Текст книги "Дни прощаний"

Автор книги: Джефф Зентнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 43

Он не извиняется, как не извиняюсь и я. Он не предлагает прощения, да я его и не требую. Он пожимает мою руку, достает из своего пальто сделанный Марсом рисунок Соусной Команды и отдает его мне, когда высаживает меня у дома за пару минут до полуночи.

Я иду в комнату родителей, чтобы пожелать спокойной ночи и обнять их. Они, должно быть, что-то чувствуют, потому что, теплые и сонные, укладывают меня между собой, – как когда-то в детстве. И я плачу, как ребенок, в их темной спальне, плачу горькими слезами, но вместе с ними из моей души уходит тяжесть. Когда слезы иссякают, внутри меня тишина – впервые за несколько месяцев. Нет, я еще не счастлив и не свободен. Это как наводнение, которое еще не отступило, но наконец успокоилось, и все, что было потеряно и разрушено, плавает хоть и под водой, но почти на поверхности под безоблачным небом.

* * *

Я сижу на кровати не в состоянии заснуть, несмотря на изнеможение к концу этого бесконечно длинного дня.

В моем внутреннем спокойствии есть нечто слишком тихое. Похоже на то, когда птицы не поют зимней ночью и холодный воздух хоронит все звуки.

Нужно попытаться исправить кое-что еще.

Я смотрю на свое отражение на черном экране безжизненного телефона. Если ты пережил этот день, значит, можешь пережить что угодно. Да и что тебе терять?

Я поднимаю телефон и пишу Джесмин, полагая, что она, вероятно, будет спать.

Прости. Пляж в ноябре.

Я жду минуту. Ответа нет. С чего ему быть? Я иду в ванную, чищу зубы, переодеваюсь в шорты для сна. Потом выключаю свет.

Сквозь закрытые веки пробивается бледное белое сияние, освещающее мою комнату. Я поднимаюсь и вижу, как вибрирует телефон, подпрыгивая на письменном столе.

Сердце колотится так, будто в кровь вброшены последние резервы адреналина. Экран телефона гаснет. Сначала я решаю его даже не проверять. Если ответ такой, какого я ожидаю, то мне не уснуть до утра, потому что душевная боль прогонит сон. Так уже было в первый месяц после аварии.

Но я снова поднимаю телефон.

Приди и скажи мне это в лицо.

Сейчас?

Если скорость ответа на сообщение измеряется достоинством, то сейчас мое достоинство на уровне нуля.

Сейчас.

Я одеваюсь так быстро, будто пытаюсь сбежать от пожара.

* * *

Я сижу за углом дома Джесмин и смотрю, как капли дождя барабанят по ветровому стеклу и стекают ручейками, заставляя свет уличных фонарей вспыхивать оранжевым, как будто смотришь на них сквозь слезы.

Я замечаю ее, бегущую в шлепанцах на босу ногу, с курткой, накинутой на голову. Открываю пассажирскую дверь, и она запрыгивает внутрь. Салон наполняется ароматом жимолости, который обжигает меня грустью. Джесмин одета для сна, в майку и леггинсы, волосы небрежно собраны в хвост.

Мы молчим. Я завожу машину и направляю струю теплого воздуха из обогревателя на Джесмин, но не включаю фар и не еду. Она смотрит перед собой и растирает руки.

– Итак… – Наверняка заметно, что я старательно тяну время, пока не придумаю, что сказать получше.

– Итак? – Она дрожит.

– Я толком не знаю, что нужно делать. – Мне кажется, что она молчит очень долго.

– Я рада, что ты не отправишься в тюрьму.

– Я тоже. – Я крепко сжимаю руль. – Слушай. Прости меня. Я был неправ. В том, что сделал. В том, что сказал. В том, как вел себя.

Она глубоко вдыхает и выдыхает.

– Карвер, я хочу, чтобы ты сказал мне прямо сейчас. Если мы снова станем друзьями, между нами будут странности?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, будешь ли ты постоянно сравнивать себя с Эли или кем-то еще? Будешь сравнивать то, что у нас сейчас, с тем, что у меня было с Эли?

– Нет. – И я лгу, потому что это выше моих сил. Но я чувствую себя достаточно сильным, чтобы скрыть то, что происходит в моей душе. И для нее никакой разницы не будет. Я предпочитаю переживать такую боль, скрывая это от нее, а не боль от ее отсутствия.

Она протягивает руку к обогревателю и направляет средний воздушный клапан на себя.

– Я все еще пытаюсь разобраться в своих чувствах.

– Я знаю.

– И я не уверена, что когда-либо буду испытывать к тебе то же, что ты ко мне. Если ты не сможешь жить, зная это, лучше скажи мне сразу.

