Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24

Я лежу без сна, и тишина оглушительно звенит в ушах. На дисплее электронных часов светятся зеленые цифры 2:45. Я почти заснул, но проходящий поезд резко разбудил меня. Нана Бетси не шутила, говоря, что мы встретимся рано утром. Я должен быть у нее уже в семь часов.

Пытаюсь вспомнить все, что было связано с Блейком. Это не поможет, но я продолжаю. Выстраиваю воспоминания в уме. Чищу и довожу до совершенства.

Готовлюсь предать их забвению.

* * *

Идет третья неделя учебы в восьмом классе в Художественной академии Нэшвилла. Я еще никого не знаю, потому что учусь там первый год (в старших классах). Мои несколько друзей и куча обидчиков остались в средней школе Бельвью. Странно видеть в своем классе одни незнакомые лица.

Я сижу на задней парте на уроке по гражданскому праву, и учитель мисс Лансгаард бубнит что-то о двухпалатном парламенте и о системе сдержек и противовесов. Это самый долгий час учебного дня, потому что это время как раз перед ланчем. Смотрю на парня, сидящего рядом со мной. Он кажется мне добрым и дружелюбным. Парень улыбается и принимается изображать, словно он завязывает веревку, затем накидывает невидимую петлю себе на шею, затягивает ее и дергает вверх, свесив язык.

Я еле сдерживаю смех и изображаю, как открываю пузырек с таблетками и заглатываю его целиком.

Ему не удается подавить смех. Мисс Лансгаард пристально смотрит на нас.

– Блейк? Карвер? Эти вопросы будут на контрольной.

– Простите, – хором говорим мы. И снова смотрим друг на друга. Блейк изображает под столом, как вскрывает вены.

Наконец звенит звонок. Я начинаю запихивать книги в рюкзак. Блейк протягивает мне руку.

– Привет, дружище, я – Блейк.

Я пожимаю ему руку.

– Карвер.

– Крутое имя, чувак. Похоже на имя серийного убийцы. Бостонский Карвер. – У него сильный акцент. Он явно не из местных.

– Да, меня назвали в честь автора коротких рассказов.

– О!

– В честь признанного автора коротких рассказов.

– Оу! – Он пародирует голос удивленной пожилой леди и прикрывает рот ладонью.

Я хохочу.

– А где ты учился раньше?

– Ах, приятель, ты никогда не слышал о таком месте. Средняя школа Эндрю Джонсона. В Гринвилле.

– В Южной Каролине?

– В Восточном Теннесси. Это намного ближе к Северной Каролине, чем Нэшвилл.

– И как ты сюда попал?

– Я живу с бабушкой, а мой дед недавно умер, поэтому ей нужно было сменить обстановку. И она хотела, чтобы я пошел в хорошую школу. И вот мы перебрались сюда.

– Классно. Тебе нравится Нэшвилл?

– Да. Жаль только, что я еще мало кого знаю.

Мы вышли в холл.

– Хочешь пойти со мной на ланч? – спрашиваю я.

Он сияет.

– Конечно, чувак. Пойдем.

Мы идем и обедаем. Он показывает мне свою страницу на YouTube. Я рассказываю ему о своем увлечении сочинительством. Мы смеемся.

И в самом деле, мы много смеемся.

Конечно, некоторое время мы, вероятно, не были неразлучными лучшими друзьями. Несколько дней, возможно, даже недель. Но в моей памяти с того самого дня мы действительно стали настоящими друзьями. Забавно, как память отсекает несущественное. Это делает ее отличным редактором человеческой жизни. Однако иногда хочется вспомнить каждую минуту, проведенную с кем-то. Хочется вспомнить самые обычные моменты. Ты хотел бы прожить их более полно и запомнить навсегда в мельчайших подробностях не вопреки их простоте, а именно из-за их обычности. Потому что ты не готов к тому, чтобы история завершилась. Но понимаешь это только тогда, когда уже слишком поздно.

Я размышляю об этом, лежа без сна в ожидании рассвета.

* * *

Я подъезжаю к дому Наны Бетси в 6:54 утра и сижу в машине до 7:01. Из-за сетчатой ограды на противоположной стороне улицы на меня лает собака, слышится жужжание насекомых, но в остальном в сонной округе по-субботнему тихо и безмятежно. В воздухе еще висит влажная летняя духота, хотя первая неделя сентября уже почти подошла к концу. На подросшей траве сверкает роса. Я думаю о том, что надо вскоре приехать и снова скосить траву.

