Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– Мне нравилось видеть этот цвет, поэтому я заставляла Эли играть эту часть снова и снова. И мне никогда не казалось, будто он пытается за мной приударить. Он вел себя как идеальный джентльмен. Если кто за кем и приударял, так это я за ним. К концу недели мы уже не расставались ни на минуту. Видели бы вы, в каком я была восторге, когда узнала, что мы учимся в одной школе.

Это история – ледокол, медленно скользящий между моих ребер. Но, в отличие от историй про Блейка, эта ощущается по-другому. Я фиксирую взгляд на своей тарелке, словно в крошках на ней есть объяснение некой тайны. Я боюсь поднимать глаза, потому что не хочу, чтобы кто-то спрашивал, что я чувствую. Я не смогу ответить.

Следующие пять минут мы едим, изредка неловко перекидываясь словом-другим. К тому моменту как Пирс предлагает выезжать, я почти надеюсь, что Джесмин расскажет еще одну историю о том, как бегала за Эли. Хотя от первой истории мне было не по себе, она помогла снять напряжение.

Мы заворачиваем выпечку. Почти у самой двери нас останавливает Пирс.

– Погодите. – Его голос потяжелел еще сильнее, тучи почти разразились ливнем. – Мы забираем часть Эли в последний раз из его дома. Мы вырастили его в этом доме. В тот день, когда мы привезли из больницы новорожденных Адейр и Эли… – Он останавливается и кашляет, собираясь с духом. Пытается продолжить, но запинается. Наконец, прочистив горло, говорит: – Мелисса кормила Адейр. А я сел на крыльце с Эли и позволил ветру впервые коснуться его лица. Я видел, как он впервые слушает шелест деревьев. Это непередаваемо – видеть, как человек в первый раз ощущает дуновение ветра. Эли только раз открыл глаза и взглянул на меня. Я подумал о том, сколько еще всего в этом мире я смогу ему показать.

Я не учел одного различия между днями прощания с Блейком и Эли – у родителей Эли были истории о его детстве.

Мы выходим на крыльцо, и поднявшийся ветер треплет нам волосы.

Пирс останавливается.

– Мы собирались развеять песок на водопадах, но, может, развеем немного и здесь?

Мы все киваем. Мелисса держится стоически. Думаю, будучи хирургом, который каждый день имеет дело со смертью и умиранием, она почти утратила сентиментальность. И все же слезы текут по ее щекам.

Пирс открывает банку, опускает в нее руку и достает горсть песка. Затем он отдает эту маленькую часть духа Эли ветру, который однажды коснулся его лица.

* * *

Мы с Джесмин сидим на заднем сиденье внедорожника Мелиссы. Она ведет машину. Пирс сидит рядом с ней и держит на коленях банку с песком, от которой не отрывает взгляда. Мимо нас вдоль шоссе проносятся деревья в огненно-красном, желтом и оранжевом уборе. Но на большей части деревьев все еще потускневшая поношенная зелень, до сих пор напоминающая о лете.

Уголком глаза я перехватываю взгляд Джесмин. Она кладет руку на мою сторону сиденья, поднимает большой палец вверх и приподнимает брови. Я кладу руку на ее сторону и изображаю «так себе». Потом я выбрасываю палец верх и поднимаю брови, а она повторяет мое «так себе».

Мы едем в тишине. И вправду, существует кое-что похуже пустых разговоров.

– Нам очень нравились эти однодневные поездки, – наконец нарушает молчание Мелисса. – Это был один из тех редких случаев, когда Эли сбрасывал свою защитную скорлупу и много чего рассказывал нам.

– Возможно, во мне говорит историк, – вступает Пирс, – но я не могу перестать думать о той бабочке, взмахивающей крыльями, и о непредвиденных последствиях, к которым этот взмах приводит. В одной из подобных поездок мы все решили, что Эли вместе с Адейр должны поступить в Художественную академию Нэшвилла.

Вот черт! Не лучшее направление для разговора. Я смотрю прямо перед собой, боясь даже шелохнуться, адреналин бурлит в моих венах. Искоса бросаю быстрый взгляд на Джесмин.

– Что ж, последствием решения стало то, что Эли получил прекрасное образование и нашел отличных друзей. – В голосе Мелиссы слышится нотка раздражения.