Я слушаю ее, и у меня такое ощущение, будто мое сердце проталкивают через одну из этих формочек из «Play-Doh», но я все равно киваю и говорю:

– Все нормально.

Потому что так и есть. Лучше так, чем без Джесмин.

– Никаких странностей.

Я киваю.

– Никакой драмы.

Я снова киваю. Проходит несколько секунд.

– Эли был очень классным, – говорю я тихо.

– Да. Был, – шепчет она. Она тянется ко мне, и мы неловко обнимаемся.

– Это отстой, – говорит она. – Выходи.

Мы стоим у капота машины и бесконечно долго обнимаемся под проливным дождем. Теперь от нее пахнет влажной росистой жимолость. Зелень снова пробивается и зеленеет.

Мы разрываем объятия и садимся в машину. Я выкручиваю печку на полную мощность, и мы растираем и согреваем руки перед вентиляторами. Она поднимает босую ногу к вентилятору на своей стороне. Нам весело и легко. Потихоньку согреваясь, мы успокаиваемся.

– Когда мы не разговаривали и не гуляли, я чувствовал себя, как Пляж в Ноябре, – говорю я.

– А я как Разорванная Песня.

Я вопросительно поднимаю голову.

– Когда мы не разговаривали, я выходила на пробежки по Харпет Ривер Гринуэй, потому что они всегда помогали мне избавиться от всех переживаний. В один из вечеров после особенно плохой практики я пошла на пробежку и увидела маленькие клочки бумаги, разбросанные по тропе. Я подняла один, и на нем, как мне показалось, были стихи. Я стала поднимать клочки и собирать вместе, как пазл. Это оказалась песня, которую кто-то разорвал.

– Черт, прямо мусор по-нэшвилльски.

– Вот-вот. Думая о том, что эта песня, в которую кто-то вложил свое сердце, разорвана и забыта на земле, я очень расстроилась. Так что Разорванная Песня.

– Я, возможно, это украду.

– Вперед.

– Так песня была хорошая?

Джесмин начинает смеяться так сильно, что не может говорить, а по ее лицу катятся слезы.

– Нет, – говорит она.

Я смеюсь вместе с ней.

Когда мы перестаем смеяться, она снова мрачнеет и говорит:

– Помнишь, как все было сопливо-зеленым? Когда мы расстались, все было черно-синим. До сих пор не тот цвет.

– Ты туда доберешься. Доберемся вместе.

– Мы еще сможем быть Потной Командой даже в прохладную погоду?

– Думаю, да.

– Я тоже.

Мы слушаем, как дождь барабанит по крыше машины, а между нами устанавливается шелковистое затишье. Оно опускается на мое сердце, как один из тех дней, когда температура настолько идеальна, что ты не чувствуешь собственной кожи, выходя на улицу.

Наконец Джесмин поворачивается ко мне, собираясь что-то сказать. Ее лицо освещено прозрачным оранжевым отблеском уличного фонаря и выглядит так, будто свет исходит от нее.

Я уже знаю, что отвечу согласием на все ее просьбы, потому нет для меня ничего более важного, чем сказать ей да.

– Хочешь поехать в завтра в школу вместе? – спрашивает она.

Да.

Глава 44

Иногда, когда я бываю на природе, я представляю, какие покой и идиллия царили до появления людей. Неподвижность настолько глубока, что это просто нужно видеть. Вот что я чувствую, сидя напротив доктора Мендеса. Мое состояние настолько напоминает счастье, что я просто улыбаюсь – большего и не надо.

Доктор Мендес улыбается в ответ.

– Похоже, у тебя сегодня все хорошо.

Я наклоняюсь вперед с опущенной головой, а затем поднимаю взгляд на доктора Мендеса.

– Могу я рассказать вам историю?

Он кладет локти на колени и молитвенно складывает руки.

– Пожалуйста.

Я заговорил об этом, но еще не знаю точно, что именно хочу сказать. Я тру ладони одну о другую. Потираю рот и нос. Смотрю на пол и жую щеки изнутри.

– Простите, – шепчу я.

– Не торопись, – говорит доктор Мендес.

– Первого августа Карвер Бриггс расставлял книги в магазине, в котором он работал. Трое его друзей, Марс Эдвардс, Блейк Ллойд и Эли Бауэр, были в кино и должны были с ним встретиться. Они собирались купить молочные коктейли и традиционно погулять по парку. – Я сильно сглатываю и, дрожа, делаю вдох. – Они были друзьями с восьмого класса.

Горло начинает сжиматься. Я кашляю и жду, когда полегчает.