Нана Бетси открывает дверь, и я вижу, что на ней тенниска с мишками Тедди, бейсболка с надписью «Теннессийский университет», старомодные джинсы и белые кеды. На ее лице лежит усталость. Это не та временная, проходящая усталость, от которой можно избавиться, поспав или умывшись. Но стоит ей улыбнуться, и усталости сразу же становится меньше.

– Блэйд. Проходи, проходи. Итак?

– Итак… – Я устало улыбаюсь в ответ и вхожу внутрь.

– Ты готов?

– Думаю, да.

– Не боишься испачкаться?

– Нет.

– Отлично, потому что для начала мы воспользуемся нашим с Блейком любимым способом провести субботнее утро – отправимся на плохобалку. А затем заскочим в «Вафельный дом», наше любимое место для завтраков.

– Постойте, вы имеете в виду рыбалку?

– Плохобалку. Объясню по дороге.

Я помогаю Нане Бетси загрузить в багажник ее скрипучего коричневого бьюика с облупившейся краской пару удочек, шезлонги, кулер и коробку для снастей. И устраиваюсь на мягком сиденье. В салоне пахнет сосной и пыльной тканью, а на приборной панели светится множество оранжевых огоньков. Мотор издает писклявый шум, когда мы выезжаем с подъездной дорожки. Из радиоприемника негромко звучит пение Джонни Кэша.

– Само собой, это название придумал Блейк, – сказала Нана Бетси. – Я не умею так быстро придумывать шутки.

– Никто не умеет.

– Верно. И тем не менее это плохобалка. Мы никогда не отличались успехами в этом занятии. Блейку было восемь, когда он переехал жить ко мне. Он не знал о существовании многого из вполне доступного для его сверстников. Митци вечно была пьяна или под кайфом. В доме неизменно крутились ее приятели или типы еще и того похуже. И вот они усаживали Блейка перед телевизором и он бесконечно смотрел все подряд.

– Именно так он полюбил комедию. Потому что бесконечно смотрел телевизор. Он никогда особенно не распространялся о своей прежней жизни, но это он мне рассказал.

– Но как бы там ни было, однажды Блейк сказал: «Нана, я хочу пойти на рыбалку, как люди в телевизоре». Мой муж Ролли обожал рыбалку, но к тому времени он уже умер. И поэтому я решила сама попытаться все организовать. Купила пару удочек, крючки и накопала червей. Мы сделаем все, как показывают в мультфильмах, думала я. И вот мы отправились на рыбалку и провели там все утро, но так ничего и не поймали. Ничегошеньки. Но Боже всемогущий, как же мы повеселились, дурачась, болтая и попивая шипучку. Мы несколько раз ходили рыбачить, и вот наконец Блейк сказал мне… – Нана Бетси затряслась от смеха, вытирая глаза. – Прости, это не слишком весело, но он сказал: «Нана, мы не рыбачим, мы плохобачим».

Я подготовил себя к тому, что мне придется вступить на священную территорию. Но в реальности все оказалось иначе. Внезапно мне захотелось признаться, почему я недостоин этого. Но затем в голове эхом звучит голос мистера Кранца, возвращая меня к действительности. И я признаюсь лишь частично.

– Нана Бетси, я не уверен, что я именно тот человек, который должен это делать. Это нечто особенное.

Она еще сильнее приглушает и без того едва слышную музыку.

– Согласна. Это самое особенное из того, что мы могли бы сейчас сделать. И это означает, что мне решать, кто достоин того, чтобы заниматься этим вместе со мной. И когда я говорю, что это ты, значит, это ты. Понятно? – Ее голос звучит мягко, но решительно.

Она взглядывает на меня, и я киваю.

– Что бы сказал Блейк, окажись он здесь? – спрашивает она. – Сказал бы он: «Нет, Нана, он не достоин того, чтобы в этом участвовать»?

Я качаю головой, все еще опасаясь, что великодушия Наны Бетси и Блейка недостаточно для моего прощения.

– Кстати, он впервые упомянул о тебе как раз во время одной из таких плохобалок, – говорит Нана Бетси.

– Правда?