– Послушай, Мел, не надо принимать все в штыки. Я просто высказываю наблюдения.

– Я чувствую осуждение в твоих «наблюдениях».

Теперь нас двое.

– Ошибаешься.

– Правда?

– Да, правда. Я говорю не с точки зрения морали. Я констатирую исторический факт – если бы Эли не поехал учиться в Художественную академию Нэшвилла, он никогда не оказался бы в машине с Марсом и Блейком.

Какую-то долю секунды я прикидываю, как сильно пострадаю, если распахну дверцу машины и выкачусь на шоссе.

– Ты можешь не признавать наличия морального осуждения в «фактах», но оно там есть. Даже высказывание подобных наблюдений – уже моральное осуждение. В любом случае давай обойдемся без этого, – Мелисса машет пальцем между собой и Пирсом, – перед нашими гостями?

Я вжимаюсь в сиденье. Джесмин тихонько придвигает свою ногу и слегка наступает на мою. Я здесь, я на твоей стороне – вот что говорит это движение.

Пирс поворачивается к нам.

– Никто не против того, чтобы мы сегодня, вспоминая жизнь Эли, были максимально открытыми и честными? Кто-нибудь думает, что держать все в себе будет полезно? Кому-нибудь кажется, что таким образом мы окажем памяти Эли услугу?

Я замечаю в зеркале заднего вида, как Мелисса закатывает глаза.

– Было бы очень хорошо – и уважительно по отношению к памяти Эли, – если бы мы вспоминали его жизнь, не пытаясь разобраться в причине… или причинах его гибели. Мы тут не пытаемся выяснить, кто построил Стоунхендж.

Так. Ладно. Видимо, это будет совсем не похоже на день прощания с Блейком. Находиться рядом со ссорящимися взрослыми – это отстой. Находиться рядом со ссорящимися родителями твоего мертвого друга – еще больший отстой. Находиться рядом с родителями твоего мертвого друга, ссорящимися из-за того, что, возможно, именно ты убил своего друга, – худший отстой из всего возможного.

Пирс начинает отвечать.

– Наш первый с Эли поцелуй… – неожиданно вмешивается Джесмин, и все замолкают. Я испытываю облегчение, хотя и подозреваю, что эта история еще заставит меня страдать.

– …был после выступления в рок-лагере. Мы тусовались за сценой, а люди расходились. Народу было много, но почему-то в тот момент, когда я пошла в гримерку за синтезатором, там был только Эли. Он забирал свои гитару и усилитель. И мы похвалили друг друга и каким-то образом оказывались все ближе и ближе. Из-за этого я так нервничала, но мне это понравилось. Такое же чувство, как на сцене. И потом мы просто… поцеловались. Не помню, кто был инициатором. Может, мы оба. Это был быстрый поцелуй, мы услышали, что кто-то идет. Но я помню, как весь день смеялась без причины. Родители, наверное, подумали, что я накурилась.

На самом деле рассказ Джесмин вызывает у меня чувство неловкости. Не уверен, почему. Это не похоже на вину или печаль. Что-то более стыдное и незрелое.

Но, похоже, на Пирса и Мелиссу история производит противоположное впечатление. Лицо Пирса немного оживляется. Мелисса смеется.

– Я помню тот день. Эли был такой веселый и легкомысленный, и мы подумали, что кто-то из ребят покурил после шоу. Пирс, помнишь?

– В машине нам даже не пришлось воевать из-за музыки. Редкий случай. Я не думал, что он был накуренный или что-то в этом роде. Я решил, что это эйфория из-за выступления.

У Джесмин печальное, отсутствующее выражение лица. Кажется, она смотрит на банку.

– Раньше я никого никого не целовала всего лишь после недели знакомства. Никогда. И, наверное, никогда не поцелую.

– Я могу сказать, что вас связывало нечто особенное, – говорит Мелисса. – Казалось, между вами была какая-то невероятная химия и дружба.

– Нам было хорошо вместе. До… до самого конца.

Я чувствую себя так, будто истекаю кровью. Может, исцеление подобно хирургической операции, когда, чтобы вылечить старые раны, нужно нанести новые. Надеюсь, это все не зря.