– Он знал, что они скоро меня… его… заберут, но ему не терпелось. Так что он написал им: «Вы где, парни? Ответьте».

Я начинаю дрожать, глаза заволакивают слезы. Доктор Мендес сидит абсолютно неподвижно. Я жду, пока слезы перестанут течь, набираю воздуха и продолжаю дрожащим, но при этом почему-то очень громким голосом.

– Чуть позже он узнает, что они… эм… погибли в автокатастрофе, произошедшей примерно в то время, когда он им написал. Марсу, если быть точным. Он писал Марсу, который вел машину, потому что знал, что тот ответит именно так, как его просят. Даже несмотря на то, что Марс был за рулем. И он знал, что Марс за рулем.

Я пытаюсь отдышаться после еще одной порции слез. Руки ходят ходуном, и я сжимаю их в кулаки.

– И Карвер думает, что именно из-за его сообщения Марсу случилась авария, но не вполне уверен в этом. А в чем он уверен, так это в том, что он не хотел причинить им вред. Никогда. Никогда. Если бы он знал, что произойдет, он никогда бы этого не сделал. И ему очень жаль. – Я колеблюсь. – Мне очень жаль.

Я больше не могу контролировать себя и начинаю судорожно рыдать. Я наклоняюсь вперед так сильно, что доктор Мендес, наверное, видит только мою макушку. Я закрываю лицо руками и плачу так минуту или две – и это так приятно, как будто плачешь во сне. Доктор Мендес наклоняется и придвигает ко мне коробку с салфетками. Я беру одну, вытираю глаза и комкаю ее в руке.

Наконец я снова выпрямляюсь и без сил откидываюсь в кресле. Смеюсь сквозь слезы.

– Простите. Как ребенок.

У доктора Мендеса серьезное лицо. Он качает головой.

– Нет.

Он тоже откидывается на спинку кресла и барабанит пальцем по губам, глядя куда-то мимо меня. Начинает что-то говорить, но прерывается. Теперь он смотрит прямо на меня, и я никогда не видел у него настолько пронзительного взгляда.

– Теперь я хочу рассказать тебе историю, – говорит он мягко, словно спрашивая разрешения. – Обычно я этого не делаю, но сейчас чувствую, что должен.

Я повторяю его же жест «вперед». Он улыбается, когда узнает его. Я вижу легкую дрожь на его губах.

– Когда я учился в средней школе, у меня был близкий друг по имени Рубен Ортега. В общем, как-то вечером мы собирались погулять, но из-за чего-то поругались. Сейчас я даже и не могу вспомнить, из-за чего. Из-за глупости. Из-за чего-то незначительного. Мы разошлись. Я остался дома, а он отправился через мост на вечеринку Хуареса.

Доктор Мендес встряхивает головой и прикладывает палец к губам, будто стараясь не дать себе говорить. Но, откашлявшись, он продолжает мрачным голосом:

– На следующий день Рубена нет в школе. Я жду, пока он появится, но он не приходит. Я звоню ему после школы – ничего. А потом я узнаю, что его нашли в переулке за каким-то баром, сильно избитого, еле живого. Он еще держится некоторое время с помощью медицинских аппаратов. Но потом…

Одинокая слеза стекает по щеке доктора Мендеса.

– Прости. Для меня это до сих пор тяжело. – Его голос прерывается. Он снимает очки в оправе синего цвета и сжимает переносицу.

Я двигаю коробку с салфетками к нему. Мы смеемся.

– Спасибо, доктор, – говорит он, потом вздыхает и снова надевает очки. – В глубине души я знал, что это я убил Рубена. Если бы я только проглотил свою гордость и не ссорился с ним. Если бы только я не дал ему пойти. Если бы только… Если бы только… Я смотрел на луну и видел лицо Рубена. Я смотрел на облака – и видел палец, указывающий на меня.

– Парейдолия?

– Парейдолия.

– Из всех психотерапевтов мира мне достался тот, который понимает меня лучше всех, – тихо говорю я.

– Тебе задолжали немного удачи.

– Поэтому и нужны были истории?

– Благодаря историям, в которых я удален из уравнения, я смог закрыть твою рану, чтобы излечить тебя. Мир, судьба жестоки и непредсказуемы. События происходят из-за множества причин. Но события происходят и без причин. Нести бремя прихотей вселенной – это слишком для любого человека. И это несправедливо по отношению к тебе.

– То есть для меня еще не все потеряно, да?

– Ты не в конце путешествия, а в его начале. Ты сейчас там, откуда начинает большинство людей, которые потеряли любимого или любимых. Ты проделал работу для правильного понимания этой трагедии и своей роли в ней, но лечение на этом не закончено. Ты уничтожил инфекцию в ране, так что теперь она может зажить.