– Я спросила его, как дела в школе, подружился ли он с кем-нибудь. У него было много фанатов в Интернете, обожавших его страницу, но это совсем не то что настоящие друзья. Я беспокоилась, потому что у него перед глазами никогда не было достойного примера для подражания.

– Вы не могли этого знать наверняка.

– Я так думала, но вот мы перебрались из захолустного Восточного Теннесси в большой город и он попал в школу с умными и талантливыми детьми. Я знала, что Блейк тоже умен и талантлив, но все же беспокоилась.

– И что он вам сказал?

Нана Бетси улыбнулась.

– Он сказал: «Нана, в школе я познакомился с классным парнем по имени Карвер, и мы вместе ели ланч. Мы будем друзьями!».

– Именно так и сказал? – Это звучит слишком ребячливо.

– Именно так. Я запомнила его слова, потому что это был один из тех дней, когда я убедилась, как правильно мы поступили, сорвавшись с насиженного места и переехав сюда. Мы сильно рисковали, и мне было страшно.

На мгновение меня озарило: И этот риск повлек смерть Блейка. Если бы вы с Блейком остались на прежнем месте, он бы не погиб.

– Вы никогда не жалели, что переехали сюда? – тихо спрашиваю я, хотя не могу высказать вслух свои мысли и соединить звенья одной цепи.

Но она, похоже, уже сама это сделала. В ее глазах блестят слезы.

– Нет. Хотя Блейк и умер здесь. Но если бы мы не приехали сюда, он так бы никогда и не узнал, что значит жить. Он обрел здесь друзей. В нашей жизни все предопределено, и я верю, что Господь не зря привел нас в это место. Я не знаю, почему он забрал Блейка, нам не дано понять, ведь пути господни неисповедимы.

Некоторое время мы сидим молча в тишине, повисшей меж нами, словно тонкая занавесь. А затем Нана Бетси включает радио.

– Мы еще о многом будем сегодня разговаривать. А пока мы должны во весь голос подпевать старой доброй музыке кантри. Традиция есть традиция.

* * *

Мы подъезжаем к озеру Перси Прист, паркуемся и идем к тому месту, где они обычно рыбачили. Ставим шезлонги, и Нана Бетси, усмехаясь, помогает мне насадить наживку на крючок.

– Судя по всему, я нашла единственного человека на земле, который рыбачит еще хуже, чем мы с Блейком.

– Повезло вам.

Мы закидываем удочки и устраиваемся в шезлонгах.

Нана Бетси хлопает меня по колену.

– Смотри, – шепчет она. Изящная голубая цапля пролетает мимо нас, вытянув тонкие длинные ноги.

– Ух ты!..

– Это одна из причин, по которой мы приезжали сюда. Мы сидели в прекрасном месте и любовались божьими творениями.

Нана Бетси задумчиво обводит взглядом озеро. Она начинает что-то говорить, но тут же прикрывает рот ладонью и фыркает, затрясшись от смеха.

– Но, конечно, даже божьи творения становились мишенью для острого юмора Блейка. Как-то раз группа из четырех или пяти оленей пришла к озеру на водопой и оказалась в нескольких футах от нас. Мы смотрели на них, и Блейк прошептал: «Как ты считаешь, о чем думал Бог, Нана? Он создал этих коричневых оленей, прекрасно гармонирующих с окружающей природой, а затем сказал: “Нет, я еще не закончил”. И подарил оленям эти великолепные ослепительно белые задницы. У них самые красивые задницы среди всех божьих тварей».

Мы смеемся до изнеможения.

– Возможно, именно поэтому мы никогда ничего не могли поймать. Мы все время болтали и распугивали рыбу, – говорит Нана Бетси. А затем, немного подумав, добавляет: – Я много размышляла о том, как сильно он меня изменил. А тебя он изменил?

Я выпаливаю, не задумываясь:

– Он научил меня не так сильно бояться собственной наготы.

На лице Наны Бетси мелькает ужас.

– Нет, не в этом смысле. Не так сильно бояться собственной уязвимости. Простите.

– О, потому что с Блейком…

– Да, мало ли чего можно было от него ждать.

Нана Бетси открывает переносной холодильник, достает шипучку и протягивает мне.

Я открываю банку и делаю глоток.

