю я.

– Нет, – отвечает Мелисса тихо, но уверенно. – Я хочу это сделать. Нужно разобраться со своими чувствами. Вы оба знаете об Эли то, чего не знаем мы или Адейр.

Она поднимает стеклянную банку, наполненную песком яркого цвета.

– Мы развеем у водопада вот это. Это первое, что для меня сделал Эли, еще в садике. Здесь его творческая энергия. Такой и будет наша церемония.

Воздух заряжен напряжением. Семья Эли и раньше не была мягкой и пушистой. Доедая угощение, мы с Джесмин периодически обмениваемся ободряющими взглядами.

Примерно пять минут спустя слышно, как открывается входная дверь, и появляется Пирс. Он выглядит измученным, до смерти уставшим, исхудавшим, особенно осунулось лицо.

– Всем привет, – говорит он. И хотя у меня нет синестезии Джесмин, для меня его голос звучит как серый.

– Привет, – шепчем мы почти в унисон.

Пирс подходит и чмокает Мелиссу в щеку. Та улыбается одними губами, скорее сжимая их, чем поднимая уголки.

– Угощайся, – говорит Мелисса.

– Я не голоден, – отвечает Пирс.

– Спасибо вам, что решили провести день прощания, – говорит Джесмин. – Рада вас снова видеть. Я скучала.

Мелисса дарит ей более теплую улыбку.

– Мы тоже по тебе скучали. Нам нравилась твоя компания.

– Итак, – говорит Джесмин, – не знаю, что из этого получится, но могу рассказать вам о том, как мы с Эли познакомились, если хотите.

– Мы бы очень хотели об этом услышать, – говорит Пирс. – У нас лишь смутное представление, и только по версии Эли. Не по твоей.

Джесмин делает глоток апельсинового сока и вытирает рот.

– Я заметила Эли в рок-лагере в самый первый день. Нас всех собрали в зрительном зале. Вожатые пытались научить нас панк-рок-аэробике, но я постоянно отвлекалась, глядя на него. Он сидел прямо передо мной. Я подумала, что у него красивые волосы. Длинные, темные и кудрявые. Он напомнил мне Джона Сноу из «Игры престолов».

– Я так боялась, что у него будут мои волосы, – говорит Мелисса. – И, разумеется, так и случилось. Эти постоянные драмы с расчесыванием в детстве.

Джесмин продолжает.

– Я не заморачивалась, я была там ради музыки, а не в поисках парня. Но в любом случае нас стали распределять по группам, и конечно…

– Вы оказались в одной группе, – говорит Пирс, – это все, что Эли рассказал нам.

– И я, такая, думаю, мол, ну и ладно, ведь все знают, что с гитаристами лучше не связываться. Да, он красавчик, но меня это не волнует. И вот мы начали работать над нашей песней для показа, и неожиданно он подходит ко мне со своей идеей: сыграть две партии, восходящую и нисходящую, на гитаре и синтезаторе. Мы над ней поработали и попробовали сыграть. Она была такой теплой, красно-оранжево-розовой…

– Карвер, ты знаешь про синестезию Джесмин? – спрашивает Мелисса.

Я киваю, почему-то задетый тем, что мама Эли узнала об этом намного раньше меня. Это глупо, потому что она мать Эли и чертов нейрохирург, и все же…