Разговор иссякает и умирает. Мы заворачиваем на стоянку, чтобы сходить в туалет и размяться, хоть и ехали всего час.

Пирс стоит у внедорожника, все так же прижимая банку к груди.

Я наблюдаю, как он устало смотрит куда-то вдаль, и понимаю, что есть и еще одно отличие у этого дня прощания. Мне не хочется ни в чем сознаваться, как это было с Наной Бетси. Хотя я и чувствую, что Пирс от меня ждет признаний. И даже чувствую в нем какую-то часть желания Адейр услышать мое признание.

Пирс садится за руль, а Мелисса держит банку Эли. Я размышляю о том, какой могу внести вклад, какое откровение могу предложить. На ум ничего не приходит. В голове – пустота, и нет ни одной мысли, за которую я мог бы уцепиться.

Пирс ерзает в кресле, как будто хочет что-то сказать.

– Теперь каждый раз, как сажусь за руль, последние моменты жизни сына не дают мне покоя.

Мелисса неодобрительно шепчет:

– Пирс…

– Я представляю, что видел сын в последние доли секунды с момента, когда грузовик появился в его поле зрения, и до того момента, пока там остался только он.

– Пожалуйста, не будь таким мрачным. Не сегодня.

Пирс горько и язвительно ухмыляется.

– Ага, ведь наш сын Эли, который одевался исключительно в черное и в четыре года просил почитать перед сном «Страшилки, которые нужно рассказывать в темноте», был бы сильно оскорблен моей мрачностью.

– Я не про Эли говорю.

– Извини, а о ком тогда этот день?

Мелисса мотает головой и поднимает руки в умоляющем жесте – «прекрати, я больше не могу».

Я на полную включаю доктора Мендеса.

– Все в порядке, – говорю я. – Мы… я справлюсь, если разговоры об этом помогают. Не волнуйтесь обо мне.

– Я тоже в порядке, – добавляет Джесмин.

Пирс ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и решительно кивает. А потом смотрит на Мелиссу с видом победителя.

Она смотрит вперед и игнорирует его.

– Тогда говори, что хотел сказать. – Она отвечает ледяным тоном.

Я и раньше присутствовал при интеллектуальных спорах Пирса и Мелиссы. В доме Эли это было частью обстановки. Но этот выглядит куда более острым и личным. Неожиданно мне захотелось, чтобы доктор Мендес действительно был тут вместо моих попыток его имитировать. Интеллектуально он равен им обоим и мог бы разрядить обстановку.

– Мне интересно, осознавал ли он хоть немного, что происходило, жило ли его сознание хотя бы пару секунд. Или в одну минуту все было ярко и обычно, а в другую все покрылось чернотой.

– Ну хорошо. А – как ответ на этот вопрос изменит хоть как-то твою жизнь, и Б – как, черт подери, эти ребята должны помочь тебе на него ответить?

– Я не задаю вопроса, Мел. Я просто сказал, что мне интересно. Мне нельзя выражать любопытство по поводу чего-либо рядом с кем-то, кто не может полностью его удовлетворить?

Мелисса хочет ответить.

– Эли верил в Бога, – выпаливаю я.

Все мгновенно замолкают. Все будет отлично, если мы с Джесмин продолжим вспоминать драматические откровения каждый раз, когда Мелисса и Пирс начинают друг на друга набрасываться. Джесмин тоже выглядит заинтересованной.

– Наверное, – продолжаю я. – В каком-то смысле.

Пирс выглядит смущенным.

– Нам он такого никогда не говорил.

– Может, потому что ты выставлял религиозных людей идиотами при каждой возможности, – отвечает Мелисса.

– Это совершенно несправедливо.

Я говорю громче:

– Как-то раз – не помню, чем мы занимались, может быть, собирались в кино, – мы с Эли разговаривали в машине. Не помню точно, как мы переключились на эту тему, но заговорили о Боге. И так как я знаю, что вы атеисты, я удивился словам Эли: «Что если существует Бог, куда больший и могущественный, чем что-либо еще, и он создает вселенные, наподобие кораблей в бутылках, и неважно, насколько далеко ты сможешь дотянуться или посмотреть, но ты не сможешь потрогать или увидеть то, что снаружи бутылки. И ты не знаешь, что Бог существует. Нет никакой возможности доказать его существование. Но он есть. Ну, или вся наша вселенная – огромная компьютерная программа, которую запустил Бог». Так что да. Наверное, он верил в Бога.