– Как-то мы отправились с Блейком снимать видео. То, где он без рубашки вошел в Грин Хиллз Молл.

Нана Бетси прижимает ладонь к лицу.

– Ох, как жаль, что ты не отговорил его от этой затеи. Господи всемогущий!

– Поверьте, я пытался. Я умирал от стыда, снимая его на камеру. Какое же это было облегчение, когда охранник в конце концов вышвырнул нас после того, как мы зашли в «Нордстром».

– И Блейк спросил охранника, как же он сможет купить рубашку, если ему не разрешают зайти туда, где их продают?

– Что-то вроде того. И все же мы оказались на улице, а когда подошли к машине, я спросил: «Блейк, чувак, а тебе не стыдно?». А он взглянул на меня так, будто я спятил, и ответил: «Ты когда-нибудь думал плохо о том, кто специально заставил тебя рассмеяться?». Я немного подумал и ответил, что нет. И он продолжил: «Гордость слишком переоценена. Люди вполне могут обойтись без нее. Я знаю, потому что сам так живу. Но люди не могут жить без смеха. Я с радостью отдам гордость за смех, потому что гордость ничего не стоит, а смех бесценен».

Нана Бетси снова задумчиво смотрит на озеро, слегка качая головой. Она пару раз кашляет и вытирает нос.

– Он часто говорил мне эти слова. Но лишь первую часть. Блейк рассказывал тебе о своем детстве?

– Совсем немного. Судя по всему, ему было неприятно об этом говорить. И я понял, что ему несладко пришлось.

Нана Бетси допивает свою шипучку, убирает пустую банку в холодильник и достает новую. На лице у нее выражение какой-то застарелой боли.

– Митци была сумасбродным ребенком. Она наша младшая дочь, и думаю, когда она родилась, мы уже немного устали и не могли проявлять необходимую строгость, поэтому она делала все что хотела. Она забеременела Блейком в шестнадцать лет. Отцом мог оказаться любой из пяти ее приятелей, и всем им было уже за тридцать. Она выбрала парня с самым симпатичным трейлером и с самой приличной машиной и убедила его, что Блейк от него.

– Значит, Блейк так и не узнал, кто его настоящий отец?

– Нет. И все возможные претенденты на отцовство были ужасны.

– Господи…

– И вот они, – Нана Бетси изобразила в воздухе кавычки, – растили Блейка. А именно усаживали на целый день перед телевизором в одном-единственном грязном подгузнике, а сами тусовались и баловались наркотиками. Иногда они разрешали мне забрать его на денек, и я купала его, кормила вкусной едой и пыталась научить разговаривать, читать и всему тому, о чем он понятия не имел.

– Вы когда-нибудь звонили…

– В социальную службу? Господи, конечно. Шерифу? Много раз. Но разговор идет о сельском захолустье с ограниченными возможностями. Поэтому всем было наплевать.

– Простите. Продолжайте.

– И вот все так и тянулось, пока Блейку не исполнилось восемь. Они постоянно бросали его одного. Он не ходил в школу. Приятели Митци отвешивали ему тумаки. И наконец я решилась. Я приехала и забрала его без разрешения. Я подумала, если шериф и служба опеки не могут защитить Блейка от Митци, они не смогут и защитить Митци от того, чтобы я защищала Блейка.

Ее слова пробуждают во мне новые воспоминания.

– Я вспомнил еще один момент, когда Блейк что-то изменил во мне, – задумчиво говорю я. – Мы сидели в моей комнате, сейчас уже не помню, чем мы тогда занимались. В дверь постучала мама, чтобы о чем-то меня спросить, и я ужасно разозлился… мне стыдно рассказывать вам об этом, потому что так я выгляжу самым ужасным сыном на свете.

– Я не осуждаю тебя. Ты же сказал, что Блейк научил тебя справляться с собственной уязвимостью.

– Да. Ну вот, я взбесился, а когда мама ушла, Блейк спросил: «Почему ты так гадко поступаешь с мамой?». А я ответил: «Ты все равно не понимаешь, чувак». И тогда он сказал: «Да, не понимаю, потому что если бы у меня была такая мама, я никогда бы с ней так себя не вел. Ты и понятия не имеешь, как тебе повезло, но я-то знаю». Вот так это было. И мне стало очень стыдно, что я так поступил с мамой в его присутствии.