– Я надеюсь, что когда-нибудь снова почувствую себя полностью здоровым.

Покрасневшие от слез глаза доктора Мендеса сверкают.

– Не почувствуешь. И в то же время почувствуешь. Я иногда вспоминаю улыбку Рубена, чувствую запах одеколона, напоминающий мне о нем, – как и многие подростки, он выливал его на себя слишком много. И когда накатывают такие воспоминания, я чувствую боль. И ты почувствуешь. Но впереди у тебя достаточно насыщенная и долгая жизнь, чтобы перетерпеть эту боль и двигаться дальше.

Проходит некоторое время.

– Могу я вам кое-что рассказать? – спрашиваю я.

– Конечно.

Я рассказываю ему, что собираюсь провести день прощания вместе со своими родителями. Правда, это, скорее, будет приветственный день. Чтобы они могли услышать мою историю. Чтобы я мог открыть им всего себя, спрятавшегося за беспричинно воздвигнутыми мной самим стенами.

Рассказываю ему про свою веру в то, что мы сами – истории, состоящие из дыхания, крови и воспоминаний, и что некоторые истории никогда полностью не заканчиваются.

Рассказываю ему о своей надежде на то, что после смерти наступит день, когда ветер вдохнет жизнь в наши истории и они пробудятся ото сна, что напишу лучшую историю, какую только смогу. Такую, которая эхом прозвучит в бездне вечности хотя бы ненадолго.

Рассказываю ему о надежде когда-нибудь снова увидеть своих друзей.

Я рассказываю ему, как я надеюсь.

Глава 45

Хотя двое подруг-танцовщиц стоят рядом с Адейр, когда мы проходим мимо по покрытой листьями стоянке, я все равно останавливаюсь на мгновение, чтобы она меня заметила. Скорее, предлагаю себя. Мне нечего ей сказать. Я просто хочу дать ей возможность сказать то, что ей нужно сказать. Мало того что ты отнял у меня брата, ты еще разрушил брак моих родителей. Мало того что Эли мертв, я должна еще и видеть тебя с его девушкой. Мало того что ты не попал в тюрьму, так я еще должна смотреть на тебя каждый день!

Теперь, как мне кажется, я могу это принять. Результат ли это бесед с доктором Мендесом или действия таблеток, или того и другого, но панических атак у меня не было уже давно. Я могу впитать все, что она испытывает по отношению ко мне, и выжить. И если это принесет ей комфорт или успокоение, я хочу, чтобы она его получила. Я пытаюсь сказать ей это выражением своего лица.

Но она смотрит мимо меня и в то же время сверлит меня взглядом. Взгляд ее серых глаз горяч и тяжел, как лихорадка. Лихорадка, от которой ты уже никогда полностью не оправишься. Такая, которая уносит часть тебя и никогда не возвращает. Такая, которую ты не можешь полностью пережить.

По крайнем мере я это понимаю.

Глава 46

Джесмин внезапно перестает играть и вскакивает, издав победный возглас и ошеломленно глядя на меня.

– Что? – Я откладываю ноутбук с почти законченным сочинением для поступления в колледж и выскальзываю из-под пианино, чтобы увидеть ее, кричащую и прыгающую от радости.

Она сияет и хватает мою руку.

– Я наконец-то увидела синий цвет! Правильный синий!

И мы принимаемся кричать и прыгать вместе, а когда успокаиваемся и восстанавливаем дыхание, я говорю:

– На сегодня уже хватит упражняться. Время для острого тыквенно-молочного коктейля.

Мы берем коктейли с собой в Сентенниал-парк и пьем их, сидя на заднем откидном борту пикапа Джесмин, слушая Диэрли через открытые окна, разговаривая и смеясь. Мы заворачиваемся в одеяло Джесмин для наблюдения за звездами, спасаясь от холода затухающих осенних сумерек – фиолетовых, как заживающий синяк, – и смотрим, как последние листья на деревьях один за другим по спирали падают на землю.

Глава 47

Я стою в очереди в супермаркете, чтобы купить колу, когда вспоминаю, как однажды мы – Соусная Команда – говорили о том, насколько смешно было бы поздравлять людей не с тем, что у них будет ребенок, а с тем, что у них был секс. Родила ребенка? Неплохо! Ты занимался сексом! Поздравляю с уймой классного секса! Люди в церкви и на работе будут говорить это вам.

И я начинаю смеяться прямо в очереди так же, как смеялся тогда.

Так же, как смеялся много раз.

В некоторые дни – хорошие дни – мои друзья меня так навещают.