– Что ж, он допускал возможность существования бога. Что не обязательно делало его верующим. Это сделало бы его агностиком. – У Пирса уязвленное и раздраженное выражение лица. Судя по опыту раскрытия новой информации Нане Бетси, я, скорее всего, могу понять, о чем он думает. У Мелиссы похожее выражение.

– Карвер имеет в виду, если я его правильно понимаю, что Эли не всегда разделял наши убеждения и создал свои. Этого я о нем не знала. Как, очевидно, и ты.

– Хотел бы я, чтобы он с нами об этом побеседовал, – говорит Пирс.

– Хотела бы я, чтобы у нас была для этого благоприятная атмосфера, – отвечает Мелисса.

Пирс трясет головой.

– Не думаю, что в этом кто-то виноват, – замечаю я. – Кое-что Эли всегда держал в себе. Ну, или мог поделиться только с одним-двумя людьми…

– Мы с Эли даже никогда и не говорили о Боге, – включается Джесмин. – Но он любил поразмышлять о неизвестном. Мы встречались где-то две недели, когда он повел меня в Сентенниал-парк. Я оказалась там впервые. Мы сидели, держались за руки и смотрели на небо… Простите, надеюсь, я не заставляю вас ощущать неловкость, говоря о проявлении чувств?

Пирс и Мелисса отрицательно качают головами. Я смотрю вперед. По большей части мне неуютно не из-за проявлений чувств (с чего мне будет неловко?) – мне не по себе из-за отсутствия чего-то особенного, когда мы с Джесмин сидели в парке, глядя на мерцание городских огней, похожих на созвездия из людских звезд. Мне чуть больно осознавать, сколько магии, к которой я не имею никакого отношения, случилось в мире между близкими мне людьми.

Она продолжает:

– В общем, Эли в какой-то момент спросил меня: «Если бы ты могла узнать имя каждого человека, который тебя когда-либо любил, ты бы этого захотела?».

Мы ждем, но Джесмин больше ничего не говорит.

– И?.. – спрашивает Мелисса.

Джесмин задумчиво улыбается.

– Я сказала, что не знаю. Я и сейчас не знаю. Узнать, что человек, который, как ты думал, тебя любит, на самом деле тебя никогда не любил – это последнее, что я хотела бы узнать.

– А как он ответил на этот вопрос? – спрашивает Пирс.

– Он не ответил. Я пообещала себе, что когда-нибудь вытяну из него ответ.

Не представляю, как я провел бы этот день без Джесмин. Но каждый раз, когда она вспоминает Эли, я чувствую себя так, словно правая половина моего сердца привязана к бамперу пикапа. И каждый раз, когда Пирс с Мелиссой говорят о сыне, я чувствую, что к другому пикапу привязана левая. И они тянут в противоположные стороны, разрывая сердце пополам.

И конечно, когда все молчат, я думаю о двух других грузовиках. О восемнадцатиколесном грузовике прокурора, едущем ко мне, и трейлере, который заполнил собой поле зрения Эли в его последние секунды жизни на земле.

Джесмин незаметно кладет руку рядом с моей. Я замечаю ее взгляд. Когда Мелисса и Пирс оба смотрят вперед, она дотягивается мизинцем до моего и дважды по нему стукает. Эй, ты в порядке?

Я дважды отстукиваю обратно. Нет. Не совсем. Но я притворюсь, что в порядке, пока видимость не рассыплется и я не окажусь перед вами совершенно голый.

* * *

Формально мы с Харой не расстались. Мы договорились, что будем на связи после переезда ее семьи в Чикаго, но надо смотреть правде в глаза. Нам по шестнадцать. Мы не будем вместе проводить выходные. Так что да, мы практически расстались в ту же минуту, как грузовик с их вещами исчез из поля зрения.

И мне одиноко до такой степени, что даже не хочется писать никому из Соусной Команды, чтобы провести время вместе, потому что очень страшно получить отказ. Джорджия куда-то ушла со своим парнем. Родители на каком-то собрании у отца на работе. Я сижу в своей комнате и пытаюсь что-нибудь написать, но ни черта не получается.