Мы сидим, шлепая москитов, потягивая шипучку и болтая, а солнце припекает наши спины. Пару раз кажется, что у нас клюет. Но, конечно, это ложная тревога. Возможно, это ветер раскачивает удочки. Мы даже не удосуживаемся проверить, осталась ли на крючках наживка.

Наконец Нана Бетси смотрит на часы.

– Блэйд, я проголодалась. Наверное, пора заканчивать нашу плохобалку. – Ее голос дрожит. – Должна признаться, из тебя получился отличный партнер по плохобалке. Второй отличный партнер.

– Мы можем время от времени приезжать сюда.

Она опускает глаза, затем окидывает взглядом озеро, снова опускает взгляд и быстро смаргивает.

– Боюсь, ничего не получится. Я уезжаю.

Эта новость не укладывается у меня в голове. На мгновение я думаю, речь о том, что мы уезжаем прямо сейчас.

– Постойте. Что?

– Я возвращаюсь домой. Соскучилась по горам. Здесь я жила только ради Блейка, стараясь отгородить нашу новую жизнь от прошлого. Двое моих сыновей живут в Гринвилле, а старшая дочь – в Чаттануге.

Я теряю дар речи.

– Я много лет проработала на государственной службе и у меня есть пенсия. В понедельник выставлю дом на продажу. Мне не нужно много денег. Только чтобы хватило расплатиться за похороны и купить домик на склоне горы с видом на каньон. Стану смотреть свои любимые фильмы, читать детективы, устраивать воскресные обеды для своих мальчиков и жить тихо наедине со своими мыслями и воспоминаниями, пока господь не призовет меня к себе.

Мне никогда не приходило в голову, что смерть Блейка будет иметь такие последствия. Я думал, что все ограничится горем, ощущением вины, тоской, болью. Но никак не чьим-то переездом. Я подумал о том, что еще может так же неожиданно свалиться мне на голову.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. Я рада, что возвращаюсь домой.

– Я имею в виду… мне жаль, что заставил вас переехать.

– Нам всем пришлось многое пережить. Не стоит извиняться.

Но я не могу иначе. Я совершил что-то вроде убийства по неосторожности и не могу ни с кем об этом говорить, кроме доктора Мендеса и мистера Кранца. Если я невиновен, почему тогда не могу рассказать свою версию произошедшего?

– Хорошо, – только и произношу я в конце концов и принимаюсь собирать удочку.

Нана Бетси касается моей руки.

– Нет. Погоди. – Она достает из кармана джинсов сложенные тетрадные листы, аккуратно расправляет их, а потом кладет на один из стульев и прижимает небольшим камнем.

Я замечаю, что на листке аккуратным школьным почерком выведены слова:

Тому, кто найдет эти вещи.

Пожалуйста, оставьте их себе – теперь они ваши.

Они принадлежали моему внуку и мне.

Мы никогда не были хорошими рыбаками,

но эти вещи помогли нам пережить множество незабываемых моментов.

Надеюсь, у вас все будет так же.

В память о Блейке Джексоне Ллойде.

Я пошел вперед по тропинке, думая, что Нана Бетси пойдет следом. Но она не двинулась с места.

– Блэйд, ты не возражаешь, чтобы прогуляться несколько минут без меня? Мне надо немного побыть здесь одной. – Ее голос, почти шепот, напоминает шелест, словно ветер шевелит высокую траву. Она протягивает мне ключи от машины.

Прежде чем уйти, я смотрю на нее и вижу, как она опускается в шезлонг рядом с тем креслом, на котором лежит записка, опирается локтями на колени и прячет лицо в ладонях.

Усевшись в машину, я делаю то же самое.

* * *

Когда десять минут спустя она приходит, мы оба почти успокоились.

– Отлично, – говорит она с кажущейся беспечностью (или, по крайней мере, временным облегчением). – Согласно нашей традиции, после плохобалки мы всегда лакомились вафлями с беконом. Что скажешь?

– Непременно.

Мы направляемся в ближайший «Вафельный дом». Когда мы паркуемся, Нана Бетси вдруг начинает смеяться.

– Не очень-то радостный день прощания с Блейком у нас пока получается. Но именно так мы любили проводить время. Каждое субботнее утро, если было время, последние несколько лет. Не знаю, хотел бы он провести вот так свой последний день, но я определенно хотела бы.