Глава 48

Когда Джорджия открывает дверь, голос ее словно лучится солнцем.

– Привет! – Я слышу, как сестра с кем-то говорит. – Карвер! – зовет она.

Сейчас довольно поздно и должен был выпасть снег, так что я никого не жду, но все же откладываю книгу и иду к двери.

– Ну что, долгие у вас рождественские каникулы в университете Теннесси? – спрашивает Джесмин Джорджию, пока я выруливаю из-за угла.

– Я свободна до первой недели января, – отвечает Джорджия.

Лицо Джесмин светлеет, когда она замечает меня.

– Привет!

– Привет! Ты что тут делаешь?

– Сюприз. Надевай ботинки и пальто. Мы идем в парк Перси Уорнер.

– А?

Она меня подгоняет жестом.

– Не задавай вопросов. Поторопись.

Я подчиняюсь.

Джорджия хочет непременно обнять Джесмин перед уходом.

– Развлекайтесь, дети. Не делайте ничего такого, чего не делала бы я.

– Хорошо, – обещаю я. – Постараемся не просыпаться до одиннадцати утра или не принимать душ, пока мы в Перси Уорнер.

– Ох, ладно, – говорит Джорджия. – Ну что, Карвер, продемонстрируем класс? Прямо перед Джесмин? Да? – Она засовывает мизинец себе в рот. – Мне придется применять силу?

– Блин, не надо! – Я пытаюсь проскользнуть в дверь, чтобы спуститься по ступенькам, но Джесмин, хихикая, сжимает меня в медвежьих объятиях, пришпиливая мои руки к бокам, пока я пытаюсь закрыть уши. Хотя, если честно, мне так приятно это ее объятие, что я особо и не пытаюсь высвободиться.

Джорджия делает рывок вперед и попадает обслюнявленным мизинцем точно в мое левое ухо, хотя я бешено кричу и трясу головой. А потом в правое ухо.

– С тебя хватит?

– Да, мерзкая ты дуреха.

И еще раз в левое ухо.

– Хорошо. Теперь полный порядок.

Джесмин меня отпускает. Я вытираю уши рукавом.

– Противная Джорджия.

Джесмин с Джорджией хлопают друг друга по поднятым вверх ладоням, и мы с Джесмин уходим.

Воздух блестит, как жидкое серебро, а жесткий ветер приносит чистый острый аромат далекого снега и горящего дерева. Мое дыхание вырывается облачками пара в оранжевом свете уличных фонарей.

– Ты собираешь мне рассказать, для чего этот таинственный поход?

Выражение лица Джесмин слишком загадочно, на нем ни малейшей подсказки.

– Увидишь.

– Жалко, что тебя не будет все каникулы.

– Мне тоже, но поездка к бабушке – это здорово. У нас будет достаточно времени для встреч, когда я вернусь.

Мы приходим в парк, и Джесмин ведет меня подальше от фонарей на темную поляну. Сухая трава хрустит под нашими ногами. Мы останавливаемся в центре.

– Вот и сюрприз. – Джесмин смотрит ввысь.

Я делаю то же самое. В небе быстро плывут низкие облака, окрашенные в нежный оранжево-серебристо-розовый цвет, предвещающий снег. Вдалеке облака черные. То тут то там в небольших просветах на небе сияют звезды и снова исчезают в облаках.

– Что? – спрашиваю я.

– Это цвет твоего голоса, – шепчет Джесмин. – Зимние ночные облака.

– Ты говорила…

– Я шутила. Я тебя слышу в таком цвете. Проще показать, чем пытаться описать его.

Мы пристально наблюдаем за движением огромных облаков. Ветер тихо гудит в голых ветвях деревьев, окружающих нас. Я бросаю взгляд на Джесмин. У нее в глазах удивление, как при проведении священного обряда. Она перехватывает мой взгляд, заметив, что я смотрю на нее. Тогда я снова смотрю в небо.

Потом я ощущаю, как что-то легко касается моей руки, опускаю взгляд и вижу – мизинец Джесмин зацепил мой. Глаза ее устремлены в небо, но на лице блуждает легкая улыбка. Она медленно перебирает пальцами по моей руке, словно играя на пианино, словно создавая синюю музыку – правильную синюю музыку, – пока наши пальцы тесно не переплетаются.

Мое сердце бьется быстро и так же легко, как летят облака, уносимые ветром. На мгновение я обретаю дар Джесмин, и мое тело поет новый гимн в цветах и оттенках, даже названий которых я не знаю.

Мы долго держимся за руки и смотрим в краснеющее небо, как будто зачитываем страницу, позволяя миру шептать нам в уши.