Звонок в дверь. Это Эли.

– Приятель, ну и видок у тебя. Как у задницы. – Он входит, не дождавшись моего приглашения.

– Задницы твоей мамки, – бормочу я.

– Ты выглядишь куда хуже подтянутой маминой задницы. Ну так что? Как дела?

– Она недавно уехала. Хреново.

– Легко догадаться. – Ухмыляясь, он достает три DVD от «Netflix» из кармана толстовки и размахивает ими, будто у него выигрышная комбинация в покере.

– Что на них?

– Жуткие французские ужастики. Заживо освежеванные люди и все такое. Подбодрить тебя.

– Класс.

– Ага.

– Но мы ни за что не будем смотреть их здесь. Если родители или Джорджия вернутся домой, нам крышка.

– Я и не собирался. Я пришел тебя забрать, поскольку понял, что твоя чувствительная поэтическая душа и задница будут слишком разбиты, чтобы водить.

Я впервые за день улыбаюсь и показываю Эли средний палец.

Он ухмыляется, засовывает диски обратно в карман толстовки и показывает мне оба средних пальца.

– Только куртку захвачу, – говорю я.

– И пять баксов прихвати, моей «Roma’s» ты не получишь.

– Ты никогда не думал, что даже пять баксов за «Roma’s» – это грабеж?

– Конечно нет, чел. Насколько дерьмовой может быть пицца?

– Лаборатория «Roma’s» работает над ответом на этот вопрос.

Эли широко разводит руки.

– Эй, ты чего это говоришь такое про «Roma’s», э? В моей семье эту пиццу едят многие поколения, э? – Пальцами он изображает типичный итальянский поцелуй.

– Ну ты и лошара.

– Ты любишь этого лошару. Ладно, меньше болтай. Хватай куртку побыстрей! Гоним за пиццей в «Roma’s». И смотрим французскую порнуху с пытками.

Да уж, ты по-настоящему дорожишь людьми не потому, что они спасли тебя от утопления или вытащили из горящего дома, а потому, что они спасают тебя от одиночества миллионом незаметных идеальных способов.

* * *

В какой-то момент поездки – я даже и не заметил, в какой, потому что мысли блуждали где-то далеко, – небо помрачнело. Когда мы добрались до парковки и входа на тропу к водопаду Фол-Крик, с, начался похожий на туман моросящий дождь, один из тех, под которым ты мокнешь, но зонт открывать вроде бы нет резона. И это означало, что парковка пуста. Вот и хорошо, ибо нормальному человеку вовсе не захочется встретиться с нашей счастливой и беззаботной компанией веселых путешественников, рассеивающей песок Эли на водопадах.

– Ну, вот мы и на месте, – сам себе говорит Пирс, осматриваясь по сторонам. От дождя он натягивает на голову капюшон своей парки. – Кто-нибудь из вас тут бывал раньше?

Мы с Джесмин отрицательно мотаем головами.

– Впервые мы привели сюда Эли, когда ему было девять, – говорит Мелисса. – Он был совершенно очарован. Ему нравилось, что мы могли запрыгнуть в машину и через пару часов увидеть что-то настолько грандиозное.

Пирс смеется. Смех его грустный и неубедительный, но, определенно, он это не специально.

– Начиная со средней школы мы с ним вдвоем отправлялись на выходные в западную часть Северной Каролины. Мы устраивались в отеле в Эшвилле и проводили дни в походах по водопадам. И говорили обо всем подряд, – он запинается. – Хотя, видимо, не совсем обо всем.

Пирс забирает банку Эли у Мелиссы, и мы начинаем осторожно продвигаться по грязной скользкой тропе. Пирс впереди. Мелисса следует в паре шагов от него, а мы с Джесмин немного отстаем.

– Никогда их такими не видел, – шепчу я Джесмин.

Она встряхивает головой.

– Я и раньше видела, как они ссорятся, но как-то… с любовью, что ли.

– Для них это, наверно, очень тяжело.

– Нельзя их винить.

– Нельзя.

Джесмин спотыкается о корень и пролетает на пару шагов вперед. Я удерживаю ее за локоть.

– Спасибо, – благодарит она.