– Раз уж за Блейка отвечаю я, скажу, что он тоже хотел бы этого.

– Думаю, если то, чем ты занимаешься в свой последний день на земле, не кажется тебе вполне нормальным, то, возможно, стоит заново пересмотреть свою жизнь.

– Согласен. – Думаю, что «бьюик» на парковке у «Вафельного дома» отличное место для того, чтобы в вашем представлении о славно прожитой жизни образовалась трещина глубже, чем сам Гранд-Каньон.

– Пойдем, поедим вафель.

Нас приветствует светловолосая официантка с прокуренным голосом.

– Доброе утро, Бетси! Давненько тебя не было. У тебя сегодня новый спутник.

Улыбка Наны Бетси едва заметно меркнет.

– Привет, Линда. Блейк сегодня не смог. Это его лучший друг Карвер.

– Привет. – Я машу официантке рукой.

– Рада познакомиться, милый, – отвечает Линда. – Принести меню или закажете как обычно?

Нана Бетси переводит вопросительный взгляд на меня.

– Меня устроит то, что вы обычно заказывали, – отвечаю я.

– Как обычно, – говорит Нана Бетси.

– Сейчас принесу ваш заказ, – восклицает Линда. – Передайте своему внуку, что нам его сегодня очень не хватало.

Нана выдавливает улыбку.

– Не сомневаюсь, он знает.

Мы садимся, и Линда наливает нам кофе, а затем поспешно удаляется. Нана Бетси наклоняется ко мне через стол и шепчет:

– Я не могла ей сказать. Она такая милая, и мне не хотелось ее расстраивать.

– Блейк счел бы это забавным.

Глаза Наны Бетси влажно блестят.

– Представляю, что он сейчас смотрит на нас с небес и смеется над тем, как мы подшутили над Линдой.

Я улыбаюсь, вертя в руках вилку.

– Ты веришь в рай? – спрашивает Нана Бетси.

Очевидный ответ заключается в том, что раньше я верил во все связанное с божественным. Это была искренняя, не подтвержденная доказательствами вера, которая спокойно существовала во мне. Но теперь… Если бы кто-то сказал мне: «Слушай, Блейк скоро умрет, но ничего страшного, потому что ты ведь веришь в рай, правда?», я бы ответил, что нет.

– Да. В общем, да, – тем не менее отвечаю я. – Но раньше я не размышлял об этом так часто, как сейчас.

– А я верю в рай, – негромко говорит она. – Верю в воскрешение плоти, когда мертвые восстанут. Я во все это верю. И кажется, что все становится проще, если я верю, что когда-нибудь снова смогу обнять Блейка. Словно я всего лишь отправила его в летний лагерь. Но это не так.

Появляется Линда с двумя тарелками, наполненными вафлями и беконом.

– Приятного аппетита!

– Спасибо, – отвечает Нана Бетси.

Мы смотрим в окно на снующие по улице машины, на людей, спешащих по своим делам. Прислушиваемся к звону столовых приборов, шипению гриля, хрусту бекона. К гулу голосов и внезапным выкрикам заказов.

Мне вдруг отчаянно хочется излить душу.

– Как вы думаете, а что нужно сделать, чтобы не попасть в рай?

Нана Бетси внимательно смотрит на меня, жуя кусок вафли и запивая его кофе.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать… Что, если Бог решил, что я имею отношение…

К столику подходит Линда и наполняет водой наши стаканы.

– Все хорошо? – интересуется она.

– Все в полном порядке, – откликается Нана Бетси. Линда уходит.

Я снова заговориваю, и мой голос слегка дрожит.

– Что, если Бог решит, что я виновен в аварии? – Мне хочется рассказать больше, но в памяти всплывают слова мистера Кранца. Я никогда не мог понять, почему преступники признавались в своих преступлениях. Особенно когда отдавали полицейским главную улику. Теперь я это хорошо понимаю.

– Позволь рассказать тебе о Боге, которого я знаю. – Она еще некоторое время смотрит в окно, а затем переводит взгляд на меня. – Мой Бог судит человека по его сердцу и по всей его жизни. Он не судит нас по нашим самым ужасным ошибкам. И еще кое-что. Если Бог заставляет нас проходить по канату над адским пламенем, я не буду восхвалять его целую вечность, сидя на серебристом облачке. Я просто спрыгну с этого каната. – Ее голос дрожит, когда она произносит последние слова, но это не уменьшает горячей убежденности ее слов.

Внезапно я чувствую себя так, словно в горле застрял большой кусок льда и я пытаюсь проглотить его. Хотелось бы мне позаимствовать ее убежденность, но у меня не получается.

– Не возражаете, если я расскажу историю, которая не имеет отношения к этой теме? – спрашиваю я.

– Нисколько.

– Помню, как-то Блейк пришел ко мне домой, а у Джорджии в гостях была пара друзей и они слушали музыку. Дверь ее спальни оказалась открыта. И вот мы с Блейком вышли в холл, где они могли нас видеть, и начали танцевать и кривляться под музыку. Крутили попой в стиле гавайских танцев, изображали танец маленьких утят и все такое прочее. Сначала они вопили, чтобы мы убирались, но потом принялись хохотать до упаду. Вот так. Но, думаю, я все равно не смог передать, как смешно это было на самом деле. Это надо было видеть.

Нана Бетси дрожит, прижав ладонь к губам, а по щекам струятся слезы. Я не могу понять, плачет она или смеется. Наконец она вздыхает, и это похоже на вздох смеющегося человека.

– Наверное, примерно таковы почти все рассказы о наших любимых людях? «Это просто надо было видеть».

Мы покончили с едой и встаем из-за стола. Нана Бетси вытаскивает из кармана еще один сложенный листок и кладет его на стол вместе с двадцаткой и хрустящей новенькой стодолларовой купюрой, прижав все стаканом.

– Пока, хорошего вам дня! – прощается Линда, торопливо проносясь мимо с кофейником. – Еще увидимся!

– Пока, Линда, – отвечает Нана Бетси. – Спасибо тебе за все. И Блейк тоже тебя благодарит.

Похоже, Линда не уловила прощальных нот в голосе Наны Бетси, но я все понимаю.

Мы в грустном молчании идем к машине. Я размышляю, что такое ад. И мне приходит в голову – а вдруг это не яркое огненное озеро, в котором корчатся и вопят проклятые грешники, а бесконечный коридор, в который выходят тихие комнаты без окон? И внутри каждой такой комнаты в удобном офисном кресле сидит грешник, смотрит на голые серые стены и вспоминает о своем самом страшном грехе.

Снова.

И снова.

И снова…

* * *

Нана Бетси все отлично спланировала, понимая, что нам будет необходимо помолчать и успокоиться. И вот мы отправляемся в кино на утренний сеанс, потому что они с Блейком любили вместе ходить в кино.

Это экранизация книги «Дэнни – чемпион мира». В детстве я обожал эту книгу и сам непременно бы сходил на фильм. Конечно, обычно я ходил в кино вместе с Соусной Командой или с Джорджией. И только сейчас до меня вдруг доходит, как сильно изменилась моя жизнь. Может, и для Джесмин я ничего не значу. И действительно, вполне вероятно. Возможно, я принимаю желаемое за действительное.

Мы с Наной Бетси покупаем огромный стакан попкорна на двоих.

– Не стану обижаться, если ты не съешь ни крошки. Я точно не смогу. Но мы с Блейком всегда покупали на двоих большую порцию попкорна, а традиция есть традиция.

Пока мы сидим в темноте и смотрим на экран, я размышляю об обычных человеческих ритуалах, из которых состоит жизнь. Мы работаем, чтобы заработать деньги, а затем с радостью покупаем на эти деньги приятные моменты в компании любимых людей. Простые вещи, приносящие нам радость.

Мысли крутятся в голове, и я не могу сосредоточиться на фильме. Возможно, придется сходить на него еще раз с Джесмин.

Никто из нас так и не притрагивается к попкорну.

Фильм заканчивается, и Нана Бетси со стоном выбирается из кресла.

– Эти сиденья меня доконают. Да, старость не радость.

Не стареть тоже не радость.

Нана Бетси потихоньку пробирается к выходу.

– Думаю, я больше не стану ходить в кино. По крайней мере до тех пор, пока не подрастут другие внуки. Я не люблю ходить одна, а Блейк был моим компаньоном.