И почти сразу же поскальзываюсь на мокрых листьях я. Рука Джесмин хватает меня за трицепс, не давая упасть. Я бросаю на нее взгляд.

– Карма.

Верхушки деревьев покрыты туманом, он висит изорванным серым кружевом. Ветер треплет ветви с тем же звуком, с каким волны набегают на берег на пляже. На ноябрьском пляже.

Интересно, будет ли возможность ощутить дождь в тюрьме.

– Этот день напоминает мне обложку альбома блэк-метал-группы. – говорю я. – Идеальный для Эли.

Чуть помолчав, Джесмин отвечает:

– Именно так звучал голос Эли. Дождь над соснами в октябре. Темный серебристо-зеленый.

С острой болью я вспоминаю ее шутку (надеюсь, что это была только шутка) в ответ на вопрос про цвет моего голоса. Надолго погрузиться в собственные страдания у меня не выходит, поскольку я замечаю, что Джесмин дрожит. Ее куртка не подходит для дождя. Я снимаю свою водонепроницаемую парку.

– Держи. – И накидываю ее на плечи Джесмин.

– Спасибо, не надо, я в порядке. Ты замерзнешь.

– Все нормально. У меня толстовка с капюшоном.

– Уверен?

Я убеждаюсь, что Пирс и Мелисса далеко впереди.

– Не хочу, чтобы еще кто-то из моих друзей умер. – Мрачная шутка, не спорю. Но Эли ценил мрачные шутки, так что, думаю, эта ему понравилась бы. Лицо Джесмин говорит, что и она не против.

Когда мы свернули на дорогу к водопаду, ветер усилился, а туман стал гуще.

Пирс и Мелисса стоят в нескольких метрах друг от друга у края пруда, наблюдая за ревущим водопадом. Мы с Джесмин тихо к ним присоединяемся. Стоять тут одновременно и страшно, и прекрасно. Находясь рядом с водопадами, я всегда вспоминаю, насколько я маленький и хрупкий гость в этом мире.

Мелисса откашливается.

– Ну вот… Я не знаю, что и как нужно делать, по– этому сделаю то, что считаю правильным, и надеюсь, что вы с этим согласны.

Мы киваем.

Она идет к Пирсу, который открывает банку, достает горсть песка и некоторое время держит его в ладони. Туман от водопада и дождь быстро насыщают песок влагой, и он ручейком стекает по ее запястью, капая, как радужные слезы. Она прикрывает глаза и нос свободной рукой. Ее плотно сжатые губы дрожат.

Мелисса подходит на шаг ближе к пруду.

– Когда Эли было четыре, он любил приходить в нашу комнату утром по субботам и забираться в нашу постель. Затем он громко шептал мне в ухо: «Банан». В конце концов мы начали оставлять ему миску с бананами, до которой он мог бы добраться сам. Мы называли его нашей маленькой обезьянкой. Нашим маленьким Любопытным Джорджем. – Ее голос звучит так, будто к нему привязали мешок камней. Сделав еще один шаг вперед, она приседает, опускает руку в пруд, позволяя воде унести расцветающий песок, и шепчет: – Прощай.

Пирс тоже достает горсть песка из банки. Какое-то время он держит его, наблюдая, как песок утекает и капает, впитывая дождь и мглу водопада, потом начинает что-то говорить, но голос у него прерывается. Он пытается снова, но останавливается.

– День за днем я изучаю и преподаю историю. Человеческие жизни, прожитые от начала до конца. Поколения, передающие факел новым поколениям, от отцов к сыновьям. Все связано неразрывными нитями. И…

Он останавливает и пару раз прочищает горло.

– А сейчас я стою здесь и пишу заключительную главу о жизни сына в истории моей жизни. Никогда бы не подумал, что эта история будет включать полную хронику жизни моего сына. Но это так.

Он идет к краю пруда и становится на колено. Точно так же, как и Мелисса, он опускает в пруд песок. Затем встает, возвращается и говорит, не глядя на нас:

– Существует круговорот воды в природе. Вода никогда не пропадает. Она никогда не умирает и не разрушается. Она просто меняет форму в непрерывном цикле, словно энергия. В один солнечный летний день ты выпил воды, которую пил динозавр. Пролитыми тобой слезами мог плакать Александр Великий. И вот я возвращаю энергию Эли – его дух – и все, что в ней содержится. Его жизнь, его музыку, его воспоминания, его любовь. Все прекрасное, что в нем было. Я отдаю их воде, чтобы он продолжал в ней жить. От формы к форме. От энергии к энергии. Возможно, я снова встречу своего сына в дожде или в океане. Может, он прикасался к моему лицу не в последний раз.