Она распахивает дверь, и мы выходим наружу, щурясь от полуденного солнца, особенно яркого после прохладной темноты кинотеатра. Я на мгновение задумываюсь – похоже ли на это воскрешение. Шаг к ослепительному свету из темноты.

Мы направляемся к машине, и Нана Бетси, прикрыв глаза ладонью, говорит:

– Я всегда твердила Блейку, что следует найти какую-нибудь симпатичную девушку, с которой он мог бы ходить в кино вместо меня. А он всегда отвечал: «Нет, Нана, я лучше пойду с тобой». И если честно, я немного рада, что он не встретил подходящей девушки. – Она открывает дверцу машины.

А у меня появляется огромная проблема.

* * *

– Да, ты будешь выглядеть гораздо голубей, чем… если станешь разъезжать на белом пони среди поля членов, – говорит Эли Марсу. Они снова хохочут.

Я останавливаю машину около дома Эли, и тот хлопает Блейка по руке.

– Давай, бро, ты должен это сделать.

Блейк изображает что-то вроде намека на улыбку и ерзает на сиденье.

– Нет, сами разбирайтесь.

– Давай, – подначивает Марс. – Ну же, Блэйд. Замочи его.

– Нет. Даже не думайте.

– Теряешь хватку, – говорит Марс, и они с Эли выскакивают из машины.

– Твоя мама теряет хватку, – откликнулся Блейк.

– Это же ерунда, – сказал Марс.

– Твоя мама ерунда.

Мы смеемся, и Марс с Эли бегут по дорожке к дому Эли.

Я трогаюсь с места и еду к дому Блейка. Не припоминаю, чтобы он когда-нибудь был таким молчаливым. Я шутливо ударяю его по руке.

– Все круто, чувак. Мы просто обязаны снять видео гейской тренировки, где я буду катить на велосипеде, а ты – на бегу поднимать гантели и выкрикивать гейские шуточки.

Блейк усмехается, но похоже, что ему не до шуток.

– Да.

– Я ведь просто шучу, братан.

– Да.

– Ты в порядке?

– Все норм. Правда. – А затем вдруг добавляет:

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Ну да, – отвечаю я.

– Нет, забудь.

– Чувак…

– Нет, это покажется тебе странным.

– Возможно. Но это твой вопрос.

– Обещаешь, что я могу тебе доверять?

– Да, дружище. Полностью. Правда.

Он вздыхает и чешет в затылке. Начинает говорить, но умолкает на полуслове. Затем делает вторую попытку.

– Как ты… Когда ты обнаружил, что тебе нравятся девочки?

Я ошеломлен.

– Гм… Ты имеешь в виду сексуально или как? Наверно, лет с одиннадцати. А что? – Но в душе я уже знаю, почему он спрашивает.

Он делает глубокий вдох, словно ему предстоит спасаться с тонущего корабля.

– Потому что. Я… меня никогда не интересовали девочки… в этом смысле. Никогда.

Повисает долгая пауза.

Мне хочется, чтобы Блейк заговорил первым, но он продолжает молчать, и это приходится сделать мне.

– А тебя интересуют…?

– Овцы? Нет.

Мы оба ухмыляемся.

– Да, – тихо признается Блейк. – Думаю… мне нравятся парни. – И поспешно добавляет: – Но только не ты, не волнуйся.

– Вау.

– Конечно, ты нравишься мне как друг. Но не в том смысле.

– Господи, теперь я не знаю, может, мне начать использовать увлажняющий крем или сделать пилинг. В общем, я исправлюсь, – отвечаю я.

– Нет, не надо, – просит Блейк.

– Эй, прости, чувак, – говорю я уже без улыбки. – За каждую шутку про голубых. Я никого не хотел обидеть. Марс и Эли тоже огорчились бы, если бы все узнали. На самом деле они не такие уж гомофобы. Никто из нас не гомофоб. Мы просто… не подумали. Глупо с нашей стороны. Я очень расстроен.

– Ничего страшного. Когда-нибудь я им все расскажу, а пока пусть это останется между нами, ладно?

– Да, дружище. Конечно. Но я заставлю их замолчать в следующий раз, когда они вздумают сыпать шуточками про геев. Паршиво так шутить.

– Да я не возражаю против этого. Хорошо, что я скинул с плеч этот груз. Ты первый, кому я рассказал. Спасибо, что выслушал.