Мелисса поворачивается ко мне и Джесмин с банкой.

– Если хотите…

Мы с Джесмин быстро обмениваемся взглядами. Она нервно сглатывает, делает шаг вперед и достает горсть песка, глядя на него так, будто узнала в нем какую-то часть Эли.

– Я любила его руки. Сильные и нежные, наполненные музыкой. Я обожала, когда он держал меня за руку. Обожала заниматься с ним музыкой. – Из-за рева водопада ее голос еле слышен. Она опускает песок в водоем.

Мелисса протягивает банку мне. Пирс смотрит в землю. Меня трясет, пока я беру горсть песка и держу его в руке, не отрывая взгляда. Сердце отбивает знакомую чечетку, вызывая уже становящееся привычным затруднение дыхания. Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас. Я успокаиваюсь. Остальные выжидающе смотрят. Я прочищаю горло.

– Эм… Как-то раз мы с Эли не могли заснуть и начали говорить о том, что собой физически представляют эмоции и воспоминания. О том, что они сохраняются как химические вещества в нашем мозге. Любовь, злость… сожаление – все они химические вещества. И эти вещества могут разрушиться и испортиться, если хранить их неправильно. Поэтому я храню эти химикаты – память об Эли – в самой защищенной части моего мозга надежно закрытыми, так, чтобы они не могли испортиться. Но не настолько далеко, чтобы я не мог возвращаться к ним каждый день.

Я опускаю свою часть Эли в пруд, ледяная вода обжигает руку.

Каждые из нас по очереди берет щепотку песка и опус– кает в пруд, рассказывая о чем-то, что он любил в Эли.

Он был смешным без каких-либо усилий.

Когда он грустил, то никогда не использовал это как повод, чтобы заставить грустить кого-то еще.

Он пах чистотой, как обычное мыло.

Он закрывал глаза, когда играл на гитаре.

Он играл на гитаре так, словно ему доверили священный огонь.

Он был дико умным.

Он работал без устали, чтобы стать лучше в том, что он любил.

И так мы говорим до тех пор, пока весь песок Эли не уходит в воду.

Каждый раз, когда очередь доходит до меня, я произношу одно, а разум шепчет другое: Прости меня.

* * *

Хоть мы промокли и трясемся от холода, но молча стоим у края пруда и смотрим на водопад. Мелисса держит пустую банку у груди так, словно в последний раз кормит ребенка.

Джесмин прячет руки в рукавах моей парки. У нее мягкое выражение лица в неярком свете дня. Такой задумчивый и удивленный вид у нее был, когда она наблюдала за штормом. Теперь ее лицо омрачено печалью.

В эти минуты я почувствовал, будто дождь смыл пелену с глаз, мешающую мне видеть, мешающую ясно понимать.

Я думал, что испытываю к ней обычную привязанность и теплоту, усиленную тем, что она мой единственный друг. Боль, что я испытываю, когда она говорит об Эли, я считал следствием чувства вины и скорби. Но в обоих случаях я ошибался.

Я как-то потихоньку в нее влюбился. Незаметно для себя. Как солнце, идущее по небу. Это чувство проникло в мое сердце, как стебли лиан перебираются через каменную стену. Оно захватило меня, как река в половодье.

Может, любовь, как и вода, тоже находится в непрерывном цикле, меняя форму.

В какой-то момент между ударами сердца, когда я не думаю о последствиях, мне снова кажется правильным держаться за что-то такое свежее и живое среди всего серого и бледного. Как, наверное, иногда то, что кажется дорогой в закат, на самом деле приводит к рассвету.

Всего момент между ударами сердца.

* * *

Щебетание оживленных голосов, звучащих дальше по тропе, прерывает наши размышления. Мы направляемся к стоянке. Пирс первый. Затем Мелисса. За ней Джесмин. Последним иду я. Мы киваем, проходя мимо веселящихся туристов, которые, смеясь, спускаются по тропе.

Но когда я смотрю на идущую впереди Джесмин, я моментально забываю про все вокруг и думаю лишь о том, что меня мучит. Ты не можешь ее любить. Ты не можешь ее любить. Ты не можешь ее любить! Ты только что растворил творческую энергию Эли в воде, как шипучую таблетку. Ты не имеешь никакого права ее любить. Ты не можешь ее любить.

Джесмин поворачивается, словно почувствовав мой взгляд.

– Я вспомню еще много всего, что хотела бы сказать, но не сказала, – говорит она.

Она дожидается меня, чтобы мы могли пройтись вместе. Пирс и Мелисса ждут у входа на тропу.

– Мне нужно в туалет перед тем, как мы поедем обратно, – говорит Мелисса. Они с Джесмин отправляются в женский туалет.

– Мы, наверное, тоже сходим, – говорит Пирс.

Мы с ним идем в мужской туалет. Делаем свои дела и моем руки над раковинами рядом друг с другом. Он ловит в зеркале мой взгляд. Глаза у Пирса запавшие, тусклые и серые.

– Я рад, что у нас есть секунда-другая наедине, – говорит он. – Хочу снять кое-какой груз с души.

Естественно, я готов наложить в штаны. Хорошо хоть туалет рядом. Я медленно выключаю воду.

– Эм… Хорошо.

Пирс продолжает смотреть на меня в зеркале. Он вытирает лицо.

– Мне нужно быть с тобой откровенным, как я понимаю, сегодня мы не вешаем лапшу на уши.

– Понятно.

– Я не совсем примирился с тем, какую роль ты сыграл в смерти Эли.

Эй, нас таких двое. И по поводу смерти для меня сейчас это неплохой вариант. Но я взываю к доктору Мендесу и слушаю, стремясь к его невозмутимости.

Пирс продолжает.

– Я ни в коем случае не разделяю позиции Адейр. Видеть, как ты страдаешь от правовых последствий обвинения, мне покоя не принесет. И все же, Карвер. Ты должен был написать Марсу именно в тот момент? Я изучаю исторические причины и следствия целыми днями. Думаешь, для меня легко пережить смерть сына?

Кровь стучит у меня в ушах, и я испытываю такое чувство, словно что-то тяжелое вот-вот обрушится на меня. И все же никаких позывов к откровениям, как было с Наной Бетси или с доктором Мендесом. Наоборот, я хочу рассказать ему о Билли Скраггсе. О Хиро Такасагаве. Нелепо. Я хочу себя защищать.

Я открываю рот, чтобы попытаться заговорить.

Пирс пристально и грустно смотрит на меня в зеркале.

– Ну?

– Я… Я не… Простите меня. Простите.

– М-да.

Я начинаю двигаться по направлению к двери.

Он поворачивается и смотрит мне в лицо, придвинувшись так близко, что я чувствую его металлическое дыхание, как будто он облизывал монеты. Его грусть расплавилась в бледно-синем пламени.

– И еще кое-что. Довольно очевидно, что вы с Джесмин сблизились – куда больше, чем было бы возможно, если бы моего сына не убили. И я не имею права говорить кому-либо из вас, как поступать. Но я очень не хотел бы когда-нибудь увидеть или услышать о том, что ты сошелся с подругой моего мертвого сына. Потому что, как минимум, ты не должен извлекать какой-либо пользы из его смерти.

Голос Пирса напряжен от какого-то чувства, которое я не могу определить словом. Может, у этого чувства и нет названия.

Он не ждет ответа, а разворачивается и уходит.

И что-то тяжелое обрушивается со шкафа. Ощущение, что я заживо погребен под толщей речного льда, охватывает меня, как гигантская стальная пневматическая клешня. Я качаюсь на ослабевших ногах и хватаюсь для опоры за раковину.

Воздуха.

Воздуха.

Воздуха.

Дыши.

Дыши.

Дыши.

Ноги подкашиваются. Кости и мускулы превращаются в желе. Я опускаюсь на грязный (очень надеюсь, что это только грязь) пол, опираясь на кабинку. И буквально молюсь, чтобы никто не вошел и не увидел меня в таком состоянии.

Несколько минут спустя я слышу, как кто-то осторожно чуть приоткрывает дверь.